Глава 15

Еле-еле-еле катится вагон голубой; Кто-то перекрестится вечером в пятницу. Девочка под лестницей найдена повешенной, Чёртово созвездие, чёртова пьяница.

Ловитура, Чёртово созвездие©

- Мне нужно учиться. Ты договоришься с моими учителями, чтобы они приезжали сюда? Только об этом успел спросить Том, оглядевшись в стильном и просторном, даже чересчур просторном особняке Эванеса. Больше ни о чём. Дальше – вспышка, вспышка, вспышка. Том сопротивлялся, кричал и плакал, но это всё равно случилось. То, что не запомнил в прошлый раз, впилось в тело и разум бритвами. Том не знал, что это покажется ему раем в сравнении с адом, что ждал впереди. Не конец. Не. Конец. Только начало. Том был слишком шокирован, чтобы быстро соображать сразу после и противиться, он проглотил зеленоватую жидкость, которую Эванес влил ему в рот. Седатив. Ему никто скажет, что это седатив. Лекарство действовало, отупляло, выключало эмоции и, наконец, сморило сном. И Эванесу ничего не мешало сделать ему инъекцию. Том думал, что ад – это жизнь без рук и с болью, но он познал новый круг ада. Наверное, самый глубокий, занимающий тёмное дно. Том проснулся от того, что кровать прогнулась, открыл глаза – а пошевелиться не мог. Не мог произнести ни слова, потому что рот не открывался. Только с ужасом наблюдал, как его мучитель приближается. Никак не оттолкнуть, не пошевелиться, не закричать, но он всё чувствовал. Том навсегда запомнит раскачивающийся над ним белый потолок. Исполнив своё больное желание, Эванес оставил Тома сломанной куклой. Том остался лежать на спине, стеклянным взглядом глядя в потолок, давящий недосягаемым полотном. Со стороны окна слева проникал наружный свет, но Том не мог повернуть голову. Только глаза скашивал из стороны в сторону. Подвижность не возвращалась. Том лежал в темноте. В страшном шоке, абсолютно немой в своём ужасе. Хотел бы дышать чаще, глубже, но дыхательные мышцы работали ровно так, чтобы он не задохнулся, не сильнее. Кислород горел, в какой-то момент его начало не хватать, но Том не мог позвать на помощь. Глаза закатились – и он понял, что просто задохнётся, если не возьмёт верх над собой, над эмоциями, не договорится с сердцем не частить. В груди болело, болело везде. Том просил себя: «Дыши ровно, дыши ровно. Дыши…». Иначе смерть, страшная и бессмысленная смерть от того, что он вдруг стал пленником в собственном теле. И фоновым ощущением Том чувствовал, постоянно чувствовал, что мокро там, где мокро быть не должно. Сначала просто мокро и тепло, потом липко. Том смотрел в потолок, сухие губы ничего не могли выразить. Начинало светать. Долгие семь часов продолжался его искусственный паралич. Первыми оживали лицевые мышцы: подёргивалась щека, нижнее веко. Пальцы на руках, позже на ногах. Том перекатился на живот, подполз к краю кровати – и свалился на пол. Встать не мог, что стало новым шоком. Чувствовал всё тело, мог двигать ступнями, а выше ноги – просто куски мяса. Более крупным мышцам требуется больше времени на восстановление. Даже если бы он смог встать на ноги, то не смог бы идти, не удержал бы тело в вертикальном положении – мышцы спины и живота тоже оживают одними из последних. Том напряжённо смотрел на свои ноги, которые часть его, а будто отдельно – лежат на полу и не отзываются ни на какие импульсы. Так вот, как чувствуют себя русалки, выброшенные на берег океана. Том согнул руки, упёрся локтями в пол и пополз к двери. Но руки слишком слабы без поддержки других мышц, всё тело – ещё слишком слабо. Том изнемог на полпути, упал, уткнулся лбом в пол и влажно дышал в покрытие. Невозможно. Но он должен смочь. Второй заход. Больно, везде больно. Том достиг цели, но услышал шаги за дверью. Если Эванес застукает его за попыткой побега, ему не поздоровится. Том понимал, что сейчас никак не сможет дать ему бой – и ему будет ещё больнее. Развернув наполовину бесполезное тело, Том быстро пополз обратно, насколько мог торопиться в своём контуженном состоянии. Каждое соприкосновение локтя с полом взрывало болью, он уже сбил локти до кровоподтёков. Дополз до кровати и снова уткнулся лицом в пол. Шаги удалились и затихли. То прислуга проходила мимо, чего Том не мог знать. Эванес отсыпался после удовольствия и наркотического трипа. Том зацепился за одеяло, попытался подтянуться, но только стянул одеяло с кровати и вместе с ним упал, ударившись головой об угол прикроватного столика. Лёжа на спине, Том смотрел в потолок и чувствовал, как загнанно шарашит сердце. Дал себе немного времени прийти в себя. Но долго отдыхать нельзя. Том кое-как криво сел, опираясь на одно бедро и руку, огляделся. Здесь есть окно, оно не заперто. Но как он прыгнет со второго этажа в таком состоянии? Только убьётся. Нет, ему это не подходит. А как уйти через дверь? Где там Эванес, прислуга, наверное, ещё и его охрана… Есть ли хоть один шанс остаться незамеченным? Шанс ничтожно мал. Но если он останется здесь, его ад продолжится. Он должен сбежать, даже если не может ходить. Том снова дополз до двери, потратил слишком много минут, чтобы открыть дверь, и вывалился в коридор. Голова уже там, плечи, туловище, ноги… Левая нога зацепилась за дверной косяк. Пришлось повернуться и руками вытягивать застрявшую ногу. Том дополз до середины площадки второго этажа и остановился, осмотрелся по сторонам. Дальше лестница. В таком состоянии он не справится с побегом. Осознал это, подумав о том, что ему нужно не только преодолеть лестницу и оставшуюся часть особняка, но и двор – ползком по каменной дорожке или траве, забор и… Куда он пойдёт, если не может ходить? Как доберётся домой? Ползком? Голый и наполовину парализованный, он даже машину не сможет поймать, чтобы попросить помощи. Нет, он не сможет – или может пострадать ещё сильнее в таком беспомощном положении. Нужно подождать, пока не заработают ноги. Тогда у его спасения будет больше шансов увенчаться успехом. Том с сожалением повернул назад, чувствуя, что ещё немного, и он начнёт оставлять кровавые следы стёртых локтей. Том дополз до стены и упал, перекатившись на спину. Всё, он больше не может. Но должен смочь. Снова раздались приближающиеся шаги. Том поднял голову и увидел горничную в чёрно-белой униформе. - Помогите мне… - взмолился Том, приподнявшись на локте. Горничная испуганно на него посмотрела – и поспешила пройти мимо. - Стойте… Помогите мне! Горничная скрылась за дверью одной из комнат. Том правильно думал, что ему нельзя попадаться на глаза прислуге. В этом доме ему никто не поможет. Никто не рискнёт. Том дополз на кровати и лёг на полу рядом. Конечная точка. Боль, изнеможение и столько вопросов в голове. Ещё четыре часа прошли, прежде чем мышцы во всём теле полностью восстановились. Том забрался на кровать. При свете дня разглядел бурые пятна на тёмном постельном белье. На его ногах такие же. Из-под лангетки тянулась уже запёкшаяся кровь. Никто не относился к его рукам бережно. Том тоже забыл о необходимой осторожности, появились проблемы важнее. Швы разошлись. Пришёл Эванес с бесноватым взглядом. Снова потянул к нему свои жестокие руки. - Пожалуйста, не трогай меня! – Том отполз от него к спинке кровати, выставив перед собой руку. – Я с Оскаром! - Я знаю, что ты его знаешь, - усмехнулся Эванес. - Нет, ты не понял! Я сплю с ним! Мы вместе! – выкрикнул Том. - Что? – Эванес остановился. - Я сплю с ним, - повторил Том. – Мы вместе как пара. Эванес повёл по нему взглядом и сказал: - Оскар мне ничего не говорил. - Он никому не говорит, - ответил Том, набираясь убедительности, а внутри сердце отчаянно рокотало. – Боится, что его папа узнает. Пальтиэль не одобрит наши отношения. Эванес снова оглядел его, уже совсем другим взглядом. - Не трогай меня, прошу, - продолжил Том. – Я ничего не скажу Оскару, обещаю. Но если ты ещё что-то со мной сделаешь, он узнает… Я не смогу этого скрыть. Эванес сел на пятки. Бесы в его глазах сменились озадаченностью, глубокой задумчивостью и взглядом в никуда. За бровадой своей жизни Эванес был труслив. Он боялся потерять лучшего друга и боялся ответа на свои действия. - Почему ты сразу не сказал? – спросил Эванес, сведя брови. - Ты меня не слушал, - справедливо сказал в ответ Том. – Я пытался, но ты… заставил меня замолчать. Эванес сглотнул. Ему вспомнились слова Оскара: «Верни мне его в целости и сохранности». Почему сразу не обратил на них внимания? А что Оскар с удовольствием сбагрил ему Тома – отдохнуть от него захотел, подозрительным это вовсе не казалось. А он его собственность взял и испортил. Эванес нервно закурил, выдохнул дым. - Ты реально не расскажешь? - Не расскажу, - Том покачал головой. – Я обещаю. Я не хочу, чтобы вы ссорились, и… я не хочу, чтобы Оскар расстраивался. Я не совсем понимаю, какие между нами отношения, но он мне очень дорог. Эванес выглядел растерянным, глубоко серьёзным, что ему несвойственно, в таком виде он ни перед кем не представал. Он не раскаивался, но от страха слетела корона. Сам Эванес никогда не сталкивался лбами с Оскаром, они лучшие друзья, им нечего делить, но он знал, что к своей собственности Оскар относится крайне ревностно. Не так давно видел, как Дайон сдуру замахнулся сесть за руль тачки Оскара. А тут человек. - Тебе нужен врач? – спросил Эванес. - Нет, - Том вновь покачал головой. – Если только для рук. Левая рука снова висела плетью. Теперь и те два пальца не двигались – подогнулись наполовину и ни на что не реагировали. - Я не могу отвезти тебя в больницу, - сказал Эванес. – Я вызову врача. И ушёл. Том в его глазах в одночасье из бесправной добычи, игрушки, которую можно сломать, превратился в неприкасаемого. Оскар не должен узнать, Эванес его вещь больше не тронет, больше и не хотелось. Том зажал ладонью рот, чтобы не закричать. У него получилось! И зашипел от боли. Тронул кончиком языка открытую рану на месте выбитого зуба на нижней челюсти. А если Эванес узнает правду? От это мысли внутренности холодели и сжимались. Нет, он не должен узнать. Эванес может узнать, только если позвонит Оскару, что он вряд ли сделает. Вроде бы он поверил. Том уповал на это. Потому что больше надеяться ему не на что. Если нет… Всегда останется запасной план с побегом. Если Эванес снова его не парализует. Но даже если сможет сбежать, перед тем ему придётся ещё раз вынести то, что Эванес с ним сделает. Больше Эванес не выглядел неплохим вариантом. Теперь, на его фоне, Оскар не казался таким уж отвратительным злодеем. Оскар хотя бы не был к нему безжалостно жесток. Том осторожно встал с кровати. Вся его одежда, в которой приехал сюда, пришла в негодность. А где его багаж, он не знал. Том приоткрыл дверь и украдкой выглянул в коридор. - Можно мне полотенце? – спросил он. – И где здесь ванная? Эванес приказал прислуге принести Тому полотенце и показать ему ванную комнату. Том хотел помыться, смыть с себя кровь и другие следы. Постояв под горячим душем, он опустился на дно просторной ванны нестандартной формы. Лег на бок, сложившись в позу эмбриона. Маленький на фоне той же ванны и переломанный. Встать оказалось сложно. Но надо, он не может остаться здесь. Чтобы подняться, снова пришлось нагрузить больные руки, правую, которая единственная работала. Боль везде, во всём измученном теле, загорелась ярче. Том переступил бортик ванны. Чистое тело и свежая одежда помогли почувствовать себя лучше. Внешне толком и ничего не говорило о трагедии, которая его растерзала. Том вышел из ванной, посмотрел в обе стороны и вернулся в спальню. Прислуга ещё не сменила постельное бельё, запачканное его кровью. Эти пятна не пугали. - Спускайся, завтрак подали, - позвал его зашедший Эванес. Том кивнул. Эванес всё сказал, но почему-то не уходил, задержался на пороге и долгим взглядом смотрел на мальчика с бледным лицом. - Это моя спальня, - наконец произнёс он. – Тебя поселят в другой. Том снова кивнул и встал, когда Эванес вышел. Спустился в обеденный зал на первом этаже. Сидеть больно, как есть с открытой раной во рту – непонятно. Но Том молча сел и поел, как мог, стараясь выбирать продукты, которые будут меньше нагружать челюсти, и жевал преимущественно на одну сторону. Зайдя в туалет после завтрака, он обнаружил тёмно-алые пятна на нижнем белье. В спальне прибирали. Том остановился около порога и наблюдал, как горничные просто снимают с кровати постельное бельё с пятнами его крови, его боли. Как будто ничего не произошло. Их лица ничего не выражали. Ничего не произошло. В этот же день Эванес пригласил доктора, хирурга, своего хорошего знакомого. В больнице возможна утечка информации, и пусть, занимаясь руками Тома, доктора бы не узнали, что он с ним сделал, до Оскара мог дойти сигнал, что Том был в больнице, что заставило бы его заинтересоваться ситуацией, а дальше – раскрытие. Нет, в больницу Эванес его ни за что не повезёт. А этому доктору он мог доверять. Осмотрев руки Тома, доктор заключил: - Нужна операция. Ткани сильно повреждены. - Проведи операцию, - сказал Эванес. - Ты сам отвезёшь его или мне на своём транспорте доставить? – спросил доктор, снимая стерильные перчатки. - Нет, - Эванес категорично покачал головой. – В больницу он не поедет, здесь шей. Доктор удивлённо на него посмотрел. - Эванес, я не могу провести операцию на дому, здесь невозможно создать стерильные условия. - Значит, рискни. Я в долгу не останусь, ты знаешь. Доктор вздохнул и взглянул на свой чемоданчик с инструментами. Согласия Тома на проведение потенциально опасной операции никто не спрашивал. По возможности создали необходимые условия: закрыли окна, продезинфицировали «операционную зону». Тома устроили в полусидячем положении на мягком чезлонге. Доктор протёр кожу на правой руке Тома, чтобы вставить катетер, через который будет подаваться наркоз. - Не надо, - сказал Том, напряжённо глядя на шприц в руке доктора. Напряжение охватило тело и разум. Шприц с неизвестным прозрачным содержимым ассоциировался с потерей контроля и параличом, через который уже прошёл. Том не хотел снова, это очень страшно – оказаться полностью беспомощным, способным лишь наблюдать, что с тобой делают. - Том, это анестезия, - сказал доктор. – Я не могу делать операцию без наркоза. Анестезия, так он говорит. А что в шприце на самом деле? Доверять этим людям Том не мог. - Нет, - твёрдо повторил Том, не сводя взгляда с доктора. – Я не хочу, чтобы меня усыпляли. Сделайте мне частичную анестезию. - Том, - доктор опустил шприц, стараясь его убедить. – Под местным наркозом ты можешь дёрнуться, и это может быть фатально для твоей руки. Не бойся, ты ничего не почувствуешь. Ты заснёшь, а когда проснёшься, операция будет закончена. - Нет, - Том прижал правую руку к боку. – Я не хочу засыпать. Доктор посмотрел на Эванеса, и тот развёл руками: - Делай под местным наркозом. - Эванес, это риски. - Я не дёрнусь, - серьёзно сказал Том. – Я буду сидеть неподвижно. Вздохнув – не нравилось ему всё это – доктор положил шприц с наркозом. Тому сказали сесть. Доктор установил импровизированную ширму, чтобы Том не видел, как проходит операция, потому что с такими сложными впечатлениями не каждый взрослый справится, не говоря уже о подростке. Новый шприц, заправленный другой анестезией, тоже не вызывал доверия и пугал. Том сжал в кулак правую руку, желая полностью отказаться от обезболивания, но понимал, что не выдержит операцию без анестезии. Придётся довериться, а если… Если эти двое в сговоре… ему снова будет очень плохо. Игла вошла под кожу. В голове ударилась мысль – а если его обманут? Усыпят? Том сглотнул, чувствуя, как сохнет во рту из-за переживаний. Но прошла минута, две, его сознание оставалось таким же ясным, как и до инъекции. - Том, я начинаю операцию, - сообщил доктор. – Не двигайся. - Я понял, хорошо. Легко сказать, сделать сложнее. Боли Том не чувствовал, но чувствовал прикосновения: давление на кожу, движения в разрезанной плоти. Это на самом деле жутко – чувствовать копошения у себя внутри. У Тома дрогнули ресницы. Нет! Он не имеет права сорваться и потерять руку. Том смотрел в одну сторону, оторвав разум от скованного напряжением тела. - Я закончил, - сказал доктор и выпрямил спину. – Есть риск воспаления. Если заметишь у себя повышение температуры, усиление боли в области ран, изменения кожных покровов – немедленно позвоните мне. Сейчас я выпишу тебе препараты, их нужно принимать строго по схеме. - Я умею соблюдать медицинские предписания, - кивнул Том. - Самое главное – не нагружай руки, - строго добавил доктор. – Ещё один разрыв – и ты потеряешь руку. Не буквально, руку тебе, конечно, сохранят, но функциональна она не будет. На ближайший месяц для левой руки необходим полный покой; правой можешь пользоваться, но в щадящем режиме: не поднимай тяжести, не сжимай сильно кулак, не делай резких движений. - Я понял, - Том снова кивнул. – Спасибо. Какова ирония жизни. Том ехал сюда, не желая возвращаться домой. А пережил здесь то, что не забудет, и может потерять руку. На сколько он здесь? Дней или…? Оскар сказал: «Завтра ты уезжаешь», больше ничего. Тому нужно продержаться. На следующий день приехал стоматолог с оборудованием. За один день постоянный имплант не устанавливают, но у Эванеса нет нескольких месяцев в запасе. Имплант поставили за один подход – не отличишь от родных зубов. Эванес должен вернуть другу его игрушку в том виде, в котором его взял. А на то, что имплант может не прижиться и навредить, что доктор выкатил Тому целый список тяжёлых ограничений, ему плевать. Теперь Тому десять дней нельзя есть твёрдую пищу. Нельзя вообще жевать, даже мягкую пищу. Использовать трубочку, чтобы питаться разрешёнными жидкими и пюреобразными продуктами тоже нельзя. Нельзя горячее и холодное. Нельзя совершать резкие движения челюстями – не открывать широко рот, зевать осторожно. Потом ещё 1-2 месяца адаптационного периода: введение мягкой пищи, после твёрдой, которую сначала можно будет жевать только стороной без импланта. И в довершении – необходимо избегать падения, ударов по лицу. То есть возвращение в карате ему в ближайшем будущем не светит. У Тома есть не один повод для грусти. Ограничения, с которыми боролся, из которых выходил маленькими, но упорными шажками, разрастались в геометрической прогрессии, и это угнетало. Итог – он инвалид. С одной бесполезной зафиксированной рукой, без возможности нормально питаться и даже свободно разговаривать без оглядки на то, чтобы не открывать широко рот, что непросто при богатой мимике. Питаться обильно, обычной твёрдой пищей Том и по другой причине не мог, поэтому это не очень-то расстроило. На третий день снова приехал тот хирург. Эванес всё-таки решил заморочиться проверить и подлатать Тома по интимной части. - Эванес, я не специалист в этой области, - говорил доктор, проходя по холлу особняка. - Ты хирург, ты знаешь, как устроено всё тело, - отмахнулся Эванес. Тому сказали раздеться. Взявшись за пояс штанов, Том посмотрел на двух парней, что стояли перед ним в ожидании, и так мерзко стало. Постыло. Не от себя. От них. Доктор смотрел на него с профессиональным хладнокровием, Эванес со своим интересом, но оба – как на объект. И перед ними он должен раздеться? Снова раздеться перед посторонним человеком? Мерзко от них. Нет, он перед ними не разденется. Он выше этого. Том опустил руку вдоль тела: - Нет. - Мне нужно тебя осмотреть, - сказал доктор, уже надевший перчатки. - Я не разденусь, - чётко ответил Том. - Сними штаны, - вступил Эванес. - Нет. Мне не нужен осмотр. Я не сниму штаны. Том не уговорился показаться доктору, пусть у него продолжало кровить. Это какой-то театр абсурда, сюрреалистичная параллельная реальность. Том каждый день трижды садился за один стол со своим насильником, отвечал на его обыденные вопросы, в том числе касающиеся самочувствия. Как будто ничего не было. Это прослеживалось во всём. Ничего не было – в ничего не выражающих лицах прислуги, которые «ничего не видели». Ничего не было – отстранённом поведении Эванеса, как будто он, Том, здесь действительно всего лишь гость на передержке. Ничего не было. Только Том знал, что было. Память может подвести, провалиться темнотой, но пострадавшее тело не лжёт. Память тоже не отказала, но стояла в сторонке. Это временно. Всё проходит. Том и из этой трясины выплывет. Главное, продержаться до возвращения домой, там будет проще, там хотя бы не нужно будет затаённо беспокоиться о том, что его разоблачат, и Эванес его снова растерзает. А на пятый день начался синдром отмены. Грейс не знала о том, что Том принимает антидепрессанты, а Оскар не указал ей положить лекарство в багаж Тома. Забыл об этом позаботиться. Том не только пережил тяжёлое насилие, одновременно он остался без медикаментозной терапии. Любые психиатрические препараты отменяют постепенно, а Том вышел резко – как в стену влетел. Организм держался на накопленном препарате, но запасы начали иссякать. На пятый день появились первые симптомы отмены. На шестой стало хуже. На седьмой – совсем плохо. У Тома дрожали руки и колотилось сердце, нарастала тревога – тревога ни о чём, мешая спать, отдыхать, жить. Тошнота, несколько эпизодов рвоты, нехватка воздуха. Том часами лежал на кровати, дрожа от срывающегося дыхания, но покой не приносил облегчения. Том не мог попросить принести ему нужный антидепрессант. В своём раздробленном состоянии не мог вспомнить название. Пытался сказать, но зуб на зуб не попадал, мысли растекались. К ночи седьмого дня голова разболелась так, что бросало в слёзы, яркий искусственный свет ещё больше усиливал боль. А когда открывал глаза – открывал широко, заставлял себя, окружающая реальность казалась слишком кристальной. Слишком. Слишком. Настолько кристальной, что плыло ощущение реальности. Этой ночью Том не спал, разве что проваливался на каких-то двадцать минут от изнеможения. - Выпей, - Эванес протянул ему на ладони таблетки. - Что это? – хрипловатым голосом спросил Том. - Выпей, легче станет, - вместо ответа настоял Эванес. Ни в какой другой ситуации Том не взял бы у него непонятные таблетки, но сложилось слишком много отключающих осторожность факторов. Тома бил озноб, взгляд нездорово блестел, под глазами залегли тёмные тени, как у заправского наркомана. Так и есть, психиатрические медикаменты – это очень серьёзные препараты, многие из которых приравниваются к наркотическим. У него сейчас ломка, помноженная на то, с чем чудом справляется психика. Том взял две цветные таблетки и закинул в рот. Запил глотком воды, немного поперхнулся и закашлялся. Проглотил. Таблетки упали вниз. Том откинулся на спину и прикрыл глаза. - Скоро отпустит, - Эванес лукаво улыбнулся и тронул его бледное запястье, где под кожей шарашил пульс. Том ничего не сказал в ответ, ждал, когда отступит его медленная агония. И действительно, облегчение пришло, подступило на мягких кошачьих лапах и легло на грудь просветлением.

***

- Привет, я домой еду. Мне забрать Тома или ты сам мне его закинешь? – поинтересовался в трубке беззаботный голос Оскара. - Могу привезти, как тебе будет удобно, - ответил Эванес. – Ты, наверное, устал с дороги. - Да, после такого отдыха ещё один требуется, - усмехнулся Шулейман, руля одной рукой. - Не беспокойся, я привезу Тома, - заверил его удивительно покладистый Эванес. – Отдыхай. - Окей, до связи. Том улыбался Оскару, когда Эванес его привёз. Не натянуто, не едко – светло и мило, будто рад его видеть, по-детски улыбался, чего Оскар у него давно не наблюдал. Что подозрительно, но Шулейман не заострил на этом внимания. Мало ли так хорошо мальчишка провёл с Эванесом время, так Эванес на него повлиял, что он подобрел и отринул войну. Ага, конечно. Оскар усмехнулся сам себе. В чудеса он с раннего детства не верил. - Посидим? – предложил Шулейман другу. - Не могу. Мне ехать надо, дела, - сказал Эванес и ретировался с его территории. Ещё одна странность. Оскар повёл бровью, закрыв за другом входную дверь. Чёрт с ними, он не будет об этом думать. Сообщив Грейс, что Том вернулся к ним, Шулейман развалился на диване и налил себе коньяка. Том сидел в своей комнате, забыв порадоваться, что он дома, ему удалось избежать разоблачения и новых изуверств. Ему просто хорошо. Зачем о чём-то думать, когда хорошо? Только почему он тут сидит один? Когда так хорошо, нужно быть с кем-то. Непорядок. Том, не переодевшись в домашнее, решительно открыл дверь и пошёл искать Оскара. Не нашёл, Шулейман успел уехать в неизвестном направлении. Том сел на диван, где часто сидел Оскар, и расстроенно изломил брови. - Почему ты ушёл? Я хочу с тобой поговорить… Ой! А может, мы так можем поговорить? – Том оживился, резко сменив эмоциональный спектр, аж подскочил на месте. – Мне хорошо. Мне очень-очень хорошо… А тебе? А давай обнимемся? – и с широкой улыбкой развёл руки в сторону, будто тут в самом деле есть тот, кого он может обнять. Летая на качелях эмоционального подъёма, Том и с Джерри попробовал поговорить, но не вышло. Получалось так сухо, будто сам с собой разговаривает. Том переключился обратно на воображаемого Оскара. Нет, этого недостаточно. Ему хочется настоящего тепла, настоящего тела рядом, живого человека. Том возобновил поиски по квартире. Грейс на кухне готовила ему ужин. Том нашёл её стоящей у плиты, подошёл и без слов обнял со спины, уткнувшись носом в верх спины да в собранные в хвост волосы. На секунду напрягшись от неожиданности, Грейс обернулась через плечо. - Вы такая приятная… И пахнет от вас приятно, - упоённо произнёс Том. – Можно мы пообнимаемся? Ещё немного… - Том, ты мне немного мешаешь, - тактично сказала ему домработница. – Может быть, я сначала закончу готовить? - Пожалуйста… Мне от вас так тепло, - Том от неё не отцепился, напротив, плотнее прижался, закрыв глаза. Грейс не понимала, с чего вдруг Том пришёл к ней обниматься, чем обусловлено его необычное поведение. Но не оттолкнула его. Терпя неудобства, она продолжила готовить с Томом на спине. В конце концов, он ребёнок, ему может не хватать ласки, мамы. У неё самой есть дети, они остались дома под присмотром папы и других родственников. Ужинать Том не захотел. Сев за стол, начал капризничать – не хочу это, другое хочу, а чего хочу, сам не знаю. Ничего не хотел на самом деле, совсем не чувствовал голода. Том немного поел только потому, что его попросила об этом Грейс, она же не отказала ему в близости. Положив вилку, Том протянул к Грейс руки, как маленький ребёнок. Встал из-за стола, подошёл к ней и опустился на колени, обнял её ноги, прижавшись лицом к бедру. Грейс не знала, как на это реагировать. Нормально ли это? Вдруг Том что-то употребляет? Том качнулся вбок, сел на попу – и Грейс на ноги. Задрал к ней лицо. - А если бы вы были моей мамой? У меня была бы мама, - и улыбнулся ярко-ярко. - Том, я не твоя мама, - сказала Грейс, погладив его по волосам. – Но я уверена, что твоя мама была самой лучшей и очень тебя любила. - Да, - Том просиял пуще прежнего. – Кудрявая такая… Только я на неё совсем не похож. Серотониновый взрыв иссякал. Том ушёл к себе, упал в одежде на кровать и быстро заснул. За окном ещё не полностью стемнело. Оскар вернулся к полуночи, спросил у Грейс, как Том себя вёл, отпустил её, сказав, что завтра она может приехать попозже, и тоже отправился спать. Утром Том уже не ощущал возбуждения. Вернулась боль в руках, которые растревожил, цепляясь за Грейс. Все выписанные доктором Эванеса таблетки хранились у него. Том встал с кровати и, прислушавшись пару минут к своему немного помятому состоянию, сразу натощак принял обезболивающее, запив остатками воды из бутылки, чтобы не страдать. Желудок у него здоровый, а руки уже сейчас болят. Эванес трусил, но любопытство взяло верх. Через день он приехал в гости к лучшему другу, и между ними состоялся крайне неожиданный для Оскара разговор. - Что? – вопросил Шулейман в ответ на бредовый вопрос друга. - Я знаю, что ты скрываешь ваши отношения ото всех, но мне-то можешь рассказать, - сказал Эванес. – Так вышло, что Том мне проболтался о вас. Как так получилось, что ты с ним? - Я с ним? – повторил за ним Оскар, соображая, какого чёрта. - Да ладно тебе, карты вскрыты, - Эванес усмехнулся и хлопнул его по плечу. – Колись. Или Том солгал? – он нахмурился. - Подожди меня, - Шулейман поставил бокал и встал. – Мне надо переговорить с Томом. Зайдя в комнату мальчишки, Оскар закрыл за собой дверь и требовательно поинтересовался: - Будь любезен, объясни, какого чёрта ты сказал Эванесу, что мы с тобой пара? Как тебе вообще такое в голову пришло? За доли секунд в глазах Тома промелькнули растерянность, страх, запертая внутри паника. - Оскар, так надо, - сказал он. – Пожалуйста, скажи, что это правда. - Какого чёрта? – Оскар всплеснул руками и затем упёр их в бока. – Тебе четырнадцать, а я малолетними мальчиками не интересуюсь, да и любыми другими тоже. - Оскар, пожалуйста, - Том придвинулся к краю кровати и смотрел на него неотрывным взглядом, в котором зарождалась мольба. – Ты не знаешь, что он со мной сделал. - И что же? – Шулейман выгнул бровь и скрестил руки на груди. – Приставал к тебе? У Эванеса специфические вкусы, но он не извращенец… - Он меня изнасиловал! – Том сорвался на крик, перебив его. - Что ты сказал? – Оскар прищурился. - Он меня изнасиловал. Я ничего не смог сделать. Потом он мне что-то вколол… или не вколол, я не знаю, перед этим он дал мне какое-то снотворное. Я не знаю, что это было, меня парализовало, я мог только моргать, а он снова сделал это со мной. Это было ужасно. Я сказал, что я с тобой, чтобы он меня больше не трогал. Умоляю, не отдавай меня ему! Скажи, что я с тобой! Том говорил на надрыве, смотрел пронзительным, полным беспомощного ужаса взглядом, от которого более чувствительному человеку стало бы тошно. У него всего два пути спасения. Но пока он доберётся до телефона, чтобы позвонить Пальтиэлю, Эванес успеет сделать с ним что угодно. Том не видел своего телефона с того вечера, когда согласился поехать с Эванесом, а номер Пальтиэля он наизусть не помнил. У него всего один шанс спастись от повторения ада – и это Оскар, его слово. Том не сомневался, что если Эванес узнает, что путь свободен, то сделает с ним то же самое и намного хуже. Том смотрел на Оскара в истовой мольбе, потому что сейчас тот его единственное спасение. От Оскара зависит его жизнь. Потому что Том вряд ли сможет пережить повторение того, что ему и в кошмарном сне не могло присниться. - Прошу… Не отдавай меня ему, - повторил Том. – Прикрой меня. Шулейман прищурился сильнее и испытующе его разглядывал. Мальчишка тот ещё актёр и хитрец. Но. Ничего не ответив, Оскар вышел из комнаты. Том смотрел на оставшуюся приоткрытой дверь. Теперь ему оставалось только надеяться. Или бежать. Но бежать ему некуда, его найдут. - Поболтал с Томом на тему того, что он трепло, - усмехнулся Оскар, вернувшись к другу. – В общем, ты правильно понял, мы вместе. Если кому-то сболтнёшь, я с тобой разговаривать перестану. - Я могила, - кивнул Эванес. - А чего тебя так заинтересовали наши отношения? – осведомился Шулейман. - Да просто любопытно. Неожиданный поворот, - Эванес успешно изображал невиновность. – У тебя же принципы, что на младших не смотришь. - Как-то так. Принципам пришлось подвинуться, - Оскар снова, криво усмехнулся. – Вроде бесит он меня, а чем-то цепляет. - Понимаю, - Эванес неприлично улыбнулся. – Мальчишка хорош. Есть в нём что-то такое. Шулейман несколько секунд внимательно смотрел на друга и неторопливо произнёс: - Ничего не хочешь мне рассказать? - О чём ты? - Например, о том, что ты Тома изнасиловал. - Что?! Это он тебе сказал? – Эванес занервничал, но держал лицо. - Том мне ничего не говорил, - ответил Оскар. – Ты думаешь, я не заметил, что у него задница порвана и он от меня шарахаться начал? Эванес побледнел, его линия защиты трещала по швам. - Расскажешь мне, как так получилось, что ты полез на доверенного тебе ребёнка? – продолжил Шулейман, пытливо поглядывая на друга. - Или это не ты, а охрана твоя постаралась? Может быть, садовник, м? Ты скажи, устроим охоту на виноватых. Ты же знаешь, как я не люблю, когда трогают мою собственность. - Оскар, я не хотел! – воскликнул Эванес. - Не хотел? – Оскар поднял брови. – Да ладно? - Я не знал! Оскар, я не знал, что он с тобой, если бы он сразу сказал, я бы, конечно, его не тронул. - А если я его не трахаю, значит, можно? – очередная усмешка изогнула губы Шулеймана. – Эванес, ты крупно передо мной проштрафился. - Оскар, я свой косяк осознаю, прости меня. Я на Тома больше никогда не посмотрю. Оскар попытал друга промедлением и великодушно отпустил ему грех: - Ладно, на первый раз прощаю. Эванес выдохнул и улыбнулся, покачал головой: - Ты лучший. Я так пересрал, когда понял, что натворил. - Подожди радоваться, - остановил его Оскар. – Тебе не кажется, что ты должен как-то компенсировать мне ущерб? - Окей, - с готовностью ответил Эванес – Что надо? Шулейман призадумался, перебрал пальцами по подбородку и щёлкнул в сторону друга: - Купишь мне новую тачку. Я как раз свою сегодня стукнул. - Тачку? Не дороговато ли? - Ты торговаться со мной будешь? – насмешливо воскликнул Оскар. – Ты моего мальчика поимел. - Ладно, - Эванес поднял перед собой ладони. – Принято. Куплю. - Я тебе скину, какую хочу. Завтра подгонишь к дому. - Завтра? Так быстро? - А как я буду без машины? – Шулейман развёл руками. – Что, мне на битой ездить? Хватит того, что твоими стараниями у меня Том теперь битый. Полный разгром. Эванес не мог ничего возразить, не Оскару, которого не хотел потерять и с которым не хотел конфликта. Том вскинул голову, когда дверь в его комнату снова открылась. - Я тебя прикрыл, - сказал Оскар. – Эванес подтвердил, что ты говоришь правду. Ты мне не нравишься, но поступок Эванеса я не одобряю. Я не знал, что он может быть таким конченным, если бы знал, я бы тебя с ним не отправил или поговорил бы с ним, чтобы он тебя не трогал. Тебе я помог, и я жду от тебя ответного шага – перестань на меня стучать и плести свои интриги, - он вперился в мальчишку цепким взглядом. – Договорились? - Да, - Том слегка кивнул. – Спасибо. - Чудно. Теперь снимай штаны. - Что? – удивился Том. - Снимай штаны, - просто повторил Шулейман. - Буду тебя осматривать, надо же знать, насколько всё плохо и нужно ли тебе к врачу. - Не надо меня осматривать, - Том качнул головой. – Я в порядке. - Ты был у врача? – Оскар выгнул бровь. - Да. Ко мне приходил врач, мне делали повторную операцию на руках, у меня швы разошлись. - Отлично. Но я тебя не о руках спрашиваю. Снимай штаны. - Зачем? – Том сидел на краю кровати, смотрел на Оскара снизу и вставать не хотел. – Ты не доктор. - Я в процессе обучения, - отбил Шулейман. - Ты психиатр, - Том тоже не сдавался и приводил новые аргументы против. - Специализация значения не имеет. Достаточно того, что я могу отличить норму от патологии. Снимай штаны. Предупреждаю – бесконечно уламывать тебя я не буду, пятый раз будет последним. - А что будет потом? – осторожно спросил Том. - Узнаешь, если не послушаешься, - Оскар скрестил руки на груди и выжидательно на него смотрел. - Мне это не надо, - Том попробовал отговориться другим путём, добавил в голос спокойной мягкости и жалобности. – И мне это неприятно. Я не хочу ни перед кем раздеваться. - Ты в туалет ходишь? – Шулейман вместо ответа задал прямой вопрос. - Да. - И как? - Больно, - односложно, но честно ответил Том. - Кровотечение есть? - Уже нет. - Раздевайся, - утвердил Оскар с кивком. Том всё-таки встал. Сделал всё, как говорил ему Оскар. Потому что ненавидел его, Оскар тоже сволочь, немногим лучше Эванеса, но он уже в некоторой степени свой, своя сволочь. Понятный, привычный, как он ни претил. Подпустить его к себе не так мерзко, как кого бы то ни было, даже профессиональных врачей. И потому всё же послушался, что нужно хотя бы на время притихнуть, чтобы Оскар не передумал быть его защитой. Закончив осмотр, Шулейман цокнул языком и высказался: - Эванес явно ничего не знает о мерах предосторожности. Порвал тебя он знатно. Но разрывы затягиваются, если ты не соврал, что у тебя нет кровотечения и проблем с опорожнением кишечника, уже можно обойтись без медицинского вмешательства, если, конечно, у тебя нет глубоких разрывов кишок. Хотя, полагаю, если бы они были, ты бы сейчас в глубокой отключке с сепсисом валялся, а скорее – в морге. Жди меня здесь. Оскар развернулся и без объяснений ушёл. Вернулся с электронным градусником и протянул его Тому: - Нужно измерить температуру. Вдруг ты не в курсе, что у тебя воспаление. Том взял градусник в рот. Через 30 секунд тот пропищал. Шулейман забрал градусник и посмотрел на маленький экран. - В пределах нормы, - заключил он. – Значит так, следи за своим состоянием. Будет кровь, боли в животе, недомогание – говори. - Хорошо, - Том кивнул, стоя около кровати. Помолчал две секунды. – Спасибо. За то, что ты отнёсся ко мне с пониманием. - Пожалуйста, - Оскар обернулся в дверях, ухмыльнулся. – Жду от тебя того же. Ушёл. Том снова остался один смотреть на дверь. Испытывая что-то совершенно новое, незнакомое – лёгкую, почти незаметную благодарность Оскару. Секундное помутнение. Это пройдёт. Том не мог себе позволить смягчения и нежности к этому человеку. Шулейман вернулся всего через минуту, заглянул к Тому и щёлкнул пальцами: - Будь готов завтра утром, отвезу тебя в клинику. Надо анализы сдать и руки твои осмотреть. Доживёшь до утра? - Да. - Окей, увидимся завтра. Утром – к полудню – Том вместе с Оскаром сел в его машину. Осмотрелся в салоне, который выглядел не так. - У тебя новая машина? – Том посмотрел на опекуна. - Ага, - отозвался тот, положив руку на руль. – Эванес подогнал. Я свою вчера разбил. - Эванес купил тебе машину? – Том нахмурился, потому что звучало это странно. - Ага, - повторился Оскар, круто задом вырулив с парковки. – За тебя. Я выбрал машину в качестве компенсации. То есть Эванес от того, что с ним сделал, откупился машиной? Столько стоит его жизнь – как машина? Том отвернулся к окну и больше не хотел ничего говорить. Все его мимолётные иллюзии насчёт Оскара развеялись. Оскару достаточно того, что Эванес за него, Тома, заплатил. Уродливые игры богачей. - Сколько стоит эта машина? – невыразительно спросил Том. - Миллион семьсот. «Миллион семьсот», - повторил про себя Том. Столько стоит над ним изощрённо надругаться. Вроде бы приличная сумма. Можно гордиться, что он дорого стоит? Надо же искать плюсы, а не поддаваться отчаянию. Миллион семьсот. Из которых ему – ничего. Хозяева сами между собой договорились. Игрушку не спросили. Плохо быть ребёнком. Ребёнок никак не может уйти, за него обязан отвечать кто-то взрослый, что в его случае – золотая клетка с титановыми стержнями в прутьях, из которой не выбраться, пока она сама не откроется. В день его совершеннолетия. Нужно продолжать жить, как будто ничего не произошло. Уже знакомый Тому доктор не порадовал. Говорит – с учётом вторичного травмирования шансы на полное восстановление рук снижаются. Было 90 процентов вероятности успеха, стало 65. А анализы у Тома чистые, только гемоглобин сильно упал, что неудивительно после пяти дней кровопотери. - Спасибо, - кивнул Том, когда доктор выписал ему поддерживающие препараты. Теперь к его медикаментозной рутине добавятся препараты для восстановления крови. Плюс антибиотики, противовоспалительные и обезболивающие препараты и заживляющие свечи. - Можно без свечей? – попросил Том, идея что-то вставлять в себя его не прельщала. - Док, есть аналог в виде мази? – поинтересовался Оскар у эскулапа. - Да. Доктор выписал ещё один рецепт, на мазь. Том уснул по дороге домой, хоть путь занимал всего двадцать минут. Что-то он совсем без сил, и сонливый, и внутри дискомфорт. Непонятный, фоновый дискомфорт, как будто зуд тревоги, которую ещё не осознаешь.