Глава 19

Том выжил. Быстро оправился. Физически. Его психическое состояние оставалось глубоко отрешённым. Прикосновение к порогу смерти тоже не вернуло его к жизни. Через неделю Тома вернули в психиатрическую клинику, где продолжили предписанную ему телесную терапию. Психическую терапию временно приостановили из-за рисков на фоне снижения функции почек. Большинство психиатрических препаратов токсичны и метаболизируются и выводятся через почки, их нельзя принимать до полного восстановления. Осталось только наблюдение специалистов и лёгкие успокоительные. - Вернись, - Оскар положил ладонь на плечо мальчишки, заглядывая в не видящие его, пустые глаза. – Как-нибудь выстроим мирное сосуществование. Я ничего этого не хотел. Если бы хотел, давно избавился от Тома, и никакие санкции со стороны папы его бы не остановили. Но он не хотел мальчишке зла. Просто хотел продолжать жить так, как жил до него: беззаботно, пьяно и на полную катушку. Разве его можно осуждать за то, что его в его двадцать лет не радовала внезапно свалившаяся опека над малолеткой? А теперь этот малолетка утекал сквозь пальцы, растворялся на глазах, как дымка на рассвете нового дня. Новый день в его глазах всё никак не наступал. В его глазах мрак небытия. Русалка, которой суждено стать пеной морской. Такой же бледный, как тот, кто никогда не видел солнечного свете. Оскар сел рядом с мальчишкой и протянул ему руку ладонью вверх: - Дай мне руку. – Выдержал паузу, смотрел внимательно. – Тебе помогут, тебя вытянут. Я вытяну, - чёрт с ним, дал это обещание. – Но ты должен сделать первый шаг. Дай мне руку. Ничего в ответ. Том его не слышал. Ничего не добившись, Шулейман опустил руку и цокнул языком. Не таким способом он хотел избавиться от мальчишки. Зачем сожалеть о том, кто пытался тебя убить? Зачем его спасать? Выживает сильнейший. Том оказался среди проигравших. Оскар не имел никакого отношения к заповеди «подставь другую щёку». Но он не хотел смерти Тома. Пусть живёт. Через три с небольшим года его наказание закончится, и их пути навсегда разойдутся, каждый пойдёт своей дорогой. Но на живого Том походил всё меньше. Труп с бьющимся сердцем. Оскар позвонил знакомому доктору из Израиля, который входил в число лучших психиатров мира. - Медицина спасает жизни, но она не волшебная пилюля. Мы не Боги, - сказал доктор Эдельштейн. – Нельзя спасти того, кто этого не хочет. - Что ты хочешь сказать? – с нетерпеливым скепсисом в голосе вопросил Оскар, который позвонил ему за консультацией и уже во всех необходимых подробностях описал ситуацию. – Безнадёжный случай, его не спасти? - Я хочу сказать лишь то, что сказал, - спокойно ответил доктор. – По всему выходит, что Тома нет, и ничто его не вернёт, если он сам этого не захочет. Если в нём не загорится хотя бы одна маленькая искра желания жить. - А мне говорили, ты один из лучших, - усмехнулся Шулейман. – Получается, секрет твоего «целительного дара» - надеяться, что само пройдёт? - Я никогда не называл себя лучшим, - доктор Эдельштейн на том конце связи качнул головой, спокойно приняв поддёвку. – Оскар, ты неправильно смотришь на ситуацию, как и многие молодые врачи, ты считаешь себя и своих коллег всесильными, ведь в наших руках все медикаменты и знания. Это не так. В отличие от всех телесных систем организма, психика – не механизм. Её невозможно выправить, «нажав на нужную кнопку». Одни придерживаются мнения, что психика – это божественное в человеке; другие, что она связывает нас с космосом; третьи ставят знак равенства между психикой и нервной системой, головным мозгом. Все они правы и не правы в равной степени, поскольку у нас нет правильного ответа. Известно лишь одно: даже об океане, который изучен на считанные проценты, человечество знает больше, чем о собственной психике. С Эли Эдельштейном когда-то давно познакомился Пальтиэль, он тогда был подающим надежды выпускником, о котором тем не менее никто не мог подумать, что он поднимется настолько высоко, а Эли, что старше его на тринадцать лет, ещё учился. Он всю жизнь учился, совмещая это с врачебной практикой и научной работой. В свои шестьдесят Эли, давно имеющий статус мирового светила, продолжал говорить, что не знает всего на свете и может допускать ошибки. Потому что он всего лишь человек. - Можно меньше пространных речей? – Оскар поморщился. – Оставь это для конференций. - Если ты не хочешь слышать то, что я тебе говорю, зачем ты ко мне обратился? - За помощью, - ответил Шулейман. – Я обратился к тебе за помощью, за советом. Мне нужно вытащить мальчишку. - Мой тебе совет – не жди слишком многого. Психиатрия стоит отдельно от всех иных направлений медицины, поскольку никто из нас в действительности не понимает, с чем мы работаем. - С психикой, - упрямо сказал Оскар. – Психиатры работают с психикой, она – продукт работы мозга, который умирает вместе с ним. В бога я не верю, без обид. - Какие обиды, - доктор Эдельштейн тихо вздохнул. – Но ты не можешь утверждать, что его не существует. - Я и не утверждаю, - отозвался Шулейман с нотами раздражения от того, что беседа вновь приобрела ненужные религиозные мотивы. - Я агностик. - И ты не можешь утверждать, что знаешь, что с Томом, - добавил к своей предшествующей мысли доктор Эдельштейн. - Я… Едва начав, Оскар резко оборвал высказывание. Слова Эли зацепили что-то в глубинах черепной коробки и запустили беглый мыслительный процесс. - Что ты имеешь в виду? – прищурившись, уточнил Шулейман. - Если ни ты, ни кто-либо другой не знаете, что с Томом, как его могут вылечить? – вопросом ответил доктор. - У Тома есть предварительный диагноз – диссоциативный ступор. Я же говорил. - Предварительный диагноз – ещё не диагноз, - выдержанно парировал доктор Эдельштейн. – Что подразумевают под собой диссоциации? - Я знаю, что предварительный диагноз – это лишь гипотеза, - отбил Оскар. – Что, думаешь, он распался? Уже? - Если не наблюдается новой личности, расщепления ещё нет. - У него сейчас вообще никакой личности не наблюдается, - фыркнул Шулейман и сунул в рот сигарету, щёлкнул зажигалкой и через паузу на затяжку спросил: - Возьмёшь его? - Зачем? Сейчас неважно, кто будет вести Тома. Громкое имя в его медицинской карте ничем ему не поможет. - И как ты добился своего статуса? – высказал недовольство Оскар. – Ещё бы сказал нам помолиться за него. - Можешь молиться. Шулейман сбросил вызов. Но этот, очевидно, бестолковый разговор всё же что-то дал, что-то посеял в его цепком уме, но ему никак не удавалось это что-то ухватить. В этом разговоре были одни самые важные слова. Но Оскар остался приверженцем строго официального взгляда на психиатрию, в котором есть психика, которая работает по своим законам, есть болезнь и есть методы лечения, а всё остальное – шелуха и ересь. Перевести, что ли, мальчишку в другую клинику? Сейчас он находится в лучшей клинике Ниццы, а может – в лучшую в стране? Да только парижская клиника ничем значимым не отличается от этой. Оскар уже был готов на всё, хоть на край света мальчишку отправить, для него это никакая не проблема. Вытащить его – это уже дело принципа, чтобы он не маячил за спиной привидением и мёртвым грузом. В медицинской карте Тома появились новые касающиеся диагноза гипотезы. Апато-абулический синдром, при котором наблюдается апатия, утрата воли и речи, потеря навыков самообслуживания, психологическая отгороженность – точная картина Тома, будто с него писали. Шизофрения с глубокой негативной симптоматикой. Крайняя мера. Оскар подписал согласие на проведение электросудорожной терапии. Контролируемые удары током вопреки ожиданиям нисколько не пробудили угасшую психику Тома. Лишь снова ухудшили его физическое состояние. Оскар достал экспериментальный препарат Церебратин-М, эффективно подавляющий самую тяжёлую депрессию, в которой, очевидно, Том глубоко увяз. Апатия и сопутствующие симптомы входили в число того, с чем боролся препарат на основе тяжёлых металлов. Не самым красивым и безопасным образом, но это уже неважно. Под наблюдением специалистов ему ничего не угрожает. Опасаясь последствий, доктора отказывались применять неутверждённый препарат. - Думаете, вам больше понравится, если я вас засужу за неоказание помощи, м? – Шулейман выгнул бровь. – Я выиграю любое дело. Медики опустили головы. Им пришлось повиноваться и поставить Тому первую инъекцию. По отчётам практики применения, под действием препарата ожидаемо резкое включение активного сознания, вспышки ярости, что прекрасно. Пик действия наступает на третий день. На второй день у Тома начало подёргиваться плечо. Но по его внешнему облику никто не мог сказать, признак ли это пробуждения или же локальные спазмы мышц. Продолжительная электроэнцефалограмма показала отсутствие судорожной активности. Врачи затаили дыхание – неужели получится? Снова судорожный приступ, носовое кровотечение. Остановка сердца. Сердце запустили. Угроза отказа почек. То, что мертво, умереть не может…[1] Эли Эдельштейн, когда Оскар ему всё это рассказал, покачал головой. Это лишь дополнительные страдания для мальчика, которые ничем ему не помогут. Сейчас Тома нужно поддерживать медикаментозно, нужно дать ему смысл, за который он зацепится и потянется на поверхность, где ему помогут. А не, фигурально говоря, бить током труп, ожидая, что он воскреснет. Что происходит, если стимулировать труп? Правильно – он дёргается. Но это не жизнь в нём. Это – мышечные сокращения, для которых не нужен разум, остаточные реакции нервной системы. [1] Отсылка к стиху «То, что мертво, умереть не может» авторства ortie.