Глава 5

Оскар нанял двух медсестёр и санитаров для ухода за Томом. Не самому же ему возиться с малолетним идиотом. Том всё время спал или просто лежал с закрытыми глазами. Линнет готовила еду и для него, приносила ему, но Том не ел. Медработники сказали, что, если он не начнёт принимать пищу, придётся вводить зондовое питание. - Вводите, - отмахнулся Оскар. - Месье Шулейман, зондовое питание – это крайняя мера, - осторожно сказала медсестра. – Возможно, вы сможете убедить Тома поесть. - Я? – Оскар поднял к ней удивлённый и искренне недовольный взгляд. – Я похож на няньку? Я вас нанял, чтобы вы обеспечивали его выздоровление, вы его и кормите. - Но, месье Шулейман, вы его опекун, вас он знает лучше… - Нет, - отсёк Оскар. – Сразу вставляйте ему зонд – хоть в глотку, хоть в задницу. Но на четвёртый день отказа мальчишки от еды он сам принёс ему обед. - Ешь, - Шулейман поставил пиалу на тумбочку и сел на край кровати. Том не пошевелился, глаза не открыл. - Сядь и ешь, - неласково приказал Оскар. – Я с тобой нянькаться не собираюсь. Он потряс мальчишку за плечо, чтобы убедиться, что тот не спит. Том всё-таки открыл глаза, посмотрел на него мутным взглядом. - Тебе же хуже, если не поешь, - продолжил Шулейман внушение. – Знаешь, что такое зондовое кормление, как оно происходит? Том слабо, едва заметно качнул головой. - Зонд вводится через нос в пищевод либо же сразу в желудок. В твоём случае будет в желудок, поскольку ты постоянно лежишь, - поведал Оскар. – Иногда медики промахиваются и вводят зонд в дыхательные пути, в таком случае, если понять ошибку не удаётся до начала кормления, происходит удушье. Попадание пищи в дыхательные пути провоцирует аспирационную пневмонию… У Тома дрогнули ресницы. Неприятно ему. Страшно. То-то же. - Где мой папа? – совсем тихим, слабым голосом спросил он. - Поешь – и отвечу, - Шулейман опустил ложку в пиалу и выжидательно смотрел на мальчишку. Том чуть приподнялся и опустился обратно. У него сил нет совсем. Закатив глаза, Оскар усадил его и наполнил ложку тыквенным крем-супом с волокнами куриного мяса. - Ешь, - он поднёс ложку к губам мальчишки. Том свёл глаза, сфокусировав взгляд на ложке, и медленно приоткрыл рот. Шулейман влил в него суп. - Глотай. Но сначала прожуй, там есть мясо. Том прожевал, медленно двигая челюстями, проглотил. - Где мой папа? - Ты ещё не доел, - напомнил Оскар и наполнил вторую ложку. Том уже без команды открыл рот. Таким образом Шулейман скормил ему всю порцию и бросил ложку в пустую пиалу. - Я хочу к папе… - Том лёг обратно на подушку. – Где мой папа?.. - На кладбище, - ответил Оскар и встал. Болезненные глаза мальчишки широко раскрылись, взгляд прояснился. - Тшшш, - Шулейман одной рукой прижал его к постели. – Без истерик. Том несколько секунд напряжённо смотрел на него и выговорил: - Зачем ты мне врёшь? Папа жив… Где мой папа? Том был слишком слаб, чтобы срываться. Ужин Оскар снова принёс ему лично. Ситуация повторилась: «Ешь» - молчание и бездействие, «Ешь» - Том продолжал лежать, смотрел неосмысленным взглядом, «Чёрт с тобой» - и покормил его. Три дня Шулейман кормил его с ложечки – всячески демонстрировал и выказывал своё недовольство, но кормил, пока мальчишка не окреп достаточно, чтобы вспомнить, что ему нужно питаться и делать это самостоятельно. В общей сложности Тому потребовалось десять дней на восстановление. Медики постановили, что его показатели и анализы пришли в норму, но курс антибиотиков нужно пропить до конца, осталось четыре дня. Оскар и без них это знал. - Где мой папа? – Том не уставал спрашивать и проситься. – Я хочу к папе… Папа звонил? Ты сказал, что я в порядке? Он будет переживать… Из спальни Том выходил только в туалет, не ходил ни на кухню, ни в другие комнаты. Эта квартира ему чужая. Эта комната, в которой спал и жил – чужая, она совсем не похожа на его комнату дома, в ней нет ни одной его вещи, ни одной игрушки. Она взрослая и холодная. После его выздоровления Оскар перестал к нему заходить, Том остался совсем один. Один сидел часы напролёт, просто сидел на кровати, потому что больше ему здесь нечем заняться. От беспросветного одиночества и скуки Том начал играть с подушкой, детская фантазия ведь безгранична. Разговаривал с ней как с мягкой игрушкой и только в эти минуты улыбался. Том повесил на шкаф купленную для папы одежду, поставил к нему туфли. Это его папа. - Папа, я здоров, не переживай. Я вернусь домой, - Том начал разговаривать с «отцовской фигурой». – Я скучаю по своим игрушкам… Жаль, что их нет, мы бы могли поиграть. Там же, на полу около шкафа, он и лёг спать, свернувшись калачиком. Днём тоже ложился. Рядом с папой лучше. Одним вечером его в таком виде обнаружил Шулейман – и увидел чучело на шкафу. Так… Это уже не звоночек, а сирена, что мальчишка несколько помутился рассудком. Как минимум несколько. - Подъём, - Оскар без прелюдий вздёрнул его на ноги и усадил на кровать, сел рядом и пощёлкал пальцами перед его носом. – Смотри на меня. Том удивлённо расширил глаза, но послушно смотрел и не дёргался. - Как тебя зовут? – задал вопрос Шулейман. - Том Каулиц… - Том не понимал, зачем его спрашивают, но ответил. - А меня? - Оскар… - Какое сегодня число? - А… - Том растерянно повернул голову к окну, за которым сгущались сумерки, и обратно к Оскару. – Сейчас ноябрь? - Ты спрашиваешь? – спросил Шулейман, цепким взглядом следя за его лицом. - Я думаю, что сейчас ноябрь... – кивнул Том. - А число какое сегодня? - Я не знаю, у меня нет календаря. Оскар достал из кармана телефон и открыл календарь, показал мальчишке: - Ты согласен с этой датой? Том посмотрел в календарь и вновь кивнул: - Да. А что? - Ничего. Проверяю тебя. Не забивай голову. Шулейман убрал телефон и продолжил опрос: - Где твой папа? - Мой папа… - Том посмотрел по сторонам, не закончив фразу. - Твой папа здесь? Это он? – Оскар указал на инсталляцию на шкафу. Том молчал. По его лицу, по глазам похоже, что он не намеренно что-то скрывает. Он не может ответить. В нём борется адекватность с зачинающимся безумием. - Твой папа умер, - сказал Шулейман. Том распахнул глаза и следом покачал головой: - Нет, он жив. - Он умер. Его застрелили. - Нет. - Да. Тебе придётся это признать и принять. - Нет. Том отодвинулся от Оскара, который говорил неправильные, неприятные вещи. Глядел на него исподлобья. Папа жив. Папа дома – и здесь. - Я это забираю, - чётко сказал Шулейман и подошёл к шкафу. - Нет! – крикнул Том, подскочив с кровати. – Не трогай! Это для папы! - Твоего папы больше нет, - ответил ему Оскар и снял вешалку со свитером и шарфом. Том бросился к нему, попытался вырвать из его рук вешалку. - Нет, отдай! Не трогай! – силы вообще не равны, но Том маленьким диким зверьком кидался на Оскара. Шулейман одной рукой отпихнул его от себя, так, что Том едва на ногах устоял. - Нет, пожалуйста! – Том расплакался, видя, как Оскар разрушает папу. Упал на колени и, бессильно опустившись на пятки, уткнулся лицом в ладони, вздрагивая худенькими плечами в рыданиях. Пора, определённо пора. Пока мальчишка в клуб опасных для окружающих не записался. Шулейман унёс снятые со шкафа вещи и вернулся со стаканом воды. - Выпей, - он раскрыл перед Томом ладонь с одинокой пилюлей. Том взглянул на него снизу заплаканными глазами, не торопясь исполнить указание. - Отдай папины вещи, - через паузу выдвинул он условие. - Отдам. Но сначала выпей. Том положил пилюлю в рот и запил водой. - Рот открой. Подними язык, - приказал Шулейман, проверяя, чтобы мальчишка действительно проглотил лекарство. Проглотил. В течении часа он гарантированно успокоится. Идея Оскара проста – зачем страдать и носиться с мальчишкой, если можно посадить его на медикаменты, которые не позволят ему чудить? Воистину, знание фармакологии – нужная для жизни вещь. - Отдай папины вещи, - сказал Том, отдав стакан. – Ты обещал. Эффективнее отучать постепенно. Шулейман принёс ему вещи, но с одним условием: - Не вещай их, а положи, - он указал место, куда мальчишка должен сложить одежду и аксессуары. Том проследил его жест, вновь зыркал исподлобья, не повиновался сиюминутно. - Сложи их. Или я их унесу, - Оскар поставил ему ультиматум. Том всё же медленно встал, неумело сложил свитер, искоса поглядывая на Оскара. - Продолжай, - указал Шулейман, когда Том остановился, справившись с первым предметом одежды. Сложив всё, как было сказано, Том сверху положил перчатки, рядом поставил туфли и повернулся к Оскару. Препарат уже начинал действовать – медленно и неотвратимо, но он этого не знал. На похвалу Оскар не расщедрился. Вместо того предупредил: - Если я снова увижу «чучело» на шкафу, эти вещи отправятся в помойку. Понял? Том кивнул, потупил взгляд, спрятав глаза за ресницами. Бледный, несчастный. - Переоденься. Ты опять ходишь в одном и том же, - велел Шулейман, прежде чем выйти из комнаты. Пройдя по квартире, он взял ключи от машины и бросил домработнице: - Я уезжаю до завтра. Присматривай за Томом. Если я вернусь и обнаружу труп или он снова сбежит, я спрошу с тебя. - Но, Оскар, у меня нет детей и педагогического опыта, я не умею обращаться с детьми, - осторожно попыталась возразить Линнет. - Меня должны волновать твои отговорки? – Шулейман посмотрел на неё. – Вызови няню, если не будешь справляться, счёт передашь мне. Мне без разницы, как именно ты будешь за ним присматривать. Его ждёт ночной клуб с друзьями, которых совсем забросил из-за проблемного мальчишки, потом поедет в Канны. А дальше – как пойдёт. Пошло отлично – пьянка-гулянка, очередная модель в его постели и никаких детей.

***

- Выпей, - Шулейман положил таблетку перед Томом, который сидел напротив за кухонным столом. Том посмотрел на таблетку и поднял к нему взгляд. - Что это? - Витамины. У тебя плохие анализы. - Я не был в больнице, я ничего не сдавал… - проговорил Том. - Ты был в больнице. Забыл? Пей давай. Или хочешь болеть? Болеть плохо, никто не хочет болеть. Том выпил предложенное ему лекарство. Обмануть ребёнка легко, особенно такого не видевшего жизни, как он. Оскар выбрал для него тяжёлые транквилизаторы – чтобы наверняка. В чём в чём, а в психиатрической фарме он разбирался – ради неё и пошёл учиться на психиатра – и ради того, чтобы отстал папа, твердивший, что надо не жизнь прожигать, а учиться. Том сидел на кровати и отсутствующим взглядом смотрел перед собой. Если ему говорили идти есть – шёл, отправляли мыться – мылся, говорили поменять одежду – менял. Как послушный манекен. А сам никакой инициативы не проявлял, сидел, стоял, смотрел в одну точку. Препарат глушил намертво. Даже мысли выключал. Тишина, в которой сидел в спальне, поселилась и в голове. В комнату зашла Дами – ротвейлер Оскара, которую по совету психотерапевта Пальтиэль купил ему в двенадцать лет в надежде на то, что забота о живом существе пробудит в сыне положительные человеческие качества, ответственность. - Собачка… - вяло ворочающимся языком сказал Том. Они до сих пор не встречались в огромной квартире. Том протянул к собаке руку, но она не поднялась достаточно, ушла в сторону. Дами просканировала его взглядом, принюхалась и сама подошла, ткнулась мордой в бедро Тома. - Собачка… Пальцы коснулись гладкой шерсти, но ничего не почувствовали. Тёплая и… И?.. А ведь впервые гладил собаку, должен быть восторг. Но ничего. - Собачка... Тело тяжёлое, веки тоже. В голове глухая вата. Вновь захотелось спать, хотя недавно проснулся. Или давно? День, ночь за окном… Они проходили мимо, проскальзывали за спиной. Теперь Том при всём желании не смог бы ответить, какое сегодня число. Это неважно. Что такое вообще числа?.. Том не засыпал всякий раз, когда ложился, но дремал большую часть дня, остальное время смотрел в стену. Или в окно, за которым ничего не замечал, там картинка плоская, как на холсте. Оскару больше ничего не мешало, он без зазрений совести погрузился в свою прежнюю, лучшую жизнь – пил коньяк литрами, отрывался с друзьями и трахал красоток. И раз в сутки выдавал мальчишке волшебную пилюлю. До слуха доносились звуки, каких Том никогда прежде не слышал – звуки разнузданного секса, - но его и это не трогало. А как понять, когда ложиться спать, если бодрости больше не существует? Как встать, если тело свинцовое, импульсы вязнут, не достигая конечностей? А зачем ему вставать?.. Забыл. В коридоре Том столкнулся с красивой брюнеткой, на которой из одежды лишь кружевное бельё. Она не смутила, не вызвала интереса, Том лишь посмотрел на неё плывущим взглядом. - Нравится? Я бы вызвал и для тебя кого-нибудь, но тебе по закону ещё нельзя, - усмехнулся полуголый Оскар, привалившись к дверному косяку своей спальни, из которой ему в спину лился свет. Том перевёл отсутствующий взгляд к нему. - Я… забыл, куда шёл… - На кухню? – предположил Шулейман, приподняв брови. - Зачем на кухню?.. – Том смотрел на него, а взгляд не фокусировался. Будто со стороны он слышал свой заторможенный, текучий голос. Но и это тоже не имело значения. Он разговаривал иначе? А зачем говорить быстро?.. - Не знаю, - Оскар пожал плечами и достал из пачки сигарету. – Поесть, попить воды? В туалет? Если последнее, то поторопись. Не вздумай мне тут обоссаться. Том попытался понять, хочется ли ему есть, пить, в туалет. Вроде бы нет. Тогда зачем и куда он шёл?.. - А кто этот симпатичный мальчик? – девушка повисла на Томе, закинув руку ему на плечи. - Не трогай его, он заразный, - сказал ей Шулейман. - Чем я болею?.. – спросил Том. - Забей, ты всё равно таких слов не знаешь, - Оскар махнул рукой и прикурил. Парочка вернулась в спальню. Том смотрел в закрытую дверь, немного покачивался на месте всем телом. Папа… У него есть папа… А где папа?.. Папа лежал на полу и не дышал… Том помнит это… Или этого не было? Приснилось?.. А где папа?.. А почему он здесь?.. Том повёл взглядом по помещению. А куда он шёл? Чего хотел? Хотел же чего-то, раз вышел. Как вспомнить?.. Не вспомнить… Мозги – вата и вязкость. Папа… Почему это важно?.. Важно ли?.. Папа… мёртв? Где папа?.. Том пришёл на кухню. Не хотел пить – жажда ушла вместе с остальными чувствами. Но, наверное, хотел, раз вышел из комнаты. Вода не имела вкуса. Не как вода – как ничто. В спальню Том не вернулся. Забыл, что нужно. Там, внутри, билась душа под стеклянным куполом, но ей отрезали все каналы связи с реальностью. Иногда у Тома проскальзывала мысль, что его состояние ненормально, раньше так не было. Но она увязала и растворялась в вате, в болоте вялотекущего сознания. Ночь за окном ненастоящая. Всё стало ненастоящим. Безразлично. У него есть папа… У него есть дом, другой дом, свой, где-то там в другой жизни, в другом измерении. Он за толстым стеклом, как в витрине, немой и безучастный. Оловянный солдатик из плоти и крови. Лишь глазные яблоки вяло вращаются. - Где мой папа?.. – спросил Том. - А, точно, - Шулейман поднял к нему взгляд, оторвавшись от планшета. – Я же хотел тебя отвезти. Собирайся. Оскар встал из-за стола, а Том остался сидеть. Для него это слишком сложная задача – пойти в другую комнату и переодеться. Ему нужно видеть цель, чтобы с ней взаимодействовать. Быстро смекнув, в чём проблема, Шулейман зацепил Тома за локоть и повёл в спальню. - Переоденься, - напомнил он, оставив мальчишку у шкафа, и беспардонно завалился на его кровать. Переодеться… Нужно снять одежду. Том снял майку и открыл дверцы шкафа. - Оденься потеплее, - подсказал Оскар. – Там ветрено. Одеться потеплее – значит в более плотную одежду… Том мог мыслить лишь в самых простых категориях, на большее не хватало парализованной психической энергии. Потратив на смену одежды не одну минуту, он опустил руки вдоль тела и завис, глядя в шкаф. Переодеться… Переоделся. А дальше что?.. Кажется, здесь был кто-то ещё… Шулейман хлопнул в ладоши, Том повернулся на резкий звук. - Иди обувайся, - указал ему Оскар. – Помнишь, где входная дверь? Том кивнул, но из кивка повёл головой влево, в отрицательный жест, и от этого простого движения его повело в сторону. - Не падай. Иди за мной, - Шулейман прошёл мимо него. Том сомнамбулой, без мыслей и чувств следуя заданной команде, пошёл за ним, обулся и вышел из квартиры, зашёл в лифт. Сев в машину, он после напоминания пристегнулся. В окно не смотрел – в окно смотрят те, кому интересно, кто чувствует, он как защёлкнул ремень безопасности слабыми руками, так взгляд и опустился к бардачку. Ехали долго. Том медленно, будто с усилием перевёл взгляд к окну, за которым проносилась смазанная каша, контуженный медикаментами разум не успевал фиксировать быстрые зрительные стимулы, и голова накренилась к стеклу, упёршись виском. Феликса похоронили не в Ницце и не в Морестеле. Проще и безопаснее было от тела избавиться, но Пальтиэль как человек верующий на это не пошёл и распорядился, чтобы убитого похоронили по правилам. Похороны провели быстро и тихо, Тома никто не позвал попрощаться с отцом, ему даже не сказали о похоронах. В его сознании папа одновременно жив и мёртв. Жив, потому что папа не может умереть, папа всегда должен быть рядом; мёртв, потому что видел его бездыханным в луже крови, прижимался к пробитой пулей груди, в которой больше не билось сердце, но… это неправда, приснилось, привиделось. Так не бывает в реальности, чтобы папа умер. Весь его мир – это папа. Без папы нет жизни. Феликс сделал всё для того, чтобы Том, его Томми, без него не умел, не мыслил себя. Папа… У него есть папа… Где?.. А куда они едут?.. Забыл… Или Оскар не говорил?.. А откуда взялся Оскар?.. Том посмотрел на него и понял, что и этого не помнит. Их знакомство увязло в вате. Это тоже неважно, не трогает. Они куда-то едут… Неважно… До места назначения они добрались на закате. На старом кладбище их встречали разве что призраки, и те незримые. Пусто. На земле опавшие, посеревшие, как и всё здесь, листья. Ветер лавирует между надгробиями. Шулейман вышел из машины, хлопнув дверцей, и этот звук громко, почти до эха, прозвучал в мёртвой тишине и увяз в открытом пространстве. Том ступил на землю. Вид кладбища должен пугать, Том никогда прежде не видел его вживую, но его взгляд, его лицо оставались безучастными. Он не слышал свою изолированную душу. - Туда, - указал Оскар и повёл его по кладбищу. – Не отставай. Если потеряешься, я тебя искать не стану. Том механически шёл, глядя в серую землю. Голова немного закружилась от мельтешения собственных ног, но поднять её не хватало воли. Шулейман обернулся и выругался, поскольку мальчишки за спиной не оказалось. Том, подкошенный слабостью тела и нарушением координации, накренился влево и упал, там и остался лежать на разлагающихся листьях. Потому что вставать нет смысла. Сквозь полузакрытые веки он смотрел на заваленный горизонт между серыми надгробиями. - Хочешь, чтобы у тебя почки совсем отвалились? Вставай, - Оскар взял его под руки и поставил на ноги. Том покачнулся, будто стебелёк на ветру, но устоял. Смотрел мимо Оскара, заторможенно моргал. Дальше Шулейман повёл его за руку, больно дёргал за хрупкое запястье. Том снова упал, на колени, не справившись с его силой. - Я тебя больше поднимать не буду, - Шулейман встал над ним, скрестив руки на груди. – Сам вставай. Том медленно, нетвёрдо поднялся. Оскар остановился перед нужной могилой. - Здесь похоронен твой папа, - проинформировал он, не изображая сострадание. Том мутным, пустым взглядом посмотрел на надгробие, на котором написано «Феликс Йенс Каулиц». Даже без дат жизни. Просто полное имя на искусственно состаренной плите, чтобы не выделялась на полузаброшенном кладбище. Том смотрел на неё и не мог почувствовать то, что очень важно прожить. Смотрел, и из глубины поднимались те тёмные воспоминания – раненый папа, хрипящим голосом говорящий последние слова; бездыханный папа с навечно застывшим взглядом и он рядом, рыдающий, умоляющий ответить, перемазанный в его крови. То, что было на самом деле. Чувств нет. Но есть пустота – никакая, как сердце без пульса, засасывающая, как эта серая кладбищенская земля, в которую опускают каждый гроб. Это было на самом деле – папы больше нет. Нет больше дома, Том в него не вернётся. И мира больше нет, нет его мирка, который зиждился на папе. Ничего нет. Только эта серая плита без дат. Только пустота. - Я… сирота? – негромким, бесцветным голосом спросил Том. - Получается, что так, - отозвался Шулейман, что стоял в паре шагов от него и курил. – Как я уже говорил – тебе несказанно повезло. Если не будешь меня бесить, у тебя будет всё, о чём другие могут лишь мечтать. Мелкие хлопья пепла с сигареты планировали на землю, будто серый снег в навечно мёртвом мире после ядерной войны. Том смотрел, как они падают, и ощущал себя таким же неживым. Отрешённый взгляд. Пустота внутри. Том подумал, что, может быть, он плачет, просто не чувствует. Но нет. Под препаратами такой силы не плачут. Том не попрощался с папой. Видел его в последний раз… мёртвым, но не попрощался. Не верил. Кричал, плакал и просил не уводить его из дома, где вся его жизнь. Где папа. Папы больше нет. Нет мира. Смерть… Какое далёкое, бесконечно абстрактное слово. И какое близкое. Смерть уже сделала своё дело и отдыхает в холодной земле. Она здесь, можно услышать её дыхание. Это не ветер – это смерть мерно дышит во сне. Смерть – это пустота. Ничто на месте жизни, которая недавно была. Теперь Том понял. - Попрощайся, - порекомендовал Оскар, бросив окурок на землю. – Типа вредно для психики не прощаться. И закурил вторую, достал телефон, поскольку драма мальчишки его не интересовала. «Папа…». Том не знал, сказал вслух или нет. Губы онемели, тело онемело. Имя. Второе имя. Фамилия. Конец. Том не шевелился, только губы всё-таки разомкнулись. - Он умер… - выговорил очень тихо. – Это… правда… - Нет, ради тебя место на кладбище обустроили, - со скрытой иронией отозвался Шулейман, набивая текст на всплывающей клавиатуре. – Призраки, знаешь ли, не платят за место на кладбище. Хотя звучит как неплохой сериал «Мой отец мёртв, но мы по-прежнему разговариваем по ночам», - он усмехнулся и взглянул на Тома. – Но, как я уже говорил – это психиатрия, а не чудо папы, вернувшегося с того света. Том не реагировал. И не слышал. Вроде бы слышал слова – а смысл их ускользал. Весь, кроме одного – папы нет. Нигде нет. Том по-прежнему стоял напротив его могилы и медленно, тяжело моргал. Заливающийся в лёгкие воздух влажный, пахнет землёй, гниющими, такими же уже мёртвыми, как и всё здесь, листьями, и чьим-то горем. Теперь он знал, что это горе – его. Его горе холодное, стылое, как кладбищенская земля и могильные плиты, неосязаемое. Горе, которое тоже спит мёртвым сном. - Я сирота?.. - Я уже отвечал на данный вопрос, - сказал Оскар. – Ага, сирота с пропиской в моём пентхаусе. Всё, Совёнок, посмотрел, попрощался? – спросил нетерпеливо. Посмотрел, попрощался?.. Существует ли время, которого достаточно, чтобы навсегда проститься с единственным родным человеком, который вмещал в себе весь мир?.. У могилы Феликса они провели сорок минут, Том не попросил больше времени. На протяжении обратного пути он не произнёс ни слова. Как и по дороге на кладбище. Дома – теперь это его дом, только и по этому поводу ничего не чувствовал – Том скользнул по стенам безучастным взглядом. Его дом?.. Чужой дом, в котором он ест, спит, живёт. Значит – теперь он живёт здесь… Не временно. Навсегда. Том не плакал. Не страдал. Не спал этой ночью. Всю ночь он при свете просидел на краю заправленной кровати. Такой же огромной и чужой для него, как мир без папы. Неважно… А что важно? Как это – чувствовать?.. Начинал забывать. Не больно. Почему-то совсем не больно. Том существовал как неживой. Не больно. Том с удивлением, которого не ощущал и ничем не выражал, посмотрел на брусничную бусину крови на случайно проколотой коже. Не больно. Том взял нож и надавил, медленным движением разрезая плоть. Не больно… Надо же, совсем не больно… Пришедшему на кухню Шулейману первым делом бросился в глаза закапанный алым пол. Вторым – мальчишка за столом, у которого предплечья залиты кровью. Он с сосредоточенно-отрешённым видом пилил себя ножом для сыра. - Твою мать! Оскар бросился к нему, схватил за запястье, пачкая пальцы в вязкой, тёплой крови, и отнял нож. - Тебе жить надоело?! – рявкнул он на мальчишку. – Или ты себя комте[1] возомнил?! Том лишь поднял к нему отрешённый взгляд, в котором не угадывалось ни единой мысли. Посмотрел на своё запястье в захвате его сильной руки, будто до этого не чувствовал, что его схватили. - Руки подними! – Шулейман сам поднял его изрезанные руки. – Выше уровня сердца держи. Судя по количеству крови, тут произошёл локальный пиздец отдельно взятой бездумной тушки. Придушил бы идиота. Но сначала надо его спасти. В этот момент он совсем не думал о том, что если мальчишки не станет, то и его каторга закончится. Оскар потащил Тома в ванную. В клинику его нельзя, врачи настучат папе, а тот будет капать на мозги. Значит, сам справится – если дело не совсем труба. Открыв холодную воду, Шулейман засунул руки мальчишки под струю. Тот не шикнул, не дёрнулся. Стоял и смотрел, как розовая вода закручивается и убегает в слив. Едва Оскар отмыл его руки, из ран выступила новая кровь. Капля побежала по мокрой коже и упала на белоснежный свод раковины. - Подними руки, - повторно скомандовал Оскар. – Недоразумение… С его помощью Том принял правильную позу: приподнял и согнул руки к шее. Шулейман посадил его и открыл аптечку. - Вытяни руку. Раскрой ладонь, сожми кулак, - командовал он, проверяя, целы ли у Тома сухожилия. Руки функционируют. Значит, если повреждения и есть, то они незначительны. С венами дела обстояли хуже. На глубокие раны Шулейман наложил пластырь для стягивания и стянул края, остальные обработал и плотно замотал бинтом. Вроде бы не смертельно, можно обойтись без поездки в больницу. Пока он оказывал помощь, насчитал тридцать восемь порезов. Дебил, дегенерат малолетний… Закончив бинтовать, Оскар отпустил левую руку Тома, которой досталось меньше, закрыл аптечку и пошёл в ванную. Покурил, пока отмывал кисти от крови, и вернулся к мальчишке. Тот восковой куклой сидел там, где его оставили. Шулейман присел перед ним на корточки, ловил отсутствующий взгляд и пощёлкал пальцами перед его носом. - Не убивай себя, ладно? – сказал он. – Твоя жизнь сейчас дерьмище, но это не повод умирать. Пусть мальчишка перманентно раздражал его самим фактом своего существования, его стало по-человечески жалко. Самую чуточку жалко, что ничего не меняло, но не позволяло желать ему смерти во имя своего освобождения. Том проявил ноль реакции. Оскар снова пощёлкал перед ним пальцами. - Слышишь меня? - Слышу… - Отлично. Что ты слышишь? – Шулейман пытливо прищурился. - Слышу… - повторил Том ещё медленнее, как зависшая программа в умирающем компьютере. Оскар похлопал его по щеке. Это Том почувствовал. Не боль, но воздействие на себя почувствовал, что побудило сфокусировать взгляд на лице Оскара, насколько он мог. - Что ты слышишь? – также повторил Шулейман. – Что я тебе сказал? - Ты сказал… - язык ворочался совсем вяло. Оскар похлопал его по другой щеке. - Приём. Я от тебя не отстану, - проинформировал он. – Я тебе сказал – не надо себя убивать. Понимаешь, что это значит? - Понимаю… - Том глубоко кивнул, и голова упала на грудь. Шулейман поднял его голову за подбородок, снова похлопал по щекам. - На меня смотри. Не то чтобы мне было до тебя дело, но мне категорически не понравилось, что ты вытворил. Я про твои игры с ножом, - Оскар указал на руки Тома, не отводя внимательного, бескомпромиссного взгляда от его лица. – Пока я за тебя отвечаю, пока ты здесь живёшь – чтобы больше подобного не повторялось, ты будешь жить. Понял? - Понял… - Что ты понял? Как сложно разговаривать с идиотами, особенно – если идиот ушатан тяжёлыми транквилизаторами. Но Шулейман имел твёрдое намерение провести этот диалог и добиться результатов. Околокоматозное состояние – не оправдание. - Я понял… - дал Том неудовлетворительный ответ. Оскар сильнее похлопал его по щекам, что уже начали розоветь от шлепков. - Пока ты живёшь здесь, со мной, все попытки самоуничтожения для тебя под запретом, - чётко сказал Шулейман. – Повтори. - Пока ты… - Ты, - перебил его Оскар. – Ты должно говорить: «Я». - Я… Шулейман громко вздохнул, закатив глаза, и произнёс: - «Пока я живу здесь, с Оскаром, я не должен пытаться уйти из жизни». Повторяй. - Пока я живу здесь… С пятой попытки Том смог повторить всё предложение так, как того хотел Шулейман. - Молодец, - сказал тот. – Теперь самое сложное – ты понимаешь, что это значит? - Понимаю… Ни черта он не понимает, по совершенно бездумным глазам видно. - Я должен жить. Повтори, - потребовал Оскар. - Я должен… жить… - Ладно, - Шулейман кивнул и поднялся. – Будем считать, что это победа. Я бы сказал, что накажу тебя, если выкинешь что-то подобное, но ты сейчас всё равно не поймёшь, чем я тебе угрожаю, - он пренебрежительно, с недовольством фыркнул. – Так что пока остановимся на том, что ты меня услышал. Надеюсь, - смерил Тома цепким, требовательным взглядом. Эта ситуация показала, что надо что-то менять, скорректировать медикаментозную терапию мальчишки, чтобы он перестал быть поленом. Хотя бы подобрать ему дозировку по весу. - Линнет! – кликнул Оскар домработницу и велел, когда та пришла. – Принеси весы. Линнет потребовалось десять минут, чтобы найти нужную вещь в дебрях квартиры. Она принесла напольные весы, и Шулейман её отпустил. - Вставай на весы. Команду Том не выполнил, сигнал встать на ноги пробежал внутри и затух. Оскар поставил его на весы, которые показали 44 кг. 600 грамм, и цокнул языком, выражая своё отношение к худосочности мальчишки. - Ты, похоже, относишься к астеникам, но и для астеника это маловато, - сказал Шулейман. – Начинай нормально питаться, иначе у тебя к ментальным проблемам физические прибавятся. Значит так, минимум завтрак, обед и ужин ты должен съедать, теперь со мной будешь питаться. Понял? Том заторможенно кивнул. - Что ты любишь есть? – поинтересовался Оскар. - Люблю?.. - Есть – что любишь? - Люблю… Понятно. Пока мальчишка не отойдёт от медикаментозного коматоза, разговаривать с ним бесполезно, внятный, осмысленный ответ он не даст. И надо наблюдать его состояние – чтобы функциональность рук не нарушилась, чтобы не началось воспаление. Заручившись помощью учебника по фармакологии, Шулейман подобрал более мягкий транквилизатор, рассчитал дозировку с учётом возраста и веса своей обузы и добавил антидепрессанты, поскольку, когда мальчишка начнёт отходить от тяжёлых транков, его начнёт ломать – и синдром отмены, и осознание своего несчастья. До этого он устроил Тому передозировку, выдавая ему стандартную дозу мощного препарата – для взрослого мужчины. Нужно будет отвезти его на диагностику печени, если она у мальчишки изначально была не очень здоровая, большие дозы тяжёлого препарата могли её убить и за короткий промежуток времени. Наутро Оскар пришёл в спальню, где Том лежал в постели, уже не спал, но не предпринимал никаких попыток вступить в новый день. - Сядь. Том кое-как сел, спустив ноги на пол. Шулейман наклонился к нему, оттянул одно веко, второе, проверяя глазные яблоки на предмет изменения цвета в сторону желтизны. Осмотрел кожные покровы. Признаков поражения печени нет. Но они ещё могут проявиться. Период выведения препарата, которым Оскар его кормил – 6-7 дней. Для перестраховки он вызвал врачей из любимой клиники, услугами которой сам пользовался при необходимости, чтобы у Тома взяли кровь для проверки уровня ферментов печени. Если у мальчишки печень отвалится, это будет проблемой. Медики не спросили, почему у Тома руки по локоть забинтованы, почему он практически не реагирует на внешние стимулы. Анализы показали, что его печень справляется со сверхнагрузкой, не отказывает. [1] Комте (фр. Comté) – самый популярный твёрдый сыр во Франции.