Глава 12

Моя трагедия, комедий балаганных смешней И потому безумно мне дорога. Я научился находить себе прекрасных друзей, Но не могу найти по силам врага. Но не могу найти по силам врага.

Канцлер Ги, Единственный враг©

В первый раз глаза открылись не полностью, щелочкой. Перед ними – размазанное пятно. Вскоре Оскар обратно закрыл глаза. На этом силы закончились. Во второй раз глаза открылись наполовину. Светлые цвета палаты засвечивали. Разум ещё не включился. Так и прошёл первый день: открыл глаза – закрыл, открыл – закрыл. На второй день веки уже не стремились смежиться. Восприятие прояснялось, к зрению вернулась чёткость. Туман в голове рассеивался и появлялись первые мысли. Шулейман премного удивился, узнав, что он в больнице. Не просто в больнице – позади реанимация, три дня комы, борьба за жизнь. Успел побывать на ИВЛ, его откачивали антидотом. Неслабо, очень неслабо. Причина, по которой Оскар едва не отправился к дедушке и бабушке в мир иной – отравление транквилизатором семейства бензодиазепинов с алкоголем. Со слов врачей. Интересно… То есть его отравили. Кто? Шулейман занимал ум размышлениями на важнейшую тему. После обеда в тот день прошло достаточно времени, и он чувствовал себя прекрасно. Значит – препарат был подмешан не в еду. Значит – в коньяк. Его пытались устранить извне? Мало ли у папы врагов. Версия сильная, но нежизнеспособная. Сначала он выпил из этой бутылки два бокала – и всё было хорошо. Стало быть, коньяк попал в квартиру без дополнительного ингредиента. Самостоятельно Оскар транквилизатором не закидывался. Грейс? Грейс не дура, понятно же, что её вычислят и накажут по всей строгости, и она от Из. Она бы не посмела. Остаётся один человек. - Мальчишка… - вслух произнёс Шулейман. Методом элементарного исключения выходит, что никто кроме Тома не мог этого сделать. Но – как? Интересно, очень интересно. Очевидно, мальчишка не мог купить транквилизатор. И тут Оскара осенило, в памяти замелькали кадры воспоминаний – моменты, в которых Том не вёл себя соответственно человеку на транквилизаторах, на что Оскар не обращал внимания, обманываясь собственной верой в безропотную послушность подопечного, которую тот демонстрировал, беспрекословно глотая таблетки. В первые дни. А после – он клал их в рот, но Оскар не видел, как тот их глотал. Шулейман вызвал доктора, уточнил, препаратом какого семейства он отравился, мог ли это быть препарат конкретного наименования. Да, семейство то же, это вполне мог быть тот же препарат, которым Оскар лечил Тома. Пазл складывается в самый вероятный и простой сценарий. Мальчишка не принимал транквилизатор, собирал – и подмешал убойную дозу в коньяк. На импульсивный поступок не похоже, это явно был план, которому мальчишка следовал, усыпив бдительность Оскара и воспользовавшись его главной любовью. Видимо, Оскар его недооценил, очень недооценил. Это уже не провинциальный дурачок, а продуманный малолетний убийца, пускай и неудавшийся. Задатки-то налицо. Мальчишка очень эволюционировал рядом с ним. На Оскара покушались лишь однажды в жизни в далёком детстве. Тогда они с папой подъехали к семейному особняку близ Парижа, вышли из машины, а из остановившегося напротив автомобиля появился вооружённый мужчина и направил на них ствол. Эдвин, глава папиной службы безопасности и по совместительству его лучший друг, среагировал молниеносно: выхватил пистолет и убил безумца на глазах маленького Оскара. Больше никогда. Папа всего боялся, приставил к уже взрослому сыну охрану, которая ненавязчиво за ним следовала, а Оскар считал, что папа преувеличивает. Оскар жил с всеобъемлющей уверенностью в собственной безопасности, мня себя чуть ли не божеством, которому никто не посмеет причинить вред и которому всё ни по чём. Это событие пошатнуло его непоколебимое чувство неуязвимости. Он всё-таки живой человек. Смертный, местами хрупкий. Мальчишка спустил его с Олимпа и ткнул его в это носом. Шулейман много думал. То, что с ним приключилось – из ряда вон. Но Оскар не испытывал растерянности, страха, отторжения, ненависти к Тому и обоснованного желания незамедлительно навсегда выдворить из своей жизни того, кто его едва не убил и отправил на больничную койку. Вместо того – ощутил интерес, любопытство, азарт. Мальчишка не побоялся на него замахнуться, что цепляло избалованную натуру, привыкшую к поклонению. Неужели он нашёл достойного противника? - Принеси мне сигареты, - небрежно велел Оскар зашедшей к нему медсестричке. - Месье Шулейман, простите, но вам нельзя курить. - Я не спрашиваю, можно ли мне. Я сказал – принеси, - Шулейман прямо на неё посмотрел. – Без никотина мне будет хуже, чем с ним. Плохо мне, - и показательно взялся за сердце. Усмехнулся, когда медсестричка с понуренной головой вышла, чтобы исполнить его желание. Покурив в постели, он набрал домработницу. - Грейс, обыщи комнату Тома. Ищи серо-синие капсулы. Надо же иметь неопровержимые доказательства того, что мальчишка хитрил с приёмом препаратов. Сбросив звонок, Оскар постучал гранью айфона по одеялу, размышляя над тем, как будет проучивать мальчишку, когда они снова встретятся. Ближе к вечеру к нему зашёл встревоженный отец, сел в кресло около кровати. - Оскар, что произошло? – спросил Пальтиэль. – Врачи говорят, что у тебя было сильное отравление. Тебя пытались убить? - Папа, не знаю как у тебя, а у меня врагов нет, - пренебрежительно отозвался Оскар. – Я немного поэкспериментировал с препаратами. Не рассчитал дозу. Я же говорил, что учиться на психиатра круто и полезно, - и усмехнулся. Лицо Шулеймана-старшего помрачнело. - Ты сделал это сам? - Да, меня никто не травил, прикинь, - ответил Оскар. Пальтиэль ещё раз переговорил с докторами и вернулся к сыну. - Оскар, мне сказали, что у тебя была передозировка. Ты не мог случайно принять такое количество препарата с алкоголем. Помолчав немного, не сводя с сына взгляда, он с тяжёлым сердцем спросил: - Оскар, ты хотел покончить с собой? - Сдурел? – громко усмехнулся тот. – Где я и где самоубийство? Я люблю свою жизнь и обожаю себя, так что, если когда-нибудь будет выглядеть, будто я суициднулся, знай – это постановка. Я же сказал – я экспериментировал. - Оскар, мне кажется, ты мне лжёшь, - отец продолжал внимательно на него смотреть. - Тебе кажется. Папа, знаешь ли, паранойя – это опасное заболевание, прогрессирующее без медицинской помощи. - С тобой невозможно нормально разговаривать, - вздохнул Пальтиэль. - Я тебя сюда не звал, можешь не утруждаться отцовской заботой, - Оскар пожал плечами. – У тебя наверняка куча дел. Сколько сделок тебе пришлось отменить, чтобы приехать ко мне? Пальтиэль вновь вздохнул и сказал: - Оскар, не нужно говорить так, будто ты не понимаешь, для чего я работаю. - Я прекрасно это понимаю. Ты работаешь, чтобы я ни в чём себе не отказывал. А прежде всего ты работал – чтобы мама ни в чём себе не отказывала. - Оскар, - Пальтиэль покачал головой. – Прошу, не надо сейчас о ней. Ты едва не умер, я не хочу ссориться. - Я тоже. Когда ты уже обратно поедешь, а? – Оскар прищурился на папу. - Оскар, я едва тебя не потерял. Ты представляешь, что я пережил? Я буду с тобой. - Не нужно, мне вполне хватит присутствия медиков. Общение у них не складывалось примерно с того момента, когда Оскар научился говорить. Пальтиэль воспитывал не ребёнка, а наследника, своё продолжение, и не принимал сына таким, какой он есть, а Оскар упрямо не желал соответствовать тому, каким папа желал его видеть. - Твою домработницу проверят, - сказал Пальтиэль. - Папа, меня никто не травил, - чётко повторил Оскар. – Не надо оскорблять Грейс своими подозрениями. - Лучше перестраховаться. Оскар ни слова не сказал о Томе, не сдал его, хотя это было бы лучшей и самой лёгкой в исполнении местью. Плюсом бы наконец-то избавился от своей обузы. Папа бы точно не оставил рядом с ним того, кто покусился на его жизнь. Мальчишка бы получил наказание по всей строгости беззакония – папа бы договорился, чтобы его судили не как несовершеннолетнего и не по одной статье. Из тюрьмы бы он вряд ли вышел. Чем продиктовано его благородство в отношении Тома? Ответ прост – Оскар никогда ни с чем подобным в свою сторону не сталкивался, а он любил эксклюзив. Такая цаца ему самому нужна. Интересно же посмотреть, как мальчишка будет вести себя дальше – и как с этим можно поиграть. Пальтиэль не задержался в Ницце надолго. Оскару удалось убедить папу, что быть с ним не нужно, узнавать о его состоянии можно и на расстоянии. Пусть едет домой. На тщательный обыск каждого места, каждого уголка и всех вещей у Грейс ушёл не один час. Она перезвонила и сообщила, что ничего не нашла. «Странно, - подумал Шулейман. – Не верю, что мальчишка настолько умён и предусмотрителен, что избавился от улик. Неужели он подмешал мне весь запас? Как человек не на транквилизаторах он выглядел дольше. Что-то не сходится…». Том уже знал, что Оскар выжил. К нему зашла Грейс, чтобы спросить по поводу ужина, о котором ранее Шулейман не выдал никаких распоряжений, и успела вызвать скорую помощь, прежде чем его организм окончательно сдался яду. Том сидел в своей комнате и слушал, как Оскара спешно забирают медики. Не получилось. Свёрток с остальными капсулами Том сунул в карман, когда услышал, что за ним приехали. Там и продолжал его носить. Потому что обыскивать будут его вещи, а не его самого. А если к нему подойдут с личным обыском… можно вспомнить о том, что с ним произошло что-то очень плохое и расплакаться, чтобы его не трогали. Том не знал, что будет делать, если его захотят обыскать, но предполагал, что это может сработать. Он ведь ребёнок, а детей любят и жалеют. Он может рассказать Шулейману-старшему, что с ним произошло, и тот переключится на его трагедию. Силой Том победить не мог, у него нет ни физической силы, ни власти, но – силой можно сделать слабость. На время, пока Оскар в клинике, Пальтиэль забрал Тома к себе в Париж. Не оставлять же мальчика одного, ему нужен полноценный присмотр, а не одна приходящая домработница. К Шулейману-старшему Том тоже относился негативно, он ведь тоже виновен в том, что случилось с его жизнью, но Пальтиэлю он своё отношение не показывал. Том вёл себя тихо и послушно: большую часть дня сидел в одной комнате, приходил поесть, когда позовут, ходил по дому или что-то трогал только с разрешения, не поднимал глаз. Дом. Это преступно слабо сказано и не отражает реальность. Пальтиэль проживал в настоящем дворце – огромном и шикарном. Три этажа простора и роскоши. Том, когда зашёл в сопровождении охраны впервые во двор, и не поверил, что дома бывают такими, в таких можно жить. Двор – тоже слабо сказано. Это огромная территория, принадлежащая одному человеку, на которой и сад, и озеро, и беседки для отдыха, и фонтан, и зона для занятий спортом на свежем воздухе [которую Пальтиэль построил по рекомендации кардиолога, но не пользовался ей], и даже небольшая роща. И много просто свободного зелёного пространства с дорожками для прогулок. Когда-то здесь была конюшня, и Оскар, как и любой уважающий себя человек из высшего общества, был обучен верховой езде. Род Шулейманов испытывал необъяснимую тягу к аристократии и себя к ней причислял, хоть на деле с кровными аристократами они не имели ничего общего, но из поколения в поколение придерживались соответствующего образа жизни. Интеллигенция, умом, трудом и упорством взобравшаяся на самый верх. Был когда-то на территории и открытый бассейн, но Пальтиэль от него избавился, потому что он напоминал о любимой безумно и столь же ненавидимой бывшей супруге, разбившей его больное сердце. В этом доме-дворце много предметов искусства и статуса: картины, в том числе и большие полотна, статуи, вазы, ковры, антикварная и сделанная на заказ мебель. Том в этом совсем не разбирался, но, присматриваясь день за днём, начал понимать, что всё это очень дорогие предметы. Есть жизнь обычных людей – примерно такая, какой они с папой жили, такая, какой живёт большинство, а есть совершенно другой уровень, до которого большинство никогда не дотянется – с особняками в несколько этажей, музейными предметами искусства внутри жилища, автопарками и частными самолётами. Да, автопарк тут тоже есть, хоть Пальтиэль в последний раз сидел за рулём года в двадцать два. А на его личном самолёте Том сюда прилетел. У Тома случился разрыв мировосприятия. Оскар жил на широкую ногу, но – он жил в квартире с современным дизайном, водил одну машину, имел одну домработницу, а не штат прислуги. Живя с Оскаром, Том не сознавал, к сколь другому слою общества тот принадлежит. Не было этого ощущения – я в другом мире. Теперь понимал. Шулейманы мультимиллиардеры, одни из всего лишь полутора тысяч подобных людей. Полторы тысячи богачей на семь миллиардов населения Земли. А совсем рядом Париж. Тот самый, с Эйфелевой башней. Столица. Город, о котором Том несмело мечтал, но понимал, что вряд ли его увидит. Папа бы его не отпустил. Но сейчас… до Парижа рукой подать. - Пальтиэль, можно мне съездить в Париж? – попросил Том. Пальтиэль разрешил. Тома отвезли в город, в самое его сердце. Выйдя из машины, он окинул взглядом махину, при виде которой сердце начинало биться чаще. Это она, Эйфелева башня. Такая огромная вживую. Кованные ноги уходили в небо. Так близко – протяни руку и коснёшься. Том и коснулся, медленно задрал голову, скользя взглядом выше, выше. Между ног символа Франции он такой маленький – и такой живой, чувствующий момент. Ещё одно, чего не могло быть в его жизни, произошло – он побывал в Париже и увидел Эйфелеву башню. Сопровождающие провели Тома по всем трём уровням башни. От вида с высоты птичьего полёта третьего яруса захватывало дух. Невероятная красота и чувство свободы – и фоном понимание, что его золотые цепи никуда не делись. Том спросил, могут ли они перекусить, и они вернулись на второй уровень, пообедали в ресторане высокой кухни. Блюда здесь – взрыв вкуса, но порции маловаты. Потом отправились смотреть Триумфальную арку, сады Тюильри, площадь Согласия, прошли по набережной Сены в сторону площади Вогезов. Том смотрел вокруг большими глазами, пытаясь взором охватить всю красоту одной из старшейших площадей Парижа, окружённой красочными классическими домами. Будто в сказку попал. Или в фильм. А такая захватывающая, трогательная красота бывает в реальности. - Жаль, что у меня нет фотоаппарата, - негромко сказал Том. Хотел бы запечатлеть эти виды. Площадь Вогезов запала ему в душу более всего после Эйфелевой башни. - Ты можешь сделать фотографии на телефон, - учтиво подсказал ему сопровождающий. - Я оставил телефон дома, - вздохнул Том. Сопровождающие отвезли Тома в магазин техники, один из мужчин сказал консультанту, чтобы тот подобрал лучший по характеристикам фотоаппарат, не забыв затем спросить у Тома, нравится ли ему предложенное устройство. Том ответил, что нравится – и получил в руки новенькую технику. Это откровение – он может просто озвучить своё материальное желание, и его исполнят. Том запомнил. По сути, фотоаппарат ему нужен на один раз, но – пусть будет. Том благодарно принял подарок, потаённо дивясь тому, как всё иначе в этом мире богачей. С покупкой они вернулись на площадь Вогезов, Том наделал фотографий. В завершении сегодняшней экскурсии они заглянули на Монмартр. Остальное в следующий раз. Сидя на заднем сиденье плавно двигающейся машины, Том прикусил костяшку указательного пальца, думал о том, что с ним происходит – о доме, в который попал, о возможностях, о том, что ему с этим делать. Неожиданно Тому понравилась такая жизнь. Нравилось проживать в особняке, достойном королей, нравилось, что изнутри он похож на великолепный музей; нравилось ездить с личным водителем на тренировки или просто погулять в город, а тренер по шахматам сам к нему приезжал; нравилось, что вместо школы к нему приходили педагоги, которые интересно и доходчиво преподавали свои дисциплины и держались с ним так, будто он знатный вельможа; нравилось, что прислуга различного назначения может ответить на любой его вопрос и решить любую его проблему; нравилось, что на кухне штат поваров и вспомогательных кухонных работников, которые по твоему желанию приготовят блюда из любой кухни мира, туда не надо заходить – достаточно сказать. Только есть за большим столом в обеденном зале Тому не очень нравилось, не привык он к такому, но он старался не выглядеть дикарём и адаптироваться к новым условиям. Ещё ему нравилось смотреть за работой садовника: Том садился во дворе, подперев кулаком челюсть, и наблюдал за профессиональными движениями мужчины в зелёно-бежевой униформе и головном уборе. А на деле садовник здесь не один. В этом доме можно потеряться. Том жил здесь уже неделю, но до сих пор изучил не все комнаты. Пальтиэль провёл его по дому, рассказывал, что и где можно найти, чем заняться. Том обратил внимание на флейту в футляре с прозрачной крышкой. - Вы играете на флейте? – спросил он. - Когда-то играл, - улыбнулся Шулейман-старший. – Это наша семейная традиция – все мужчины играют на флейте. Только Оскар не захотел… - и вздохнул. - Вы можете что-нибудь сыграть? Пальтиэль просиял от того, что к его умению проявили интерес. Достав флейту, он прочистил горло и начал играть небыструю мелодию, тонкую и меланхоличную, но грусть в ней светлая, будто воспоминания о былом, она напоминала колыбельную. Том внимательно слушал, медленно растянув губы в улыбке. - Это очень красиво, - сказал Том, когда Пальтиэль закончил. – Я никогда раньше не слышал флейту вживую. Вы талантливый человек. - В музыке я всего лишь обученный технике обыватель, - сдержанно ответил Шулейман-старший. Его тронули чистые эмоции этого мальчика, который смотрел на него блестящими восхищением глазами. И почему Оскар не может быть таким же светлым, тонко чувствующим, тянущимся к высокому? Эх… Пальтиэль с удовольствием ответил Тому на все его вопросы об игре на флейте и их семейных традициях. - Не понимаю, почему Оскар отказался играть, - произнёс Том. – Флейта – это очень красиво, а семейные традиции – это очень важно. Пальтиэль снова, мягко и с пониманием, ему улыбнулся. Да, именно так – он сына тоже не понимал. В другой раз Том заметил рояль – величественный, масштабный, какие можно увидеть на сцене концертных залов. Никто из Шулейманов не играл на фортепиано, но рояль зачем-то стоял в одной из комнат. Это единственное, что Оскар перенял из отцовского дома – в его квартире тоже стоял рояль, но белого цвета, и использовал его Оскар отнюдь не по назначению. Том несколько минут стоял и смотрел на грандиозный инструмент, сияющий глянцем, вспомнив, что в детстве очень хотел играть на фортепиано. Папа не позволил. Папа сказал, что им фортепиано не по карману и что ему, Тому, это не нужно. - Можно мне поиграть на рояле? – Том спросил разрешения у хозяина дома. - Ты играешь? – приятно удивился Пальтиэль. - Нет, но я в детстве мечтал играть на фортепиано. Пальтиэль позволил мальчику воспользоваться инструментом. Том сел на банкетку, аккуратно открыл тяжёлую крышку и коснулся клавиш, извлекая первый глубокий звук. Конечно, ничего сыграть он не мог, но испытал душевную радость и удовлетворение от того, что его детское желание вопреки всем запретам исполнилось. Ему к лицу рояль: его длинные тонкие пальцы подходят для игры и красиво смотрятся на клавиатуре. Кое-что Том всё же смог наиграть, всего десять секунд. Оказывается, у него есть слух, который позволил по наитию воспроизвести отрывок когда-то услышанной мелодии. А папа говорил, что он не музыкальный. Пальтиэль ежедневно созванивался с сыном. Во время одного из телефонных разговоров Оскар с усмешкой поинтересовался: - Ну как, Том уже превратил твою жизнь в хаос, а твой дом в помойку? - Оскар, он замечательный ребёнок: спокойный, воспитанный, открытый и чувствительный. Том без нареканий учится и начал играть на фортепиано, - отвечал папа. – Теперь я точно знаю, что ты на него наговариваешь. - Мы точно об одном человеке говорим? – вопросил младший Шулейман. – Тощенький, бледный, глазастый, отзывается на имя Том, но не всегда. - Оскар, не паясничай. Единственная реальная причина твоего недовольства Томом – это твоё нежелание брать на себя ответственность. Том день за днём присматривался, оценивал, думал и решил, что хотел бы остаться здесь. Пальтиэль тоже злодей в его истории, но он более безвредный, чем Оскар. Он не докучал, не пытался воспитывать, вместо личного присутствия Пальтиэль как человек занятой нанял для посменной работы трёх гувернанток старой выправки и гувернёра, люди из его охраны сопровождали Тома во время выездов в город, прислуга всегда была на подхвате, и он привычным способом откупался от мальчика – любое озвученное Томом желание тут же исполнялось, что Тома вполне устраивало. К совместному времяпрепровождению и близости он и не стремился. Ему не нужен новый родитель, ему нужно как-то жить. Тому понравилось чувствовать себя частью привилегированного слоя общества, а с Оскаром он оставался мальчиком из Морестеля. Мальчиком из Парижа быть приятнее, приятнее жить там, где тебе не демонстрируют социальную пропасть между тобой и тем, кто тебя приютил. Одна гувернантка – мадам Линдгрен, высокая женщина с основательной, крупной не от лишнего веса фигурой – Тому даже приглянулась. Несмотря на свой строжайший вид и приверженность старой школе воспитания, она оказывалась действительно полезной, она обладала удивительной способностью ладить с самыми разными детьми. Также Пальтиэль нанял психолога – просто потому, что ему порекомендовали это сделать. Психолог не работал с Томом, но наблюдал и был рядом на тот случай, если ему потребуется психологическая помощь. В свою очередь Том старался не вызывать у психолога интереса. Не надо копаться в его мозгах, там секрет хранится. - Я бы хотел остаться с вами, - невзначай сказал Том, прощупывая почву. - Том, - Пальтиэль посмотрел на него и жестом пригласил сесть, сам сел рядом. – Ты хороший мальчик, но я не могу оставить тебя здесь – я много работаю и постоянно в разъездах, а твой дом у Оскара. Ты должен вернуться к нему. - Жаль, - Том потупился, изображая, будто старательно сдерживает разочарование и печаль. – Извините. - Том, Оскар тебя обижает? – через паузу внимательно спросил Шулейман-старший. - Нет, - Том снова опустил глаза. - Ты меня не обманываешь? – Пальтиэль спрашивал мягко, но требовательно. – Если Оскар делает что-то, из-за чего тебе некомфортно жить с ним, ты можешь мне об этом сказать, я на него повлияю. Он не должен обращаться с тобой плохо. - Оскар не обращается со мной плохо, - повторил Том. – Просто мне здесь хорошо, я уже не думал, что где-то так может быть… Вы напоминаете мне моего отца, - он поднял взгляд, блеснул честными глазами. – Вы такой же добрый. У Пальтиэля что-то дрогнуло в груди, тонко и осязаемо. И уверенность его дрогнула. Может быть, вправду оставить мальчика у себя? Ему так будет лучше? Но хватка, которая позволила ему построить бизнес-империю, победила – нельзя отступать. Он сказал, что Оскар должен нести ответственность за Тома, и он будет. Быть может, забота о Томе благотворно повлияет на Оскара, подвигнет его вырасти, остепениться и захотеть собственную семью. Пальтиэль улыбнулся мальчику уголками губ и позволил себе погладить его по голове. - Можно я вас обниму? – несмело попросил Том. - Да. Том осторожно обнял Шулеймана-старшего, и тот тоже укрыл его спину руками. И снова дрогнуло в груди, натягивая струны души. Пальтиэль обнимал ласкового мальчика и думал – как давно Оскар его обнимал? Вспоминалось с трудом, Оскар тогда ещё был маленьким ребёнком. Тогда он ещё нуждался в папе, примерно лет до восьми. Теперь он нуждался в коньяке и безотказных женщинах. Пальтиэль не признавал, что он и виноват в том, как складываются его с сыном отношения. Обвинять проще. Пальтиэль ещё молод, ему всего 47 лет, он мог бы снова жениться и завести ребёнка, переиграть то, что не получилось с Оскаром. Но – Шулейманы однолюбы и вступают в брак один раз. Раз и навсегда. Навсегда у него не получилось. Конечно, он заводил романы, но не мог себе представить, что снова сыграет свадьбу. Через три недели Оскар собрался, отмахнувшись от врачей, которые твердили, что рано, ему рекомендовано более длительное восстановление в стационаре под наблюдением специалистов. Черканув подпись на отказе от дальнейшего лечения, Шулейман под взглядами хватающихся за сердце медиков сел за руль и унёсся с парковки. Дом, милый дом. Любимая квартира – наконец-то. После такого лечения необходим отдых. На острова слетать, что ли? Тома доставили в Ниццу как посылку – с максимальным комфортом класса люкс, но без учёта его мнения, хочет ли он возвращаться. Том не хотел, но молчал, быстро понял, что Пальтиэль оставлять его у себя не собирается, а настаивать, устраивать истерики – проигрышная стратегия. С таким человеком нужно действовать ненавязчиво, хитростью, Том и пытался, но пока безрезультатно. Довезли его до дома и довели до дверей квартиры – принимайте. Дверь никто не открывал. Том стоял под ней с сопровождающими за спиной и испытывал лёгкое, ничего не значащее ощущение дежа-вю. Относительно недавно он ведь точно так же смотрел в закрытую дверь, когда Оскар решил его проучить и не пустить домой. Домой – было бы что называть домом. Но другого ему не предлагалось. Минута, две, пять, десять. Том обернулся к сопровождающим его мужчинам, те уже тоже поняли, что что-то не так. Один из сопровождающих связался с Пальтиэлем и сообщил, что Оскар не открывает дверь. - Что значит – не открывает? – Шулейман-старший недовольно нахмурился на том конце связи. – Ломайте дверь. - Вы уверены? - Да. За запертой дверью Оскар от ответственности не спрячется. Получив команду, телохранители отвели Тома в сторону и начали вскрывать дверь. Том молча на это смотрел. Справившись с дверью, один мужчина первым прошёл в квартиру, двое оставшихся провели Тома внутрь. Том огляделся, не спеша разуваться. Слишком тихо. Будто и нет никого. Через девять минут на этаж поднялся наряд службы безопасности, у которой младший Шулейман оформил охрану квартиры и никого в это не посвятил. Завязалась потасовка. Том прижался к стене, куда его толкнул сопровождающий, и большими глазами смотрел на происходящее, надеясь, что его не заденет. Задело. Его уложили лицом в пол, единственного, поскольку с телохранителями ещё справиться нужно. Какой-то театр абсурда. Но в итоге мужчины выяснили, что никто здесь никого не грабит, и договорились. - Приносим извинения, - сказал главный из наряда и поднял Тома с пола. Шулейман-старший с боем дозвонился до сына. Выяснилось, что Оскар улетел на отдых. Конечно, он хотел посмотреть в глаза малолетнему отравителю, но и на отдых он хотел, и решил, что мальчишку можно отложить. Разумеется, известить о своих планах папу он не посчитал нужным. - Как улетел? – Пальтиэль не кричал, но в его умеренном тоне голоса гремел гром, а внутри бушевала праведная буря. – Оскар, я привёз тебе Тома, а тебя в стране нет? Что за безответственность? - Во-первых, папенька, меня нет не в стране, а на континенте, - невинно ответил младший Шулейман. – Во-вторых, мне нужно восстанавливаться, стало быть – отдыхать, а забота о малолетке тому не способствует. - Оскар, объясни мне, зачем тебе охрана квартиры, о которой ты вдобавок ничего не сказал мне? – продолжил наседать папа. – Тебе мало нашей охраны? - Охрана квартиры мне нужна как раз от подобных посягательств на мою частную территорию, - хмыкнув, невозмутимо отозвался Оскар. Пальтиэль скрипнул зубами и ультимативно сказал: - Оскар, возвращайся. - Нет. - Да. Я пошлю за тобой самолёт. - Ты, конечно, можешь послать за мной самолёт, - вальяжно отвечал Оскар, - но им придётся меня нести, поскольку я лягу морской звездой и добровольно не сдвинусь с места. Ещё и буянить на борту буду, возможно, это приведёт к авиакатастрофе, оно тебе нужно? Издевается, шельмец. Он всегда издевается, с самого детства. - Я даю тебе пять дней, - Шулейман-старший пошёл на компромисс. - Неделю, - Оскар начал торговаться. – Хотя я хотел дней десять… - Пять дней, - повторил своё условие Пальтиэль, не дослушав сына. - Неделю. - Пять дней. - Ладно, пять дней, - согласился Оскар. – Но имей в виду – в доме престарелых я тебя точно навещать не буду. А я тебя туда сдам. - Ты сначала доживи до того времени, с твоим образом жизни нет никаких гарантий. - Гарантий вообще быть не может, - ухмыльнулся Оскар. – Лучше пусть меня убьёт то, что доставляет мне удовольствие. Ладно, папа, мне пора, меня ждёт… - он отвлёкся от родителя, спросил в сторону: - Как тебя зовут? - Неважно. Меня не интересует имя очередной твоей проститутки. - Отчего же проститутки? Элика порядочная девушка, мы займёмся сексом совершенно бесплатно. - У тебя есть пять дней, - напомнил Пальтиэль, стараясь игнорировать пошлую браваду сына. - Ага. После разговора с Оскаром Шулейман-старший позвонил Тому, объяснил ему ситуацию, и путь повторился в обратную сторону. Сидя в кожаном кресле, что по удобству могло поспорить с божественным облаком, Том смотрел в иллюминатор. Как-то забыл изумиться во время первого перелёта, который запомнил. А к третьему разу уже привык. Получается, у него появилось дополнительное время, чтобы продолжить попытки пристроиться к старшему Шулейману и не возвращаться к ненавистному младшему. В особняк Том зашёл с опущенной головой, как и полагается ребёнку, которого бросил единственный опекун. - Том, - Пальтиэль положил ладонь ему на плечо. – Я прошу прощения за Оскара. - Я Оскару не нравлюсь, - тихо сказал Том. «Ты же не бутылка коньяка и не женщина, готовая раздеться», - подумал Шулейман-старший. Вздохнул. - У Оскара сложный характер, - сдержанно произнёс он. Том продолжил включённое овладение игрой на фортепиано. Продолжал углубленное изучение химии, не посвящая новую преподавательницу в свою мотивацию грызть гранит данной науки. Том делал успехи. Усилиями приходящих педагогов он разобрался в темах математики, которые никогда раньше не изучал или же изучал поверхностно – Феликс исключил из его образовательного процесса целые разделы алгебры, оставив лишь прикладные темы. Работа с переменными, формулы и преобразования, функции и графики, системы уравнений, сокращение выражений, элементы вероятности – оказалось, что это не так уж сложно. Оказалось, геометрия – это не просто про начертить треугольник. Оказалось, что учиться может быть интересно, и Том может разбираться и в точных науках, и в гуманитарных. Но точные вызывали в нём больше отклика. Цифры, строгие формулы, напряжённый путь к результату – это занимательно. Его письменный французский также подтягивали, параллельно ненавязчиво выправляя его едва заметный акцент, которого сам Том у себя никогда не замечал. Его же учил разговаривать немец, который уже во взрослом возрасте самостоятельно изучил французский, неудивительно, что у Тома, не имевшего никаких других контактов, кроме отца, произношение было поставлено немного иначе, с лёгким оттенком более грубого звучания языков германской группы. Неудивительно, что Том обрёл вкус к учёбе. Частные педагоги, что с ним занимались, работали исключительно с детьми из семей высокого статуса и достатка, которые могли себе позволить их услуги, и давали базу, с которой ученики поступали в престижные университеты. Среднеобразовательная школа никак не могла претендовать на тот же уровень. Том начал задаваться вопросом: почему Оскар не организовал ему образование на высоком уровне? Вместо того засунул его в первую попавшуюся школу. Это ещё один минус Оскара в придачу к бесконечности других. Этот человек отнял его жизнь и даже ни разу не извинился, не вёл себя с Томом по-человечески. Хотя Том и не оценил бы столь щедрого жеста от Оскара и не хотел бы учиться точно так же, как в школе, в которую тот его отдал. Раньше. Теперь думал иначе. Ему нельзя быть глупым, незнающим. Само по себе владение школьными дисциплинами не является гарантом ума, но образование – один из факторов развития. Ему нужен ум, чтобы не пропасть. Больше он не может себе позволить быть наивным и пассивным. Шулейман-старший и дома немало времени проводил за работой в своём кабинете. Но, когда он был свободен, когда была возможность к нему подойти, Том старался ненавязчиво оказаться рядом. - Вы много путешествуете, постоянно решаете какие-то вопросы, наверное, это очень интересно, - сказал Том, пристроившись в глубоком кресле в кабинете хозяина дома. – Я не знаю, чем занимаются такие как вы бизнесмены, даже представить не могу, но я думаю, что такая жизнь интересна. - Да, ты прав, жизнь бизнесмена интересна, но она и сложна, - ответил Пальтиэль, закрыв папку с бумагами. - Сложно проводить много времени не дома? – спросил Том, подняв брови и глядя на мужчину большими глазами, в которых обманчивое чистое море детской наивности. - Это тоже. В отличие от людей, которые работают в найме, я работаю всегда. - А вам нравится? - Да. Я очень много работал над тем, что у меня есть сейчас. - А чем вы занимаетесь? – Том наклонил голову набок. - Ох, это непросто объяснить, - Пальтиэль вздохнул и неярко улыбнулся. – Мой бизнес включает грузоперевозки и логистику, финансы и страхование, агробизнес, поставки сырья и материалов, энергетическую логистику, юридический и административный сервис, недвижимость, лоббизм, медиа и коммуникации, немного искусство и здравоохранение. Последние два направления – для души и тела, а не для прибыли и влияния. - Ого, - Том восхищённо округлил глаза. – Вы так много всего делаете. Без вас многое бы перестало работать. То, что вы делаете, важно. Шулейман старший про себя вздохнул и устало, меланхолично подумал: «Почему Оскар не может думать так же? Он хочет только прогуливать деньги». - А что такое логистика? – полюбопытствовал Том. - Логистика – это организация и управление процессом перемещения чего-либо: товаров, информации, людей, ресурсов — от точки А до точки Б, с максимальной эффективностью и минимальными потерями, - объяснил Пальтиэль. - Можете рассказать подробнее? – Том продолжил проявлять интерес, встал и подошёл ближе к столу, за которым стоял Шулейман-старший. – Как это выглядит? - Хорошо, я попробую, - тот положил на стол чистый лист и взял ручку. – Смотри… Пальтиэль начертил схематичную логистическую карту на примере перевозки инсулина, объясняя каждый пункт и пути. Том внимательно слушал, кивал. - А если капсулы разобьются? – спросил он, указав на предпоследний пункт схемы. - В таком случае в силу вступит страховка. - То есть груз должен быть застрахован? - Да, - подтвердил Шулейман-старший. - Перевозить что-либо без страховки, особенно хрупкий груз – это огромные риски, на которые никто не пойдёт. - Вы говорили, что занимаетесь и продуктами. Что вы вывозите из страны? Или ввозите? – Том непонятливо нахмурился. - Мои компании 50 на 50 занимаются как экспортом, так и импортом. - А что импортируют во Францию? У нас вроде бы всё есть. - Есть. В том числе благодаря импорту, - Пальтиэль улыбнулся любознательному мальчику. – Основные позиции продуктового импорта – это фрукты и овощи, морепродукты, кофе, чай и какао… - Фрукты и морепродукты? – удивился Том. – Но во Франции же есть море, и фрукты у нас растут. - Далеко не во всей Франции климат позволяет круглогодично выращивать овощи и фрукты. Мы поставляем фрукты из жарких стран, таких как Западная Африка, Южная Америка; овощи – из Марокко, Турции, Израиля. Морепродукты – это прежде всего замороженная рыба из России, Норвегии и Чили, замороженную рыбу, а также другие морепродукты, удобно использовать для сетевых супермаркетов, это дешёвый продукт в переработке, - обстоятельно разъяснил Шулейман-старший. - Вот это да. Теперь я точно уверен, что ваша работа – важная и очень интересная. Пальтиэль вновь улыбнулся Тому. Какой же приятный ребёнок, мягкий, интересующийся. Ему бы такого наследника, хотя бы про запас – чтобы быть уверенным, что его дело достойно продолжат. А собственно, почему нет? У него есть этот мальчик – чистый лист, которого можно посвятить во все нюансы их мира, правильно взрастить. Но, прежде чем приближать к себе кого-то постороннего, чужого им по крови, нужно его намного лучше узнать и сто раз взвесить потенциальные выгоды и риски. Ошибка в данном случае недопустима, и чувствам в этом решении не место. - Я бы хотел заниматься чем-то таким, - сказал Том, присев рядом с Пальтиэлем и подперев кулаком челюсть. – Жить интересной, насыщенной жизнью, быть полезным. «Как у человека из провинции, который даже в школу его не отпускал, получился такой сын? – подумал Шулейман-старший. – А у меня… Эх». Ответил он, конечно же, другое: - У тебя всё впереди. Ты можешь стать тем, кем хочешь, если будешь усердно трудиться. - Да, я понимаю. Меня никто не посадит на всё готовое. Я никогда не стану таким как вы, но, может быть, я тоже смогу чего-то добиться. Том общался с Пальтиэлем каждый раз, когда подворачивалась возможность, узнавал о его делах и делился своими мыслями, музицировал, прилежно учился, был самым лучшим и беспроблемным мальчиком. Не помогло. Предложения остаться он не дождался. Жаль, очень жаль. Но Том от своего замысла не отказывался и руки не опускал. В этот раз Пальтиэль поступил предусмотрительнее. По истечении пятидневного срока он позвонил сыну, прежде чем отправлять к нему Тома. Оскар оказался вне зоны доступа. Сколько ни пытался Шулейман-старший до него дозвониться, ответ ему был тем же – абонент недоступен. И где его теперь искать? Пальтиэль даже не знал, где Оскар находится. Конечно, при желании разузнать не проблема, но – что дальше? Силком его домой везти? Скрепя сердце Пальтиэль ничего не предпринял. Том ничего не говорил, но снова сидел как в воду опущенный – его ведь снова бросили. То, что мальчик не жаловался, лишь подливало масла в огонь. Какой же Оскар безответственный! Пальтиэль сел рядом с Томом, постарался ободрить: - Том, не расстраивайся, Оскар вернётся. «К сожалению», - подумал Том. Мало же шансов, что самолёт упадёт в океан? Том на секунду ужаснулся своей кровожадности, но всего на секунду. Оскар заслуживает исчезнуть. А что в авиакатастрофе погибнет не только он… Том живо себе представил последний полёт авиалайнера вниз и свою жизнь без него. И тут Тому в голову пришла идея. У него остался запас транквилизатора. Человек на транквилизаторах безволен. Если Том будет подсыпать препарат в еду Пальтиэля, то сможет добиться от него любого решения, в том числе согласия на проживание. По факту - Том сможет им управлять. Том невзначай заглянул на кухню, не переступая порог, украдкой понаблюдал за готовящим обед персоналом. На этом этапе незаметно подмешать препарат в еду не получится, на кухне еда ни на секунду не остаётся без присмотра. Но, когда блюда уже подают в обеденный зал, не всегда, но довольно часто остаётся небольшой зазор времени, когда персонал уже ушёл, а хозяин дома ещё не пришёл к столу. Том может садиться за стол раньше и делать своё дело. Во время обеда Том наблюдал, внимательно подмечая все детали: от момента, когда еда покидает кухню, и до того, как Пальтиэль начинает есть. Временной зазор примерно пять минут, Тому за глаза хватит, если всё заранее подготовить. А официанта можно отпустить, попросить его прийти, когда придёт обедать старший Шулейман. Том покосился на молодого мужчину, что с идеально прямой спиной стоял у стены, убрав руки за спину. Потом можно будет это объяснить тем, что ему некомфортно есть, когда на него молча смотрят. Официант, конечно, этого не делал, но Том же может воспринимать его по-своему? План складывался идеальный, обещал помочь ему остаться в этом роскошным мире. А главное – только он будет управлять своей жизнью через чужие решения. Скрытый кукловод. Закрывшись в отведённой ему спальне, Том пересчитал капсулы. После его отбытия сюда запас не пополнялся, с ним отправился в Париж только антидепрессант. Но у него есть 39 капсул. В отличие от антидепрессантов, которые имеют накопительный эффект, транквилизаторы действуют сразу. Значит – ему не придётся тратить капсулы и дни на то, чтобы лишить старшего Шулеймана воли. У него есть 39 дней. А потом, когда его тайник опустеет… О «потом» подумает потом. Не план, а искушение властью – сладкой, желанной, спасительной. Но есть одно но. Том успел понять, что Оскар разбирается в этой теме. Если он пообщается с «опьянённым» отцом, то поймёт, в чём дело. И поймёт, кто за этим стоит, потому что ответ слишком очевиден. Том попробовал просчитать последствия, фантазия не рисовала кровавые картины, но понятно одно – хорошо ему не будет. Стоит ли так рисковать? Том решил, что это слишком рискованно, и с сожалением отказался от своего плана. По крайней мере пока. Том же не знал, насколько сложные между Пальтиэлем и Оскаром отношения, не знал, что Оскар отцу добровольно и просто так никогда не звонит. А Пальтиэлю он мог бы помочь забыть о сыне. В результате Том задержался у старшего Шулеймана на неделю вместе пяти дней. И ещё на один день. Потому что Оскар прилетел к ночи – довольный удавшимся отдыхом и совершенно не раскаивающийся. Том обнял Пальтиэля на прощание и безропотно сел в машину, которая отвезёт его в аэропорт. Не хотелось уезжать, очень не хотелось, но… он сюда ещё вернётся. Он будет стараться. Оскар не встретил его в аэропорту, на обратное Том и не рассчитывал, обратного он и не хотел. Снова Ницца… Париж ему полюбился больше. В этот раз Том беспрепятственно попал в квартиру. Шулейман вышел его встречать. Том допустил одну ошибку – он не думал о том, что будет, когда он вернётся к Оскару. Его взгляд, казалось, просвечивал насквозь, как рентген, и в глазах Тома появился страх. Потому что он понимал, что Оскар знает, кто его отравил. И не знал, что теперь будет, когда они наедине. Том боролся с подставляющими чувствами, но он всего лишь ребёнок, а не профессиональный злодей, глаза его выдавали. Стараясь не показывать, как его сковало напряжённым ожиданием, Том убрал обувь в обувницу и взял чемодан за ручку, чтобы пойти в свою комнату. Только сказал: - Привет. - Ну привет, малолетний отравитель, - произнёс в ответ Оскар. - О чём ты? – Том натурально состроил непонимание. - Об убойной дозе транквилизатора, который «совершенно случайно» попал в мой коньяк. Скажешь, что ты здесь ни при чём? - Да, я не понимаю, о чём ты говоришь. Я переживал, что ты чуть не умер. - Как мило, - усмехнулся Шулейман и сделал шаг ближе. – Ты принимал транквилизатор, вернее – я думал, что ты его принимал, но не видел, как ты его глотал; ты не питаешь ко мне любви, и я отравился именно тем транквилизатором, который якобы принимал ты. Подозрительное совпадение, не находишь? – и испытующе прищурился на мальчишку. Может, он и думает, что держит марку, но у него на лице всё написано – боится ответить за свой поступок. Оскар с ним играл, прежде чем с лёгкостью разбить всю его оборону. Сделать это будет легче лёгкого – ему и доказывать ничего не надо, вина мальчишки налицо. - Нет, это совпадение, - ответил Том. – Я тебя не травил. С чего бы мне это делать? Я даже не знал, что транквилизатором можно отравиться. Шулейман снова, приглушённо и криво, усмехнулся, не сводя с мальчишки взгляда, и кивнул на его багаж: - И ты утверждаешь, что я не найду у тебя остатков препарата? - Что? - Открывай чемодан, - Оскар вновь указал на него взглядом. Том удивлённо поднял брови и затем качнул головой: - Нет. - Это чистосердечное признание? – осведомился Шулейман. - Нет. Я не понимаю, почему ты меня обвиняешь, мне четырнадцать лет – кому и что я могут сделать? – Том говорил эмоционально и начинал верить в свою невиновность. Вживался в роль извивающегося на сковороде ужа. - Мне неприятно, что ты будешь рыться в моих вещах. - Сам откроешь чемодан или мне его у тебя отнять? – Оскар выгнул бровь. Том поджал губы. Попросил: - Оскар, не надо. Оставь мне немного личного пространства. - Предпочитаешь насильный вариант? Том вздохнул и через силу ответил: - Нет. Положив чемодан, он расстегнул молнию. Делал всё медленно, но пару движений не растянуть надолго. Том откинул крышку чемодана и выпрямился, не глядя на Оскара. Тот подошёл, перебрал его одежду, заглянул во все кармашки чемодана. Странно, ничего нет. Шулейман не верил ни в то, что Том израсходовал на него весь свой запас, ни в то, что тот избавился от улики. Не может быть у мальчишки-подростка для того достаточно ума и предусмотрительности. Тому удалось взять эмоции под контроль. Его лицо не отражало ничего, кроме равнодушного, немного расстроенного своей уязвимостью ожидания. Не найдя ничего, Оскар поднял к нему взгляд. - Выверни карманы. - Что? - Выверни карманы, - повторил Шулейман, подойдя к мальчишке едва не вплотную. - Зачем? Я не хочу. - Значит, я попал в точку, - с усмешкой подметил Оскар. – Ты настолько глуп, что носишь пилюли в кармане, «чтобы в твоих вещах их не нашли». Верно? Пытливый взгляд жёг. Но Шулейман этого не увидит. Том вывернул перед ним карманы. Неожиданно. Оскар озадаченно нахмурился, поскольку в кармане мальчишки лишь открытая пачка жвачки, которую тот выложил, прежде чем вывернуть карманы. Лично проверил – поочерёдно запустил руку в каждый карман мальчишки до дна, прощупал, но собственные пальцы тоже ничего не нашли. - Можешь меня не щупать? – попросил Том, стоя с опущенными вдоль тела руками. – Мне это неприятно. - Щупают – за интимные части тела, а я тебя обыскиваю, - просветил его Шулейман. – Пустой, - он хлопнул по правому карману мальчишки. Прищурил зелёные глаза. – Хм… Тому повезло, что Оскар не ощупал его полностью, не залез в штаны. Ещё в доме Пальтиэля он утянул пакетик и пересыпал в него капсулы из салфетки, чтобы случайно не рассыпались. В машине, спрятавшись за передним сиденьем, Том переложил свёрток, засунул его в трусы, как почувствовал, что оставлять его в кармане небезопасно. Ему дважды повезло – и в том, что Оскар решил не продолжать его обыскивать, и в том, что намеренно или случайно не проверил его пульс. У честных людей сердце так не скачет. - Можно я пойду? – спросил Том. - Ладно, иди. Будем считать, что у тебя достаточно ума, чтобы не попасться. Но, имей в виду – это не спасёт тебя от санкций. Поскольку я теперь знаю, что ты транквилизатор не принимал, глотать его будешь при мне и сидеть полчаса, пока не начнёт действовать. - Нет, - твёрдо ответил Том. - Что? Мне послышалось, или ты что-то вякнул? - Я не буду принимать транквилизатор. Он мне не нужен. Ты сам видишь, что я в порядке. - Будешь-будешь, куда ты денешься? – усмехнулся Оскар. – Мне от тебя проблемы не нужны, а на транках ты спокойнее и безвреднее. - Я не буду, - повторил Том, не пряча от него взгляд. – Силой ты меня поить транквилизатором не можешь, а если попробуешь – я сбегу и вырву. - Не хочешь перорально, пойдём другим путём, - кивнул Шулейман, скрестив руки на груди. - Не будешь глотать таблетки – я буду тебе транквилизатор колоть, скрутить тебя дело полуминуты. - Нет, не будешь. Если ты попытаешься, я позвоню твоему папе и скажу, что ты пичкаешь меня препаратами, чтобы я тихо сидел и смотрел в стену, - заявил Том без апломба. – Пальтиэль дал мне свой номер и сказал, что я могу ему звонить. Оскар неспешно к нему приблизился, едва не вплотную, давя вторжением в личное пространство. - Что ты сейчас сказал? – произнёс он, сощурившись. – Папе моему стучать собрался? - Да, - Том бесстрашно смотрел в его лицо, вынужденно задрав голову из-за разницы в росте. – Я позвоню, если ты меня вынудишь. Я не буду терпеть. Я не позволю тебе меня глушить. Расскажу всё: как ты на меня руку поднимал, как связывал, как кормил меня препаратами, из-за которых я имя своё с трудом мог вспомнить. - Смелый стал? – Оскар сильнее прищурился, буравя лицо мальчишки взглядом. – Это поправимо. Не советую тебе тягаться со мной, тем более пытаться меня шантажировать тем, что к моему папе обратишься. - Это я тебе не советую, - Тома больше не пугало и не дестабилизировало то, как Шулейман давил физическим превосходством. – Я могу много чего рассказать. - Мальчик, ты кое-что не учёл. Ты у меня на крючке. Если не будешь слушаться, я расскажу папе, кто меня на самом деле отравил, и тебе ох как не поздоровится. Поверь мне, ты не хочешь знать, что с тобой сделают. - Чем ты докажешь, что это сделал я? – Том холодно задал вопрос, позволив маске ни в чём не повинного, непонимающего ребёнка окончательно с него сползти, обнажив совершенно другой остов. – Если ты знал, кто это сделал, почему не сказал сразу? Теперь у тебя нет доказательств. Шулейман даже немного опешил от такой расчётливой наглости. - Так что тебе нечем меня пугать, - добавил Том. – Мы продолжим жить, как жили. Или нет. Мне кое-что от тебя нужно – найми для меня приходящих на дом учителей. Я хочу учиться в частном порядке с лучшими педагогами, а не в обычной школе. - Ты охренел? – воскликнул Оскар. – Ты ещё имеешь наглость чего-то требовать? - Пока что я прошу, - не дрогнув, ответил Том. - Ещё одно подобное заявление – и я тебя сдам, - Шулейман махнул рукой. – Понял? Мне не нужно ничего доказывать. Одно моё слово – и твоя жизнь не будет прежней, возможно, её вообще не будет. - Я так не думаю. Мне показалось, твой папа считает, что ты ему насчёт меня лжёшь. - Но он поверит мне, - утвердительно отсёк Оскар. – Я его сын, а ты никто. - Ты уверен? – Том стоически выдерживал этот бой. – Ты его сын, которым Пальтиэль недоволен, в котором разочарован, в подлости которого уверен. А я хороший мальчик, которому ты сломал жизнь и от которого хочешь избавиться. Кому он поверит? Том выгнул брови, вопрошающе глядя на опешившего, закипающего Шулеймана. Вопрос риторический. Оба знают, что Оскар у папы не в почёте. - Ты, мелочь глазастая, смеешь меня шантажировать?! – рявкнул Шулейман. - Найми для меня учителей. И педагога по фортепиано, я хочу заниматься, - вместо ответа сказал Том, прежде чем уйти. Оскар смотрел ему вслед, не зная, то ли пришибить мальчишку на месте, то ли… Второй вариант чётко не вырисовывался. Что это, блять, было?