Глава 8

Милый Том, ты растёшь в тишине, Среди тех, кто кричит только взглядами мимо. Ты учишься яд различать по слюне, Ты учишься злость разбавлять терпеливо. Ты учишься ждать — и не дрогнуть в момент. Твоя тишина превращается в месть.

Валя Шопорова, ChatGPT©

В первую ночь в интернате Том не спал, сидел на кровати, обняв колени. Впервые он оказался в окружении сверстников, и это шок. Не обычных сверстников, а больных. Сосед по комнате, упитанный мальчик с детским лицом, заговорил во сне. Том скосил к нему глаза. Речь соседа – набор слов, и от этого ещё более некомфортно. В их комнату заглянула дежурная воспитательница, мягко разбудила мальчика: - Димитри. Ты переживаешь? Димитри посмотрел на неё влажными глазами, моргнул и кивнул. Сегодня он пережил напряжённое событие – его навестила мачеха. С её появления в доме Димитри, потерявший родную мать в пять лет, начал катиться вниз по лестнице психологического, а потом и психического нездоровья. Воспитательница принесла ему дополнительное лекарство и воды. Уложив Димитри, она обратила внимание на второго подопечного, который тоже не спал. - Переселите меня в отдельную комнату, - попросил Том. - Том, к сожалению, это невозможно. В нашем учреждении нет одиночных комнат, - неравнодушно ответила подошедшая к нему женщина. - Я не могу здесь спать. Том даже не пытался. Он просто не мог лечь и закрыть глаза в комнате, в которой есть ещё один, такой же как он, мальчик. Напряжение низко звенело под кожей. Перед второй ночью Тому дали снотворное, потому что сон необходим, особенно растущему, психически нестабильному организму. Том уснул, как провалился в темноту. А утром – всех будили в одно время. Слишком резко, безжалостно не позволяли подольше поваляться. Дальше – гигиенические процедуры. Том остановился, сжимая в руках полотенце, потерялся в пространстве. Слишком много подростков вокруг, слишком велико неровное многоголосье. Они повсюду снуют, как муравьи. Это перегружало непривыкшую к подобным стимулам, подорванную всем психику. Том развернулся и тайком сбежал обратно в комнату. Сев на край кровати, он уткнулся лицом в полотенце в руках. Здесь будет сидеть, никуда не пойдёт. Не хочешь – заставят, найдут подход. Здесь железная дисциплина, иначе с тяжёлыми подростками нельзя. Том умылся и почистил зубы. С завтрака Том ушёл, не притронувшись к еде, в столовой тоже слишком много народа. Сказал, что не голоден. Его развернули обратно – обязательно нужно поесть, чтобы принять лекарства. Шулейман проинструктировал ответственных лиц, какие препараты принимает Том, и передал им запас таблеток. Тому кусок в горло не лез, но позавтракать его тоже принудили. Не повышали голос, не угрожали, не воздействовали физически. Они заставляли иными способами, стояли над душой и давили, давили, давили, втаптывая в послушание. Том съел половину порции, запил водой. Проглотил выданные таблетки. На учебные занятия Том не хотел идти, школа, о которой несбыточно мечтал, больше его не интересовала, не привлекала. Его туда отвели. В классе сидели только мальчики, везде Том видел только мальчиков. В данном учреждении раздельное и проживание, и обучение, женское здание находится в отдалении за забором. Ученики из разных корпусов никогда не пересекались, не видели друг друга. У Тома пухла голова. Учебную программу он не схватывал, не знал, как отвечать, не умел поднимать руку. Классы здесь маленькие, всего по восемь детей, но и этого слишком много для того, кто всю жизнь провёл наедине с папой и со сверстниками никогда не взаимодействовал. К Тому подошёл психолог, который всегда присутствовал на занятиях. - У меня болит голова, - солгал Том, не глядя на мужчину. – Можно мне уйти? Отчасти и не соврал. У него вправду болит голова, только не физически. Преподавательница и психолог посовещались, и Тома отпустили. Его проводила воспитательница. Шагая прочь от учебного кабинета, Том смотрел перед собой отсутствующим взглядом, погружённый в себя, в свою драму, которую никто не слышал. Куда он попал? Как ему здесь жить? Здесь с 13:00 до 13:30 отдых, во время которого воспитанники могут немного поспать или просто провести время в тишине. Потом групповая работа – обсуждения, рефлексия, во время которой Том молчал. Его не интересовали чужие проблемы и маленькие победы, радости, ему самому не хотелось ничего рассказывать. Все эти другие дети – сверстники, об общности с которыми отчаянно мечтал, вызывали в нём отторжение. Они неприятные. Больные. Они постоянно что-то говорят, хоть кто-то да говорит. Тома не просветили, в каком учреждении он находится, и он ничего не смыслил в психиатрии, но он видел, что другие дети какие-то не такие. У мальчика, что сидел справа от него, за ухом большое родимое пятно. Как засохшая грязь. Том косился на него и непроизвольно скривил губы. - Том, что-то не так? – спросила у него педагог, которая вела групповое занятие. Ещё двое были на подхвате. Том перевёл к ней взгляд, сказал: - Мне здесь не нравится. Можно я пойду в свою комнату? - Том, ты плохо себя чувствуешь? - Нет, - Том не стал эксплуатировать тему больной головы. - Если твоё состояние позволяет, можешь не участвовать в обсуждении, но, пожалуйста, останься. Том скрестил руки на груди и положил ногу на ногу. Закрытая поза. Он и есть закрытый. У него здесь нет друзей, нет никого, кто ему приятен. Сразу после групповой работы шло терапевтическое занятие, сегодня с эрготерапевтом[1]. В это время Тома пригласил к себе в кабинет психолог, уже другой. - Том, как для тебя прошли сегодняшние занятия? – психолог начал издали. - Нормально, - односложно ответил Том. - Ты почувствовал себя плохо? – психолог намеренно спрашивал, а не утверждал, смотрел мягко, за чем скрывалась большая профессиональная внимательность. - У меня болела голова. Она у меня часто болит. Ложь. До попадания в дом Шулеймана и начала непростой медикаментозной терапии голова у Тома болела лишь однажды, когда болел гриппом в детстве. - Том, тебя воспитывал папа? - Мой папа умер. Моя мама давно умерла, я её не помню, - без эмоций ответил Том, глядя в окно за плечом психолога. – Я сирота. Оказалось, даже не больно произносить это вслух. Я сирота. Это данность. Тяжёлая, мрачная реальность, от которой не убежать в прошлое. - Том, ты сейчас находишься под опекой? - Да. - Кто твой опекун? Психолог, конечно же, знал, кто направил к ним Тома, все знали, но важно, чтобы мальчик ответил, чтобы сам озвучивал факты о своей жизни. - Оскар Шулейман, - сказал Том. Непривычно произносить его имя и фамилию вместе, и они такие же далёкие от Тома, как и они друг от друга. Оскар Шулейман… Тот, кого Том наивно мечтал видеть своим другом, человеком, который останется в его жизни, в которой ничего никогда не меняется и не происходит, и очень обжёгся на этом желании. Прогорел до основания. Какие бы вопросы ни задавал психолог, как бы ни пытался выяснить что-нибудь, чтобы оказать помощь, Том отвечал немногословно, не открывался. Не хотел говорить по душам с этим мужчиной с густой щетиной на лице, не собирался. Образ Оскара и его отца распространился на всех взрослых, Том больше им не доверял, не воспринимал хорошими и надёжными, им не нужно рассказывать ничего личного. Психолог сделал несколько пометок, но в целом по итогам беседы остался ни с чем. «Возможно, Том относительно в порядке, - думал он после встречи. – Он не производит впечатление ребёнка в кризисной ситуации». После полдника Том хотел погулять в одиночестве по наружной территории учреждения, но ему напомнили, что сейчас время так называемого «лёгкого занятия» - спорт, работа в саду или в мастерской на выбор. Том не выбрал ничего. - Том, если ты хотел побыть на свежем воздухе, тебе больше подойдёт провести время в саду, - помогла ему воспитательница. – Пойдём со мной. Том воткнул лопатку в землю, выпрямился и переплёл руки на груди. Исподлобья наблюдал за тем, как другие дети увлечённо ковыряются с растениями. Ему это неинтересно. Никто не заставит его работать в саду. Никто его и не заставлял, только пытались мягко подтолкнуть, направить на путь созидания. За день здесь едва набиралось два часа свободного времени. Всё остальное расписано до минуты. И отбой в 20:00-20:30. К концу дня Тому хотелось плакать от безнадёги. Но он не заплакал. Как и все, по указке переоделся в пижаму. Том завернулся в одеяло и отвернулся от соседа по комнате, который уже заснул. Утром снова – ранний подъём, гигиена, завтрак, приём лекарств. Учебный кабинет выполнен в спокойных цветах, утопает в светло-бежевой и оливковой гамме. Ученики на занятиях в основном сидят в круге, что работает на чувство безопасности. Любой желающий прямо на занятии может воспользоваться сенсорным уголком. Том ушёл туда, устроился в кресле-мешке и перебирал в руках два кубика. Потом без интереса слушал преподавательницу, подперев кулаком висок. - Все уже ответили. Том, хочешь попробовать? – обратилась к нему преподавательница. Том отрицательно покачал головой. Сегодня он и не пытался вникнуть в учебный материал. Ему это не нужно. В свободное время Том ушёл в отдалённую часть двора и сел под деревом. В стороне проходил другой мальчик, остановился, повернул голову в сторону Тома, будто тот его окликнул. И вдруг дёрнулся, опустился на колени и упал, подёргиваясь и извиваясь. Том напряжённо смотрел на это, не двигаясь с места. Прибежала воспитательница и позвала врача. Вместе они оказали помощь мальчику, страдающего от психогенных неэпилептических приступов. Том так и смотрел на них из тени, проследил, как мальчика уводят. Здесь точно все другие дети какие-то не такие. Странные. Больные. Неужели он такой же? Иначе почему он здесь? Нет, он не такой. Чем дольше Том находился рядом с другими детьми, чем больше присматривался к ним, тем большее отторжение они вызывали. На грани с непознанной прежде брезгливостью. Нет, он точно не такой, как эти. Здесь каждый день всего четыре урока. Один из них – творческое занятие. Том погрузил руки в глину, пытаясь понять, какое удовольствие можно в этом находить. Ничего толкового он не вылепил. Ещё один из четырёх уроков – работа по развитию социальных навыков. По факту, именно урока всего два, потому что детей с особенностями нельзя перегружать. Проводились они с учётом когнитивных нарушений, которые в лёгкой форме присутствовали примерно у половины воспитанников. Сидя на занятии с эрготерапевтом, Том не понимал, что он здесь делает. В них тренировали базовую и инструментальную функциональную активность, проще говоря – самостоятельность в самообслуживании и жизни. Приучали содержать себя в чистоте, правильно держать столовые приборы, планировать свой день, считать деньги. И ведь не все здесь это умели. Том сам путался в наличных деньгах, а карту и вовсе никогда в руках не держал, но – он не мог поставить себя на один уровень с этими детьми. Том обернулся к забору, за которым воля. Сейчас никого рядом нет, воспитатели заняты другими детьми, он мог бы сбежать. Но – куда ему идти там? У него больше нет даже эфемерного дома, куда можно рваться. В этой новой жизни у него есть только Оскар, к которому не вернёшься, он и отправил его сюда. Больше никого. Ничего. Ни людей, ни дома. Там, за забором, ему некуда идти. Том отвернулся и вернулся в здание. Скоро ужин, все должны собраться в столовой. - Ты чего на меня смотришь?! – во дворе к Тому подошёл крупный мальчик с гримасой агрессии на лице. Том удивлённо поднял брови, повёл глазами по сторонам. Не ответил, решил, что обращаются не к нему. - Ты чего на меня так смотришь?! – повторил наезд нарушитель его спокойствия и шагнул ближе, сжав кулаки. - Я на тебя не смотрю. Том встал, чтобы уйти. Но мальчик увязался за ним. - Смотришь. Ты смотришь на меня! Получай! Он замахнулся и ударил Тома в ухо. В то же ухо, по которому в прошлый раз дал ему Оскар. Из глаз посыпались искры, болью прострелило насквозь до второго уха. Даже в учреждениях с постоянным контролем возможны подобные инциденты. Воспитатели отреагировали, но не смогли предотвратить. С этого эпизода Калеб начал донимать Тома. Они сталкивались во дворе, в коридоре, и каждый раз Калеб повторял своё: «Ты смотришь на меня» и угрожающе шёл на него. Больше Калеб не бил Тома, но не было уверенности, что это не временно. Том уходил от него, слыша выкрики в спину, но на закрытой территории не избежать встреч. В один вечер Калеб почти загнал его в тупик под лестницей, Том в последний момент выскочил и убежал. Просить защиты у взрослых Том не хотел. Им нет веры. По пути в столовую в его голове сложился неоформленный план. Ножи во время приёмов пищи выдавали не всем, только тем, кто не был агрессивен, не имел суицидальных наклонностей и опасного уровня тревоги. Таких – безопасных – большинство, всё же это заведение не крайней степени строгости и тяжести воспитанников. Том тоже проходил как условно безопасный – специалисты не брались утверждать, что его психическое состояние стабильно, но и пока не нашли у него признаков опасных состояний. Переоценка состояния учеников проводилась регулярно, за один стол сажали только детей из одной категории. Том уже знал, что делать. Незаметно проверив, смотрят ли на него, он стащил нож и опустил под стол. Уходил с завтрака Том с колотящимся от адреналина сердцем и ножом в рукаве. Украл его для… самообороны, устрашения? Да. Теперь ему не нужно бегать от Калеба. Том сам может его припугнуть. Они встретились в свободное время после обеда. Впервые за три дня, которые Калеб его преследовал, Том не испугался, он остановился, выпрямил спину и неприкрыто смотрел на него. Сейчас действительно смотрел. Пару минут, не меньше, Калеб хмуро его разглядывал с другого конца коридора и скрылся за поворотом. Будто почувствовал, что не надо подходить. Том выдохнул и отвёл взгляд. Нож нагрелся от тепла тела. В следующий раз они пересеклись на улице, и в этот раз Калеба не остановило эфемерное чутьё. Он наступал на Тома, сжимая кулаки, намеревался оттеснить его к глухой стене. - Не подходи ко мне! – Том выхватил нож и направил ему в горло, сверля взглядом лицо. Калеб остановился, на его грубоватом лице отразилась хмурая озадаченность. - Не подходи, - повторил Том спокойнее, твёрдо. – Перестань ко мне лезть. Или я тебя пырну. Ему нечего терять. И Том не знал законов и того, чем ему может грозить нападение с холодным оружием. Ему не страшно. Кто ему и что сделает? Тому безразлично мнение всех этих взрослых о нём. А папы нет, он уже не сможет расстроиться. Калеб загонял его в угол, так, что отходить уже некуда. Он будет драться. У Калеба параноидное расстройство личности, но он не оторван от реальности. До последнего буравя Тома взглядом исподлобья, он развернулся и ушёл. Том победил. Это странное чувство. Он смог себя защитить. Это ощущение собственной силы проскользнуло через тело и сознание, не закрепившись глубоким осмыслением. Персонал обнаружил пропажу на следующий день. Обыскав всю столовую, они пришли к неутешительному выводу, что нож никуда не завалился. Его украл кто-то из воспитанников. Это чрезвычайное происшествие, потому что нож – это потенциальная угроза здоровью и жизни подростка, который его украл, и окружающим. Сейчас в учреждении нет ни одного ребёнка с клептоманией или эпизодами воровства в анамнезе других диагнозов. Значит – это осознанная кража. Отчего ещё хуже, страшнее. Всех воспитанников собрали в общем зале. Осветили проблему и попросили признаться, кто украл нож, пообещав, что за этим не последует никаких санкцией. Учащиеся молчали. Все в растерянности смотрели друг на друга. Том тоже смотрел, будто не он хранил эту тайну. Обыск комнат, личных вещей – крайняя мера, поскольку это нарушает личные границы, но, ничего не добившись разговорами, персоналу пришлось сообщить воспитанникам, что их комнаты будут обысканы. На этом детей отпустили. Вот теперь Том волновался. Ему не хотелось быть пойманным на этой краже. Придя в свою комнату, он сел на кровать. Скоро начнётся обыск. Что ему делать? Выбросить нож? Но взрослые продолжат искать, кто его украл. Что же делать?.. А время поджимает. Том упёрся взглядом в заправленную кровать соседа, который остался где-то в корпусе. Времени на долгие раздумья нет. Оглядываясь к проёму открытой двери, Том встал, присел перед соседской кроватью, поднял край верхнего покрывала и сунул нож под матрас. Всё поправил, как было, и ушёл к остальным. Совсем скоро воспитанников оповестили о том, что обыск начинается, в это время они не должны находиться в своих комнатах. Нож нашли. Эта кража легла на то, что состояние Димитри в последнее время ухудшилось. Специалисты выдвинули гипотезу, что он украл нож, чтобы навредить себе. Димитри даже не оправдывался, не говорил, что невиновен, он просто растерянно не понимал, что происходит. Почему-то Калеб не сказал о том, что видел нож у Тома. Тома никто не подозревал, не обратили внимания на то, что он отлучался. Благодаря тому, что он от Оскара Шулеймана, он имел больший, чем у всех, кредит доверия, который его прикрыл. Димитри изолировали и подвергли тщательной перепроверки и контролю его состояния. Том не только избежал разоблачения и последствий своего поступка, но и получил неожиданную выгоду. Временно он остался один в комнате. Увы, только временно, всего на три дня. Потом к нему подселили другого мальчика.

***

Беззаботная жизнь Оскара продлилась не так долго, как ему бы хотелось. Меньше трёх недель. Папа узнал, что он избавился от Тома путём оформления того в школу-интернат, устроил сыну скандал и разнос в телефонном разговоре и потребовал вернуть мальчика домой. - Оскар, что ты за человек? – выговаривал ему Пальтиэль. – Тому нужна нормальная школа, а не питомник для трудных подростков. - Папа, называть коррекционную школу питомником некорректно. Где твоя толерантность? – Оскар с усмешкой упрекнул родителя. - Оскар, не переводи разговор. Тому нужно учиться, ему нужна школа, в которой он социализируется и получит качественное образование. - Это и есть коррекционная школа, - заметил Оскар. – Там и обучение, и социализация подобных «диких» подростков, и развитие повседневных навыков. - Это – твоё желание снять с себя ответственность, - отбил Пальтиэль. - Просто удачно совпало, - ухмыльнулся Оскар. - Оскар, ты сегодня же заберёшь Тома из интерната. Если ты этого не сделаешь, за ним приеду я и привезу его тебе, и пусть тебе будет стыдно. - Мне не будет. Пальтиэль глубоко вдохнул и выдохнул на том конце связи. - Оскар, где же твоё человеколюбие? – спросил он с упрёком, в котором было больше усталости. – Том сирота, по твоей вине, а ты отшвыриваешь его, как вещь. - Он и есть такой. То, что ты пытаешься возместить ему потерю родителя мной – чистой воды фикция. Ни я, ни ты – ему не семья. А на звание праведного человека я и не претендую. Если твой бог так любит убогих – пусть заберёт Тома себе. Или ты забери, посмотрим, что ты скажешь, когда эта малолетняя бестолочь будет ломать тебе все планы. - Оскар, иногда ты ведёшь себя как антихрист, - осудил сына Пальтиэль. - Ой ли, папенька? – Оскар усмехнулся. – Напомни мне, где тот твой бывший партнёр, который тебя предал? Не на кладбище ли? Как-то тоже не по-христиански. - Оскар, мы не христиане. - "Не по-иудейски" звучит не очень. В народе бытует мнение, что всевозможные подлости – это как раз по-иудейски, - с ухмылкой ответил Оскар. - Не надо порочить нашу религию. Оскар, забери мальчика. Найди ему нормальную школу. Хорошую школу, которая даст ему достойное образование. - Я останусь при своём мнении, что самая подходящая для него школа – это коррекционная школа-интернат. - Если Том будет в интернате, ты будешь на мели, - Пальтиэль перешёл к шантажу как к единственному способу внушения, который с Оскаром работал. - Знаешь, папа, не надейся, что я буду навещать тебя в доме престарелых, - хмыкнул тот. - Я до этого времени не доживу. - Не зарекайся, прогрессирующая деменция может и в 50 наступить. Как Оскар ни противился, мальчишку прошлось забрать из интерната. Он приехал за Томом, всем своим видом выражая крайнее недовольство и нежелание тратить время на эту ерунду. Том молча сел на пассажирское место и закрыл дверцу. В интернате ему не нравилось, это место разъедало мозги бесконечным днём сурка, но и Оскар ему не нравился. Том предпочёл бы третий вариант, но ему никто не предлагал альтернативу. Том скрестил руки на груди и смотрел в окно. Они не сказали друг друга даже «привет». Шулейману хватило мимолётного равнодушного взгляда, чтобы кое-что заметить. У мальчишки губа разбита, видно, что повреждение не свежее, ранка затянута тёмной коркой. - Кто тебя побил? – поинтересовался Оскар. - Один мальчик. Ему не понравилось, как я выгляжу, - ответил Том, не поворачиваясь к нему. - Его можно понять, - Шулейман хмыкнул и завёл двигатель. Зайдя в квартиру, Том почувствовал себя во сне. В том тягостном сне, от которого никак не можешь проснуться и прыгаешь из сна в сон, а каждый новый столь ничтожно, минимальными деталями отличается от реальности, что ты и не понимаешь, что не проснулся. Эта квартира – его вечный круг. Нашёл этот образ в одной книге, которую читал в интернате. Там ведь ни приставки, ни свободного доступа к телевизору не было, только настольные и прочие игры и книги предлагались в качестве досуга. Играть с другими, с этими больными детьми Том не хотел, поэтому в конце концов сел читать. Не дочитал, к слову. Ему отсюда не сбежать. Некуда. Не к кому. Лишь Оскар может выпустить его из этого круга, если решит снова отправить в какое-нибудь другое место. Опять в интернат, например. И оттуда он вновь вернётся сюда. Вечный круг, и света в конце не видно. Четыре года – малость в рамках всей жизни, но для ребёнка – это вечность. Том взялся за ручку чемоданчика, с которым Шулейман ему не помог, и пошёл вглубь квартиры. - Твоя комната там же, - подсказал Оскар. Том притормозил и, не обернувшись, кивнул. Моя комната. Это центр его вечного круга. Глаз бури, где за закрытой дверью можно вовсе забыть, что время идёт. Там спокойно, настолько спокойно, насколько может быть в сердце шторма, который уже разрушил всё вокруг и не останавливается. - Я пока без прислуги, питаюсь в ресторане, - добавил ему в спину Шулейман. – Скоро ужин, ты едешь со мной. Том переоделся и беспрекословно вышел к входной двери. Ждал Оскара, прислонившись к стене. - Какой ты послушный стал, - усмехнулся тот, забрав ключи с консольного столика. Да, послушный. Но внешняя тишина – не есть отсутствие крика. Том больше не хотел растрачивать силы на противостояние каждую минуту. Он всё равно не вырвется отсюда. Если Оскар сам его не отпустит. За ужином они не разговаривали. Шулейман то и дело залазил в телефон, а Том молча ел. Десерт больше не радовал так сильно. Новую домработницу Оскар нашёл быстро, когда Том был в интернате. Нанял свою ровесницу – кокетку с обалденной фигурой. На второй день Шулейман с ней переспал. На четвёртый уволил, поскольку сексуальная связь осложняла и портила рабочие отношения. С недавних пор он завёл принцип – не спать с прислугой, но следовать ему получалось не всегда. Вторая домработница, тридцативосьмилетняя женщина невнятной наружности, его совсем не привлекала. Они могли бы сработаться, но – эта мадам готовила не так, как ему нравилось. За две недели работы она не исправилась, и её Оскар тоже уволил. На меньшее, чем идеал в его понимании, он не разменивался. Следующая. Третья домработница была во всём хороша – невидимка, тень, которая держала квартиру в идеальном состоянии, радовала кулинарными талантами и напоминала о себе лишь тогда, когда Оскар её звал. Идеальная прислуга. Но – она с первого взгляда невзлюбила Тома. Шулейман его тоже не любил, но – что позволено ему, то не позволено прислуге. «Идеальная» тоже пошла на выход. Оказалось, найти домработницу не так уж и легко. Линнет работала у него полтора года. До неё полгода трудилась Жаннет, с которой Оскар активно развлекался в постели и прочих местах квартиры. Может быть, мужчину нанять? Так хотя бы исключит нерабочие отношения. Попробовав пару раз со своим полом, Шулейман пришёл к выводу, что это не его. С другим парнем ему не хватало женского тела. Да и с мужчиной-домработником меньше шансов, что он будет грезить Оскара окрутить, чем грешили едва не все представительницы прекрасного пола. Ничего против влажных мечтаний о себе он не имел, но всё-таки предпочитал, чтобы прислуга хотя бы делала вид, что не готова по первому зову сбросить трусы, а не смотрела на него томным взглядом, эротично натирая все поверхности в доме. Но мужчину на роль домработника тоже нужно найти. А пока он опять остался без прислуги. Шулейман вошёл в комнату Тома без стука, как и обычно. Поинтересовался: - Ты умеешь готовить? Том поднял к нему взгляд. - Нет, - ответил и обратно опустил глаза. - Жаль, - Оскар усмехнулся. – Я думал, ты начнёшь отрабатывать своё содержание. - Ты не умеешь готовить? – Том вновь на него посмотрел. – Ты ведь взрослый. - Я умею, но не вижу смысла самостоятельно стоять у плиты, - Шулейман сел на край кровати, на которой и мальчишка сидел. – Каждый должен заниматься своим делом. - А в чём твоё дело? Оскар расслышал тончайшую поддёвку в вопросе Тома, снова усмехнулся, поведя подбородком. - Маловат ты ещё, чтобы слушать о моих делах, - ответил он. – Обзавидуешься и обдрочишься, а менять постельное бельё пока некому. Не сутулься, - и хлопнул Тома ладонью между лопаток. Том поморщился и выпрямил спину. - Не криви моську. – Оскар встал, вытянул из кармана пачку сигарет и щёлкнул в сторону мальчишки пальцами. – Я бесплатно дам тебе ценный совет: как ты себя держишь, так к тебе и относятся. Будешь выглядеть как ничтожество – так и жить будешь. - Спасибо, - Том через силу поблагодарил его за урок. - На здоровье. Пользуйся, - Шулейман направился к двери, но у порога обернулся. – А убираться ты хоть умеешь? - Нет, я ничего не умею. - Никакого от тебя толка, - Оскар фыркнул и ушёл. Шулейман выбирал домработника, попутно подбирал школу для мальчишки. Со школой проще. Сидя в отсутствии прислуги, он позвонил подруге и шуточно предложил ей приехать и поддерживать чистоту и уют в его доме, пока никого не наймёт. Она же женщина. - Шулейман, ты, конечно, бог, но и я богиня, а не поломойка, - ответила Бесс. - Вредная ты. Как вместе пить, так ты всегда за, а как выручить друга в сложной жизненной ситуации, так ты отказываешься, - усмехнулся Оскар. - Могу подогнать тебе прислугу, ничем другим помочь не могу. О, точно! – вспомнила Бесс. – Поговорили с Изабеллой, она может отправить к тебе одну домработницу, у неё же их две, посменно. Проверенные, молчать умеют. - Нет, они обе мне не нравятся, - отказался Шулейман. Питаться исключительно ресторанной едой начинало осточерчевать. Как и вызывать девушек из агентства, чтобы навели порядок и убрались восвояси. В один день приехала очень симпатичная. Миниатюрная, светленькая, похожая на птичку – вообще не его типаж. Но Оскар обратил на неё внимание и уже через несколько часов трахнул, усадив на подоконник. Дурные привычки сложно искоренять, постоянно происходят откаты да срывы. Иметь все симпатичные объекты поблизости – его порочная привычка, которая Шулеймана полностью устраивала, но не тогда, когда дело касалось прислуги. Но что уж поделать. Продолжила работу девушка с рассеянной улыбкой и без трусов под форменным платьем. Том прошёл мимо гостиной, в которой они находились. Вернулся и встал на пороге. - Извините, вы домработница? – обратился он к незнакомке. Та опустила тряпку из микрофибры, которой протирала пыль, и обернулась к нему с улыбкой. - Да, я из агентства. - Вы можете приготовить мне обед? Просить Оскара отвезти его в ресторан или заказать еду Том принципиально не хотел. Но он голоден, потому что за завтраком аппетит не пришёл, он толком ничего не съел. Девушка растерянно взглянула на Шулеймана, она не оказывала услуг по приготовлению пищи, только убирала. - С приготовлением чего-нибудь простенького справишься? – Оскар соизволил обратиться к ней. – Приготовь, я заплачу. Девушка кивнула и направилась к выходу из комнаты. - Надень, - Шулейман с усмешкой бросил ей её трусики. Бельё девушка поймала и смутилась, замешкалась, не зная, выйти ли ей, чтобы надеть трусы, или стоит надеть их здесь. Том, видевший всё это, перевёл взгляд от незнакомки к Оскару и обратно. Чем они тут занимались? Быстро надев трусы, девушка отправилась на кухню. Том постоял ещё немного у порога, с безмолвными, неочевидными вопросами глядя на Оскара, и пошёл за ней. Посидит на кухне, пока незнакомка будет готовить, так сможет попросить что-то конкретное. - Через три дня начнутся зимние каникулы, ладно уже, до них не буду отправлять тебя учиться. Пойдёшь в новую школу 24 февраля, когда каникулы закончатся, - сообщил Тому Шулейман. - Я не хочу ходить в школу, - ответил Том. - Но пойдёшь, это не обсуждается. - Я не пойду. Папа учил меня на дому. Ты можешь меня учить, - Том посмотрел на Оскара. - Ага, сейчас, - хмыкнул тот. – Твоё образование на дому в мои планы не входит, я не желаю, чтобы тут шлялись всякие левые педагоги, а тратить на твоё обучение своё время не собираюсь. Так что ты пойдёшь в школу, так я тебя хотя бы полдня видеть не буду. - Я не пойду, - Том добавил в голос твёрдости. – Я этого не хочу. - Ты пойдёшь, - утвердил Шулейман безапелляционным тоном. Тома это не убедило. - Я не пойду, - он скрестил руки на груди. – Ты не можешь меня заставить. - Поспорим? – Оскар выгнул бровь. – Ты будешь делать то, что я скажу, поскольку, во-первых, ты малолетка, а малолетки должны учиться и слушаться взрослых, по крайней мере ответственных за них взрослых; во-вторых, твоё слово против моего ничего не стоит. Отдыхай, будущий ученик. Мужчину-домработника Шулейман всё-таки нашёл. Тот проявлял себя как хороший работник, не придраться, но – он постоянно попадался Оскару на глаза. Домработник оказывался у Оскара за спиной, проплывал мимо дверного проёма, приходил на кухню, когда Оскар его не звал. Шулейман это ненавидел. Прислуга должна быть «невидимой». Этого домработника он тоже уволил. - Привет, Из, - Оскар набрал Изабеллу. – У тебя на примете есть хорошая домработница? - Я могу спросить у своих, поискать. А что случилось с Линнет? - Мы прекратили наше сотрудничество, - без подробностей ответил Шулейман. – Теперь мне позарез нужна новая домработница, а найти хорошую никак не удаётся, всё не то. - Я поняла. Хорошо, я постараюсь тебе помочь. - Ты душка, - фамильярно отозвался Оскар и чмокнул в динамик. Вскоре Из приехала к нему в гости. Из всей дружной компании, сформировавшейся в 10-12 лет, Оскар и Из были самыми близкими друг другу. С домработницей верная подруга тоже помогла. Так в доме Шулеймана появилась Грейс – англичанка с французскими корнями, которая была не против ради работы временно переехать во Францию. Том никогда не видел таких красивых девушек, даже в фильмах. В отличие от остальных подруг Оскара, Из не могла бы быть моделью, не вышла ростом, но в остальном её внешность – это совершенное творение природы и поцелуй бога. Фигура «песочные часы» в самом идеальном её проявлении, плавные линии тела, гладкая кожа, классическая красота одухотворённого лица. Она не просто красива, от неё веяло той природной, манкой, дико сексуальной женственностью, которую не подделать, с ней можно лишь родиться. Изабелла носила костюмы и платья сдержанных цветов, укладывала каштановые волосы элегантными волнами. Имея тот же статус, что и Оскар, что и все в компании – дочь неприлично богатых родителей, она никогда не отрывалась до упаду, как все остальные в компании, не увлекалась запрещёнными веществами. У неё стать английской леди. Так её воспитывали. Вообще не понятно, что у неё может быть общего с друзьями и подругами, с Оскаром как самым ярким представителем компании, но дружба у таких разных людей случилась давно и крепко. Противоположности притягиваются. И тянут к свободным гулякам черти в омуте, о которых и сама Из не подозревала. Том тихо восхитился, залюбовался Изабеллой и ни словом с ней не обмолвился, Оскар их не познакомил. Оскар же и опорочил светлый образ в его глазах. Тому следовало обратить внимание на странные звуки из гостиной и не ходить туда, но он не обратил. Открыл дверь и застыл на пороге. Та прекрасная, божественная девушка занималась сексом с Шулейманом. Верхом на нём. Заметив Тома, Изабелла испугалась, спешно попыталась прикрыться. - Расслабься, - Оскар усмехнулся и провёл ладонями по шёлковой коже её бёдер. – У него половое созревание ещё не началось. Том захлопнул дверь с обратной стороны и быстрым шагом ушёл к себе в комнату, где опустился на край кровати. Сидел и думал о том, что увидел. Не с возбуждением, что было бы ожидаемо от подростка, который впервые увидел голую женщину, да ещё какую, и половой акт. В его глазах Изабелла потеряла свой ангельский флёр, увиденное вызвало чувство разочарования и отторжения к ней, оказавшейся не святой. Том думал о том, что Оскар порочит, портит всё, к чему прикасается. И препараты не позволяли смотреть на произошедшее с интересом. Всем известно, что сильные транквилизаторы и антидепрессанты отправляют либидо в глубокий нокаут. Том подтянул к себе книгу и лёг на кровать. Сейчас ни играть, ни сидеть в интернете, ни смотреть фильм не хотелось. На днях он долго ходил по квартире, искал книжный шкаф, но не нашёл. Все книги, имеющиеся в квартире Шулеймана – это профессиональная психиатрическая и медицинская литература, учебные пособия, и хранились они в основном в его спальне. Но Оскар, встретив Тома, спросил, чего тот привидением по дому бродит, Том ответил, что хочет почитать, и Оскар обеспечил его книгами. Странно, раньше Том никогда не читал добровольно. А сейчас посвящал этому время, которого у него так-то навалом. На протяжении дня он ничем не занят. Шулейман проверял, проглотил ли Том таблетки, только первую неделю. Потом перестал, поскольку мальчишка безропотно принимал лекарства, которые Оскар выдавал ему каждое утро. Том достал изо рта две таблетки, завернул в бумажную салфетку, просушил, чтобы не размокли от слюны. Положив таблетки на стол, он быстро включил ноутбук и открыл браузер. Ему захотелось узнать, чем Оскар его кормит. Точно ли это витамины? Какие? Для чего? Том ввёл в строку поиска описание сине-серой капсулы, открыл картинки. Но не находил ответа на свой вопрос. Там сотни, тысячи изображений. То же самое и со второй таблеткой. Конечно, человеку, который не владеет и базовыми познаниями в фармакологии, не составить запрос правильно, не разобраться в море схожей визуальной информации. Интернет случайно подсказал, что есть такая функция как поиск по картинке. Том нахмурился. Надо сделать фотографию, а как? Взгляд упал на айфон, которым толком и не пользовался. Том сфотографировал отдельно капсулу и таблетку. Только как теперь перенести фотографию с телефона на ноутбук? Тому потребовалось время, чтобы сообразить, что можно выйти в интернет с телефона. Этого он ещё не делал, потому скорость действий упала до минимума. Поиск по изображению дал результат. Сине-серые капсулы – это транквилизатор семейства бензодиазепинов. Весёлые апельсиново-оранжевые круглые таблетки – антидепрессант семейства СИОЗС, селективные ингибиторы обратного захвата серотонина. Тому эти термины ни о чём не говорили, но впечатляли тяжестью. Транквилизатор, значит, антидепрессант… Том открыл новую вкладку, нашёл по названию под фотографией описание первого препарата. Не понимал медицинскую терминологию, с трудом продирался в сторону малейшего разумения. Том кликнул на статью, в которой более простым языком описывался механизм действия препарата, то, что он делает с человеком. Стало понятнее. Понятно – что его травили, чтобы не доставлял проблем. С антидепрессантом он пошёл тем же путём. И всё время оглядывался к закрытой двери своей спальни, за которой скрылся от своего, как оказалось, доктора. Транквилизатор, антидепрессант… Снятие тревоги, психоза, страха и панических эпизодов… Заторможенность, сонливость, заглушение эмоций… Регуляция настроения, сна, аппетита, мотивации… Уменьшение отчаяния и суицидальных мыслей… Сглаживание чувств… Ещё один удар. Том и не ожидал ничего хорошего от Оскара, но всё же правда принесла вкус предательства. Как будто его без его ведома делали другим человеком. Как и было. Антидепрессант Том оставил в своём рационе, он нёс позитивные эффекты. Без него может снова сорваться в отчаяние, в темноту дна и разбиться безвозвратно. Том не хотел погибнуть. Транквилизатор же отверг с твёрдой решимостью, и теперь после завтрака тайком выплёвывал капсулу и прятал у себя в комнате. Том не хотел быть усыплённым. А знания из сети помогут имитировать, что по-прежнему принимает оба препарата, чтобы Оскар ещё что-нибудь не придумал. Том ему не простит эту «витаминную терапию». [1] Эрготерапевт — это специалист, который помогает людям с физическими, психическими или когнитивными трудностями развивать, восстанавливать или сохранять навыки, необходимые для повседневной жизни.