Часть 2.Тень венца

Промозглое, тёмное утро стучалось в окно маленького домика. Снег белым ковром отражал уходящий на покой лунный свет. Звёзды на небосводе темнели с каждой минутой, да и жуткий вой где-то в самом сердце непроглядного леса медленно затихал. Адамина мирно растворилась в сладком сне, пока Цвия в соседней комнатке утопала в горьких мыслях. За целую ночь так и не удалось сомкнуть глаз — долгожданный покой всё никак не хотел идти навстречу, как бы Цвия ни пыталась его догнать. Сначала — не могла, а потом — не хотела. Сидела в полной тишине и смотрела то в окно, то на стоящий на нём букетик, то как луна постепенно меняет своë направление. Где-то загорались, а потом гасли огоньки, да в очаге потрескивали дрова, согревая комнатку тёплой волной. «Ай, молодец, Цвия, вовремя со своими коньками пристала. Шутила весь день, как идиотка какая-то, слова не давала вставить, да по льду носилась, словно Роту увидела. Как будто у нас ещё будет сто лет. Ещё и это: “Великий конунг пал к моим ногам” — дура». Шутить всегда было проще, чем говорить истину. Это было словно её броня — не подпускала грусть, прятала беспокойство. Только сейчас, вспоминая любимый день, она понимала — он боялся разрушить хрупкий момент своим признанием.Как бы веки ни резало, а мысли всё возвращались к вечернему разговору: — Зачем туда ехать тебе? Фрида одна не справится? — Прошло достаточно времени после смерти отца. Знать недовольна самообозначением Фриды как кюны. Кюну могут избрать лишь в исключительных случаях: если дом не имеет прямого мужского наследника, либо если потерял своего конунга, — он устало вздохнул, вырывая облачко тёплого воздуха. — Ярлы и знать взывают к восстанию, они требуют тинг в ближайшее время. Она поняла, к чему он ведёт, картинка начинала складываться: — Тебе нужно передать власть официально, как единственному оставшемуся наследнику мужского пола. Ведь Орм Грозный при жизни так и не назвал своего преемника, значит, смыслово, что власть сейчас твоя. — Пока — да. Но кто знает, какой непризнанный “наследник” может объявиться завтра. Пока есть время, я могу законно сделать сестру регентом, временно, пока несу службу берсеркам. Цвия слушала внимательно, цепко ухватившись пальцами за край плаща, будто тот был единственным, за что могла уцепиться. — Оддманд выбрал меня как представителя от берсерков. Он хочет, чтобы все знали, что мы и драконы пойдём только за ней. Чтобы не думали, будто берсерки отмалчиваются, — он повернул голову к густому лесу. — К тому же Каупанг пока нельзя оставлять без присмотра. Так же как и маленького Мане. Хоть девушке и хотелось его остановить, ухватиться не за край одежды, а за мощную руку и сказать: «Не уезжай, останься». Но в глубине сознания прекрасно понимала и высоко ценила его братскую поддержку. За своих братьев она бы даже спалила до тла этот тинг. Фрида заслуживает своё место. Она сильна, хитра и холодна — для правительницы. Ульвар же никогда не оценивал себя как конунга. В сущности, его этому даже не учили. Зачем тратить время на младшего сынка? Пусть даже семьёй для Ульвара с недавних пор стали уже другие люди, он ведал, что обязан сохранить род, помочь сестре быть услышанной, а не устранённой. Только с её помощью можно сохранить порядок, оградить от гражданской войны. Первое, что в таком случае пострадает – поселение берсерков, а вместе с ним и Цвия. Не мог он допустить увидеть свой дом снова в огне и товарищей в крови, с оружием наперевес. Он покупал время, так необходимое всем сейчас.

***

Мир ещё дремал, укрытый покрывалом утреннего мороза. Даже ветер, обычно бродивший по просторам, будто замер. Шаг за шагом знакомая тропинка вела её к замёршему озеру. Руки, облечённые в меховые варежки, дрожали – так же как и всё внутри. Только вот далеко не от холода. Снег поскрипывал под ногами, путал их, словно, как и она, тоже не хотел отпускать. Озеро показалось внезапно. Вдалеке, где ледяная гладь касалась горизонта, она увидела его спину. Ульвар стоял у самого берега, наклонив голову, с больным трепетом гладил по холке, и тихо разговаривая со своей драконихой. Та смотрела на него так внимательно, словно запоминая каждую деталь, каждый шрамик, каждое слово и прикосновение. Цвия даже прониклась этим моментом: Ульвар был для Агды всем, единственным любящим её существом. Должно быть, ей ещё больнее расставаться – она ведь только обрела его. — Это ненадолго, — ложь слетела с губ. Драконов нельзя обманывать, они чувствуют фальшь. Хотя, с другой стороны, он сам не знал, насколько это затянется. — Ты в безопасности здесь. Цвия… она будет рядом. С приятной вибрацией она мягко коснулась его лба своим, будто говоря: «Я дождусь, обещаю». — Он вернётся, — девушка, преодолев утреннюю тишину, подошла ближе, обращаясь к драконихе. Две пары глаз устремили взор на неё. Цвия остановилась в паре шагов от них, лёгкий пар из ноздрей существа обдал её теплом средь морозного воздуха. Она протянула ладонь к красной сверкающей чешуе, на удивление Агда не отпрянула, только с неестественным недоверием рыкнула в её сторону. Затем так же впилась взглядом в любимого воина, который открыл сердце для неё, пока другие не принимали – как заблудшую душу. — Ей будет тяжко, — тихо проговорила Цвия, — у вас ведь связь, она всё чувствует. Огромное тело под ладонью запульсировало теплом, словно подтверждая слова девушки. — Я буду рядом, не оставлю её одну. Слышишь, добрая? Он скоро вернётся, не из тех, кто бросает, — мимолётно взглянула на смотрящего на неё юношу, — а мы пока с тобой будем службу нести, да тренировать твои мощные крылья — будет весело. Агда делала вид, будто не слышит её, но Цвия заметила лёгкий блеск в глазах драконихи, отдающий, должно быть... надеждой? Ульвар шагнул ближе, сжал ладонь девушки, посмотрел на неё: гордую и сильную, со снежными росинками в волосах, с дрожащими ресницами и уверенным взглядом, говорящим: «не заставляй меня ей лгать». Неведомое желание остаться в этом моменте накрыло с головой. Желание быть ближе, прикоснуться к холодной коже, пройтись руками по шее, коснуться губами… Мгновение… и нити прощального желания связали обоих. Было непонятно, кто из них первым сократил дистанцию. Может, она, может, он, а быть может, это ветер помог, словно старый друг. Их губы слились, как долгожданная встреча — неуверенно, незнакомо, даже слегка неловко, но абсолютно настояще. Всё вокруг померкло: озеро, утренний небосвод, да находящийся рядом драконий силуэт. Агда чуть вскинула голову, издав низкий урчащий звук, будто улавливает суть, осознаёт, насколько нечто важное происходит сейчас. Оба понимали — это ошибка, теперь будет только больнее, но сердца и так ныли от желания. Цвия прикрыла глаза, отдаваясь моменту, руками сжала шкуру на его груди, как воровка, что хотела украсть сердце молодого воина, с силой притянула к себе. Ульвар нежно коснулся холодной девичьей щеки, другой рукой обнял её, будто боялся, что та убежит прямо сейчас, захватив с собой и его сердце. Он чувствовал, что она не отталкивает его — принимает. Поцелуй стал глубже, Цвия даже вздрогнула, но оставался таким же трепетным. Первым. В этих долгожданных нежных касаниях губ было всё: её страх — его вина, её тревога — его нежность, её признание — его желание остаться. Поцелуй, такой тёплый на фоне свежего зимнего утра, был признанием, которое оба не могли озвучить, прикосновением душ, что пытались сбежать от мира, но нашли его друг в друге. Глаза открывать уже не хотелось. Они оторвались лишь когда по телу побежали уже совсем другие мурашки — дыхание драконихи прямо над ними заставило взметнуть взгляды вверх, точно на неё. Та с удивлением наблюдала за каждым их действием, а потом взглянула на девушку как-то слишком серьёзно, как будто бы говоря: «я всё поняла, теперь ты — тоже часть нашей стаи». Парень раскрылся в улыбке, лбом коснулся лба Цвии, руки обвили тело в объятиях. Сердце будто поднималось к горлу, перехватывая кислород, прерывистое дыхание обоих слилось в мягком облачке. — Хель бы тебя, Ульвар, драла во всю прыть, — шепнула дрожащим голосом прямо в уголок его губ. — Только попробуй не вернуться как можно скорее. Она, может, и подождёт, а я вряд ли теперь. — пальцы натянули прохладные мужские волосы. — Я вернусь, вот увидишь. Твой букет всё ещё будет стоять. — Хитро. Даже очень. Главное, чтобы живые к тому времени не выросли. — Спасибо тебе. И за неё… и за меня, — он опустил взгляд, думая, продолжать ли. — Я никогда не думал, что способен на такое. Всегда рядом был лишь меч и долг, но рядом с тобой становится тише, словно во сне. — А мне вечно казалось, что я должна быть сильной — ради семьи, ради брата, ради своего дракона. Но рядом с тобой хочется быть просто живой. — Значит, мы оба не осознавали, что можем быть столь тихими и живыми. Агда снова приблизилась к своему Ульвару, будто перегораживая ему дорогу. В последний раз хотела впитать голос, запах, каждый миг… и Цвия в этот час её очень понимала.

***

Дорога на тинг пролегала сквозь укрытый снежной коркой лес. Солнце уже пряталось вдали вечера, освещая заснеженные равнины янтарным светом. Под тяжестью мокрого снега можно было услышать, как он вместе с прогнившими веточками деревьев падает вниз. Всё вокруг казалось застыло — не от сладкого покоя, а в ожидании чего-то страшного. Воздух был тянуще напряжённый, как молния перед разрядом. Брат и сестра не обменялись ни словом с самого отъезда из города. Каждый блуждал в своих мыслях, и только внимали хрусту под копытами, да тяжёлому дыханию толпищи лошадей личной хирды кюны, что путались в вязкой кашице дорог. Юноша хоть и вёл свою кобылку с прямой, каменной спиной, да с суровым взглядом, а вот внутри раскинулось целое поле ромашек. Всё кувыркалось от неизвестных, новых чувств. Вроде не ранен — что это? Бледные пальцы всё теребили поводья, а мысли возвращались к утреннему прощальному поцелую. «Зря мы это сделали, теперь будет больнее». Да как тут по-другому? Страх разлуки скрепил их отчаянным желанием, порыв сблизил, а кто они такие, чтобы сопротивляться? Губы запомнили тепло неловкого, но желанного прикосновения, от которого, казалось, снег вокруг них растёкся горячей водой. Цвия — такая живая — ворвалась в его жизнь снежным шквалом. Это был не просто поцелуй — признание, начало чего-то важного для обоих. Он боялся думать об этом, боялся, что ветер отберёт воспоминания. Но сейчас, едя в неизвестность, на раздирание волкам власти, ему дарила силу мысль, что там, среди стальной жизни берсерков, его ждут. Он не был больше один. От того хотелось просто надеть на Фриду венец, заткнуть всех восставших ярлов и спешить обратно — к тому, что ещё не успел распробовать. Ради неё. «Лучше уж меч в рёбра — это проще». Земли конунга воистину были велики. Несколько дней уже как мелькают ландшафты: одинокие пастбища, густые болота, сосновые рощи, торговые рынки, мелкие деревеньки и обжитые городки. За время пути им несколько раз попадались сожжённые деревни — набеги хтони возрастали с каждым днём. Даже развешанные по веточкам деревьев колокольчики, да деревянные резные алтари великим Одину, Фригг, Тору — не облегчали ситуацию. Остатки чьих-то жилищ и жизней ярко выделялись на фоне белого пейзажа: обугленные крыши и стены, распахнутые в надежде на спасительный бег двери со временем укрывались кристальным инеем, будто он желал запрятать от лишних глаз следы беды. На снегу — бесконечный тёмный пепел, рисующий узоры смерти. Даже в воздухе чувствовался горький запах дыма и страха. Люди оставляли всё, лишь бы успеть убежать, спрятаться, скрыться. Разбросанные по округе вещи — остатки былой жизни — напоминали о том, что никто сейчас не защищён. Грядут страшные времена. — Нам даже на руку сейчас эти набеги, — Фрида плотнее укуталась в шерстяной плащ, обводя остатки павшей деревни взглядом. — Они проезжали по этому же пути, они всё видели своими глазами. Надеюсь, наши дорогие ярлы впечатлятся. — Будем давить на это. С монстрами, без берсерков и драконов им не справиться. Но не забывай, кто будет перед тобой — они всегда найдут оправдание, лишь бы была выгода. — Пускай попробуют, ночь длинная, — метнула клинком острый взгляд на брата. — Ты слишком молчалив. Сомневаешься во мне? — Нет. Уж в ком-в-ком, но точно не в тебе. Я боюсь, что они не оценят тебя, и тогда им придётся столкнуться с кошмаром лицом к лицу. — Да, со мной. И я не склоню голову ни перед кем, поэтому у них просто нет шансов, — уверенной сталью прорезала стылый дымный воздух. — Пускай боятся. Если боятся — значит уважают. — Значит, будут искать слабости, в которые можно ударить. — брат с уверенностью добавил. — Если хоть один из них подумает унизить твоё достоинство — алтарь наполнится голубой кровью. — Оно того не стоит, Ульвар. Мои руки уже давно в крови, пара капель их сильнее не окрасят. Я рождена женщиной, оттого никогда не стану желанной на скамье власти. Я уже смерилась. Просто будь рядом и знай, что если ты всё же решишься ступить на этот тяжёлый путь — я поддержу тебя. Это место по праву рождения такое же твоё, как и моё. — Нет, Фрида, моё место уже не тут, да и никогда не было. Я наконец-то там, где нужен, где меня ждут и принимают не как младшего сына конунга, а как новобранца Ульвара, пусть и завоевавшего дракона. Я — берсерк, и моё оружие — меч, не слово. — Я так горжусь тобой, Ульвар... Ульвар лишь повёл желваками, не показал лицом — демонстрировать чувства совсем не хотелось. Никогда не любил, когда его хвалят. Почему? Ведь вовсе и не славили, только если наставник, но больше он этого не скажет. Чаще ожидалось услышать в свою сторону упрёк или приказ. Особенно — приказ. Иное было как-то чуждо? «А я точно заслужил похвалу? Выложился ли на грани возможностей? Не на грани... мог лучше». Сестра говорила искренне, на лице даже появились живые эмоции. На мгновение Ульвар снова стал маленьким мальчиком — ни воином, ни наследником, а внимающим песням сестры мальчишкой. А потом сестра резко отдалилась, ушла в тень старшего брата, что никак не мог оставить его. Надо бы что-то ответить, да вот гордость так и не позволяла — в её глазах он всё ещё таит обиду. Однако на самом деле давно уже всё понял. Раньше всё казалось чёрно-белым, тогда он ведал лишь потерю. Но с годами пришло понимание: сестра всегда хотела уберечь его. И всё же боль осталась, она никуда не ушла, лишь затаилась где-то внутри и навечно засела рядом с именем Аскеладда. — Они могут захотеть убить нас прямо там. Избавиться от обоих одним махом. В сознании всплыли слова Цвии : «А коль нападут – так на льду устоять не смогут, попадают, да не встанут. И ты их так: на! – и всех разом мечом. Ну красота!». – Не посмеют, — глаза, как и слова, отражали огненное спокойствие, без сомнений. Конь под ней, явно чувствуя величие всадницы, шагал ровно и сдержанно, будто они и не вели воинство за собой. Тонкая и цепкая рука сестры удерживала поводья твёрдо, как и всё вокруг. Взгляд блуждал по опалённым строениям. — Всё это — только начало, ждать больше нельзя, если не заберём своё — знать угробит наши земли быстрее монстров. Вторым хоть плевать, кто сидит на вершине — мужик или дева, а сожрать нас возжелают и те, и те. Я хочу, чтобы у нас был дом, чтобы растаявший к весне снег обнажил не сгнившие тела, а проснувшиеся цветы. — Знала, куда давить, поэтому нажала посильнее, — Чтобы она… и я, не засыпали ночью, держа топор наготове. Средь заснеженных вершин холмов взору наконец-то открылся величественный замок Гардар — центр власти… и боли. Его мрачные каменные башни устремлялись в небо — вот-вот и точно потревожат богов. Их не сломали войны и ненастья, за сотни лет стены повидали десятки конунгов кюн, да всё также пробуждали благоговение и страх у каждого, кто оказывался в столице. Даже снег тут падал с опаской, быть может боялся затронуть очередную зародившуюся тайну или потревожить следующую возрождающуюся власть. Здесь решались судьбы и ярлов, и старейшин, и простого люда. Тяжёлые, украшенные рунами ворота Гардара приветственно раскрыли свои объятия, впуская внутрь путников, да обнажая воспоминания, которые хотелось похоронить в корнях Иггдрасиля.

***

Его наставник был определённо повидавшим жизнь человеком, оттого, наверное, Ульвар впитывал каждый его совет, старался подражать. В какую-то из зимних ночей он поведал мальчику свою историю: Аскеладд не был берсерком, но с ранних лет видел извечную борьбу с нечистью в своей деревеньке, оттого ещё тогда решил ступить на путь защитника. Он стал охотником, выслеживал да рубил хтонических созданий, рука была крепка, а нюху и волки могли позавидовать. Изучал повадки монстров, его знания оказались полезны даже берсеркам. Он начал помогать людям даже не ради денег, а с пониманием: если не он, то кто? Время шло, хоть он больше и привык к стали да смерти, но разум начали поглощать мечты о семье. Более не хотелось жить среди боли и насилия, манила мысль, что всё может быть по-другому, кто-то может его ждать. Так и случилось, в сердце возник островок любви: его светлая лучистая жена с добрым сердцем, и только родившийся сын, чьи глаза начинали изучать мир. Они были так счастливы вместе, наверное, именно это и разъедало его сильнее всего позже. Жили тихо, вдали от великого Каупанга и Гардара, вдали от политических игрищ, но близко к лесу. Твари периодами нападали на земли, и меч воина звал его на помощь. В тот день. Третий йольский день. День Одина, что он никогда более не забудет, к нему прибежали с соседней деревушки. В ноги кидались, но просили помочь отпугнуть нежить с родных земель, почти не осталось в бедной деревушке защитников. Сердце воина звало в бой, да и лишние монеты им сейчас не помешают, но сердце отца — кричало остаться. Сын и любимая ещё спали, тревожить тёплые грёзы не хотелось. «Я вернусь к вам вечером. Принесу свежего молока с заработанных монет. А завтра весь день будем отдыхать. Вместе. Втроём». Вернулся он не к вечеру, чуть позже, но небо от зажжённых костров скрывало эту оплошность. Пепел в воздухе душил сильнее любого тумана. В тот день мир словно содрогнулся, вся хтоническая сила, что он когда-либо встречал, казалась детской шалостью по сравнению с тем, что происходило. Одином забытые твари повылазили из недр земли и воды. Что-то словно пробудило их, древняя сила вдохнула жизнь. Он молился всем известным богам: «Лишь бы успели спрятаться, лишь бы уцелели, заберите меня, только не их! » Хёд не оценил жертвенность – войдя в деревню, понял: поздно. Хоть твари исчезли также быстро, как и появились, но своими когтями оставили шрамы как на мёртвых, так и на живых. Шрамы, что никогда не затянутся и будут напоминать о случившемся изо дня в день. Не осталось никого – лишь изуродованные тела, вечно смотрящие в пустоту, да птицы, готовые накинуться на останки некогда стучащих сердец. Кровавая пелёнка и укрывающая своё дитя холодная рука матери — навечно останутся с ним в кошмарах. Он годами убивал хтонь, и вот сейчас они наконец отомстили, убив не его, нет, хотя… Мужчина не помнил, как жил после, в какой-то момент хотел даже умереть, да не смог. До конца дней теперь будет страдать, нести эту ношу в память о двух невиновных судьбах. Один. Старый друг, ныне великий конунг, узнав о трагедии товарища, забрал его к себе на службу. Орм знал, что хоть его друг и превратился в безжизненную тень, но клинок в его руке, да думы в голове, не дрогнут. Мужчина вырвался из лап траура, так и стал правой рукой конунга, голосом разума… и наставником для младшего из детей конунга, его щитом. Мальчишка был слишком живым, слишком открытым, слишком добрым для того, кого после отправят на смерть, как ненужный холст. Слишком напоминающий его малыша… Ульвар рос чужим в собственном доме, сыном правителя, никогда не познавшим власти. Да и та ему не нужна была, после смерти матери был нужен кто-то рядом, опора и надёжное плечо, ему нужен был его наставник. Глазёнки маленького воина всегда искали одобрения в его, сколько бы грязи не вытерпел от родной семьи, в них всегда был огонёк чести. Он не жаловался, просто ждал, когда его научат драться, но наставник не спешил. Учил держать оружие, учил размышлять о тактике, учил вообще всему.

***

— Не надо ему отвечать, Ульвар, он ведь специально провоцирует тебя, чтобы избавиться, чтобы тебя сослали. — наставник стёр с щеки каплю крови и попытался во взгляде внести всю серьёзность своих слов. — Прошу, будь умнее, не кидайся на него как животное, он только этого и хочет, выставить тебя дикарем, недостойным признания. Было стыдно, не за побои, нет, за то, что снова повёлся, даже после указа наставника. — Но я не могу просто молчать, не могу просто стоять и ждать… — Тебе придётся! — мужчина взял лицо юного воина в ладони, попытавшись вложить в них всю нежность, которая только могла быть в мозолистых от оружия пальцах. — Молчание тоже клинок, которым тебе только предстоит овладеть. Молчание когда-нибудь может спасти тебе жизнь. Помни: волки никогда не накидываются на каждую птицу, они выжидают, как хищники набрасываются, когда уверены в победе. Хочешь стать вождём — научись обращаться с клинком молчания, научись выжидать и наносить удар не только кулаком, но и мудростью. — Я хочу лишь одного — чтобы нас не разделяли. Большего мне и не нужно. Слишком гордый, чтобы сдаться, слишком честный, чтобы выжить.

***

Старший брат, наследник дома Орма Грозного, всегда уповался властью, а иметь власть над младшим братцем, таким жалким на его фоне, — доставляло Лундвару особое удовольствие. Возможно, пример в роли отца зародил в наследнике склонность к доминированию. Мать всегда выделяла только Ульвара, он был тем самым “любимчиком". И тогда Лундвар решил отыграться — начать властвовать с малого. Подставлять брата всегда было самым любимым развлечением, ведь отец никогда не разбирался — виноват был лишь один.

***

В очередное наказание Ульвар простоял на холодном снегу босиком, лишь Один ведает, сколько. После ноги не шли — он полз по каменному полу, холодный и голодный. Лундвар лишь посмеялся, затем протянул брату буханку хлеба: — Хочешь кушать, волчонок? — лениво скривился. — Подойди и возьми. Ну что ты, как не родной? В следующее мгновение — подножка. Смех, ударяющийся о пустые стены, как очередная издëвка. Мальчик падает, видя, как хлеб летит в очаг. — Как же медленно. А вообще, это было для свиней, но они отказались.

***

Ульвару было одиннадцать. Наставник наконец-то разрешил выйти на тренировку со всеми, но лучше бы он так и оттачивал мастерство в компании Аскеладда. Окружённый воинами, чьи глаза непрерывно за ним следили, с деревянным мечом он снова стал объектом унижений. Брат вышел против него со стальным клинком наперевес: — Дети Орма Грозного должны быть лучшими, правда, волчонок? Ульвар едва успел отшатнуться от летевшего в него неучебного меча, следующая атака заставила мальчика зацепиться и упасть прямо в грязь. Толпа разрывалась от унизительного смеха. А тёмная фигура брата нависла сверху: — Только гляньте, наш будущий великий конунг весь трясётся, лёжа в вонючей грязи! За волной отвратительного смеха, где-то там, в толпе, мужик бросил простое: — Э-э-э-э-х... жаль, от первого удара не подох — всем бы меньше проблем было.

***

В день похорон матери даже птицы в молчании разделяли скорбь. Пока тело еë пожирало последнее пламя, маленький Ульвар слушал злобный шёпот над ухом: — Ну что ты, поплачь, ну же, поплачь, как маленькая девка, — пускай все увидят достойного мужчину. Сына своего отца.

***

Когда не получился очередной фехтовальный приём, Лундвар дождался скрывающей всё тишины, да месяца в небе, прежде чем преподать урок младшему брату. По пустому залу разнеслись режущие посильнее ножа слова: — Ты позоришь нас! — очередной удар свалил Ульвара спиной на каменный пол, аж рёбра заболели. — Хочешь быть тряпкой — пожалуйста, но не здесь. Или будешь мужчиной, или я тебя уничтожу. Сквозь злость и унижения Ульвар из последних сил пытался сдержать влагу на кончиках глаз. Увидев это, Лундвар накинулся сверху и остриём своего охотничьего клинка провёл по щеке брата, опустился к горлу, да надавил посильнее — красные капельки горячим ручейком бежали по детской коже. — Запомни, любимый братец, страх живёт под кожей, и единственный вариант от него избавиться — вырезать. Не уничтожишь его сам — помогу я, — слова, шипя вылетели из его рта, словно кипящая вода. — И только попробуй вякнуть что-то отцу — твоя сестрица после этого тебе спасибо не скажет, если вообще будет способна что-то говорить. Отцу наутро он доложил, что никчёмный мальчишка так и не научился пользоваться оружием — неумелые руки снова порезали сами себя. И отец, конечно же, поверил. Снова поверил. С каждым днём будущий берсерк учился прятать чувства, копить их, как тихий вулкан. Надевать маски, не ведая, что тот, кто привык их носить, рано или поздно забывает, как выглядит его истинное лицо. Показывать шрамы становилось некому. Приходилось учиться молчать не только ради себя, но и ради сестры.

***

— Я слишком долго наблюдал и молчал. Он не отстанет от Ульвара, даже во время наших тренировок сжимает кулаки, будто сейчас сорвётся. А как он относится к Фриде — словно к куску мяса, — Аскеладд говорил уверенно и собрано, но взгляд пронзал не собеседника напротив, а пламя факела на стене. — Лундвар — отрава, для твоего рода, и она уже начинает пускать корни. — Не забывай, о ком говоришь, друг. Он мой сын, мой наследник. И именно за ним пойдут тысячи воинов, ради него будет проливаться кровь и подниматься мечи. — Да и падут они тоже от его руки. Он погубит сначала брата, а потом тебя, Орм. А девчонку сломает, подчинив себе. Неужели ты этого не видишь? — Я последний раз напоминаю: следи за языком, Аскеладд, — упитанные пальцы сжали подлокотник украшенной резьбой скамьи конунга. — А ты — за своим сынком! — он уже почти переходил на крик, пытаясь донести очевидную мысль. — Ты пока ещё можешь спасти двоих! За ними бы люди пошли, за них было бы не жаль пролить кровь. Ты дал мне указ — учить, наставлять, оберегать Ульвара. Я несу этот указ каждый хелев день. А ты? Выполняешь свой долг — быть отцом? — Ты не годи! Наставник и советник — так выполняй свою работу: наставляй! Со всем остальным я разберусь сам. Повисла тяжёлая пауза, разбившаяся лишь под весом самого шёпота: — Твоя кровь захлебнётся в братоубийстве. Лучше бы Лундвар не решил донести до отца в этот момент о появившихся на их землях из ниоткуда, вооружённых группках. Лучше бы он просто не слышал этот разговор. Лучше бы просто не знал.

***

Замок утопал в вечернем полумраке. Свечи, играя в темноте, освещали разложенные на каменном столе карты. Двое умов бились над задачей: как лучше поступить — отходить или дальше наступать? В зал, пропахший дымом свечей и лживыми словами, вошёл лениво-уверенный старший наследник: — На Фьяндрхольт напали. Дозор насчитал несколько десятков. Нужно отправить людей. — На кой сдалась эта деревушка, ни пользы, ни чести от неё. Сами не справятся, что ли? — с недоумением взирал конунг на своего сына. — И дать этой мелкой своре шастать по нашим землям? Хватит и мелкого отряда, с закрытыми глазами перебьём. Пускай чужаки даже не смелятся сюда соваться. — Что скажешь, Аскеладд? Работка на пять минут для твоего отряда — ступайте прямо сейчас. Мужчина мрачно кивнул, в глазах мелькнуло отражение сомнения, но приказ не оговаривался. «Слишком тихо было. Слишком странно всё. Подозрительно до дрожи». — Если надо — отправимся. — Замечательно, — отмахнулся правитель, устав от трёпки. А Лундвар улыбнулся. Зло. Лукаво. Как хищник, прижавший добычу к каменному полу и наведя клинок.

***

— Я пойду с вами. — Ульвар уже схватил своё наточенное оружие, голос был спокойный, как если бы он произносил истину. А взгляд — твёрдый до упрямства. — Ты сам сказал, набег небольшой. Наставник, надевая на себя кольчугу, взглянул на него серьёзно, даже с какой-то усталостью. — Ульвар… — подошёл ближе, присел, положил руку на плечо маленького воина, сжал крепко, до боли. — Ты не понадобишься мне в бою… пока не понадобишься. — Но я уже взрослый! Я отлично владею мечом и топором! Я могу помочь! Я хочу помочь! Я устал сидеть за стенами, как фрекен какая-то! Я могу… — Ты можешь умереть! — слова Аскеладда стали чрезмерно громкими, тяжёлый взгляд опустился вниз. А маленькая ладошка будущего берсерка опустилась на напряжённые плечи дорогого человека. — Ты ведь знаешь: я справлюсь. Ведь меня учил ты. Наставник поднял взгляд, смотрел на мальчика долго, пристально, как когда-то смотрел на своего сына, понимая, что не должен был полюбить его — но старое сердце воина оказалось слабее. Страх за него жёг в груди. Когда-нибудь ему придётся отпустить его на поле смерти, но не сегодня, не тогда, когда сам не уверен. — Потому и не пущу. — Тяжёлая кольчуга издала металлический звук. Наставник поднялся, своим жестом говоря: решение не оговаривается. — Нет! — Это приказ конунга и твоего наставника, так что будь добр — молчи и выполняй. Сегодня твой друг — не меч, а стены этой комнаты. И вышел, закрывая двери на засов. Не оборачиваясь.

***

Было даже как-то обидно, что он его оставил вот так — не дав, как минимум, возможности. Он не стал даже кричать ему вслед — зачем? Сам учил, что иногда молчание лучше крика отчаяния. Просто стоял, крепко сжав свой меч, так и не познавший сегодня звона. Слышал, как по каменной кладке стучат сапоги — воины уходили в бой. Без него. «Не воин… Какого тролля ты меня всё это время учил, а сам запер, как девчонку в башне! Я мог помочь, быть нужным». Злоба грела всё: и щёки, и глаза, и голову — только внутри было морозно пусто. Понимал ведь, что наставник старался уберечь, но хотелось, чтобы тот верил в него. Чтобы видел в нём не мальчишку, а достойного воина, с которым не страшно стоять спина к спине. Но внутри, рядом со злостью и отчаянием, было что-то ещё… возможно, страх за наставника. Страх, что тот может не вернуться. — Ах вот ты где, будущий воин. Бедняжка, должно быть, испугался. Даже за наставником боишься пойти? — на пороге появилась самодовольная рожа брата. — Как собачку оставили ждать у порога, когда вернётся хозяин. — он похлопал по коленям. — К ноге. Он знал, куда давить. — Ты ничего не знаешь. — Знаю, что ты трус, и этого мне хватает. Отец будет рад узнать, что его сынок решил отсидеться, как баба у котла. Наш ценный волчонок. Ульвар сжал кулаки. Знал: грязь будет долгой. — А может, ты и хотел помочь, возможно, в тебе и есть капля достоинства… вот только тебя не взяли, — он подошёл вплотную, шепча прямо на ухо: — Потому что ты никому не нужен. Лишний. — Закрой свой рот. — Взгляд — словно удар, решительный, ранее не проявлявшийся. А меч слегка дрогнул под натиском свирепой хватки. В тот момент ему показалось, что он может разорвать брата на кусочки собственными руками. Копившаяся злоба — лавой, готова была излиться во славу братоубийства. — Собачка, говоришь? Смотри, не перепутай, кто в конце у кого в ногах будет сидеть. Лундвар даже не дрогнул, но прекрасно уловил злобные искры брата. Склонил чуть голову, изучая родную кровь, как зверушку в клетке, что никак не может выбраться. Опасную, но пока ещё слабую. «Замечательно. Всё идёт по плану». А затем скучающе шагнул к двери. У выхода задержался, лениво выплёвывая: — Знаешь, если он сегодня подохнет. — он усмехнулся, протягивая, — В этом будешь виноват ты. Ведь ты не пошёл. Хотя мёртвым всё равно... А вот тебе жить с этой мыслью. И ушёл, оставив дверь открытой.

***

Снег под ногами был не просто алым – он горел чернотой от запёкшейся крови. Деревня полыхала. Воздух пропитался горьким запахом железа и смерти, но было и что-то ещё, что-то, что нельзя описать и стереть из памяти, что-то, что будет душить даже после… Он добрался. Но опоздал. Склон холма был усеян трупами; щиты и шлемы пробиты насквозь, как ореховая шкарлупа, кони издавали свои последние вопли. Где-то там, в гуще, ещё шла борьба. Ульвар знал, что он там, и ему нужна помощь. «Я воин. Ты меня учил, поэтому я справлюсь». Решимость вела его вперёд, крепко держала за руку, помогая обходить нападки врагов. Он мчался в сам Хельхейм, лишь бы успеть встать спиной к спине с Аскеладдом, успеть подставить свой меч. «Почему их так много? Тут не пару десятков, тут сотня! Это не просто мародёры, это хладнокровные убийцы, вооружённые и разодетые в небедную амуницию». И вот он увидел его… Всего в крови, но крепко державшего свой смертельный удар. Но силы были неравны. На издыхании он сражался как раненный волк, не за себя, а за возможность ещё взглянуть в серые глаза, что так грезили о его наставлениях, за возможность направить его неумелый удар, за возможность увидеть будущее маленького волчонка. Просто за возможность взглянуть на Ульвара счастливого. — Наставник! — грозный юношеский голос заставил кровь застыть в жилах, — Я пришёл помочь. — Ульвар, назад, — голос содрогнулся от страха, в таком глубоком страхе, — уходи, прошу тебя! — Я не оставлю тебя! Он бросился вперёд, к своему малышу, которого так хотел защитить, закрыть глаза и никогда не показывать кровавых рек. Бросился вперёд, поворачиваясь спиной к врагу... Смертельный удар не коснулся Ульвара, его забрал Аскеладд. Тяжёлый клинок вошёл прямо в его спину, только слегка задев Ульвара. Сражённый мужчина упал, накрывая собой юношу, закрывая не его глаза – а его от глаз. Тело содрогнулось ещё несколько раз — должно быть, хотели добить. Но защищающее других всю свою жизнь сердце, не хотело останавливаться, не сказав главного: — Не вини се…бя. И не дай им сло…мать те…бя, ни мечу… ни вен…цу, — холодные руки из последних сил сжали мальчика, пряча от всего мира, лишь бы не увидели — забери мой ку…лон, носи его с мыслью, что не од…ин, что я всег…да рядом, и помни: ты луч…ше…е что бы…ло у меня. Прос… ти, что оставля… ю. Живи так… чтобы я не зря… — Не-е-ет, прошу, только не ты! — но мужчина уже не услышал плач души, что только что потеряла всё. Ульвар не слышал ничего: ни звона мечей, ни криков боли, ни рёва боя. Он больше не слышал и дыхания наставника – только мертвецки тёплая кровь из его ран затекала за шиворот, разукрашивала кожу, да заливалась в глаза. Предательский пепел укрывал могучую спину, да иронично насмехался над именем, что так хотел себе забрать юный воин. Он не плакал, не смел даже звука произнести. «Молчание когда-нибудь может спасти тебе жизнь». Не мог и двигаться. Ни моргать, ни дышать, будто тоже умер вместе с ним. Накрытый телом наставника как щитом, не видя ничего. «Брат… за что?» Прошли часы? Или года? Родная кровь на лице уже покрылась коркой, но он всё лежал под весом неживой защиты. Холод был и внизу… и сверху. Голосов больше не было слышно, тишина стала даже страшнее битвы. Ульвар выбрался из-под укрытия, ничего не чувствуя, лишь протёр глаза от крови, взглянул на мёртвого наставника в последний раз, и аккуратным движением снял с синей кожи обугленного волка. Будто в нём билось сердце воина, отдавшего за него жизнь. «Моя гордыня отнимает у других жизнь».

***

Прибежав на холм, он сразу понял — это была подстава. Слишком много людей напало, донощики могли ошибиться в нескольких цифрах, но не в десятках. Хороший ход: уничтожить неудобного воина, что наседал на отца с намёками о неправоте его выбора наследника. Больше никто не будет мешаться под ногами. А вместе с тем — захватить вероятного претендента на скамью конунга. Потребовалось лишь немного надавить — и он сам побежал в ловушку. Снова как дурак повёлся. Только вот не получилось: Ульвар выжил и собирался с честью нести кулон наставника у сердца. Стал лучшим — брату назло. Пусть и не рвался к власти, но поставил себе чёткую цель: стать берсерком и получить лучшего дракона, помогать людям в борьбе с нечистью, с именем наставника на устах. Так казалось, что он всë ещё рядом, гладит по голове и безмерно гордится им. И это тоже получилось — он снова был на вершине, пока останки его брата пожирали твари на морском дне. Сегодня он посадит сестру на так желаемую Лундваром скамью власти, а потом вернётся домой, где его с теплотой в душе встретят, как и желал Аскеладд в свои последние часы жизни. Он будет счастлив. Берсерк был уверен, что наставник знал, по крайней мере точно чувствовал, что что-то было не так, но пошёл — ведь был настоящим воином. Потому что верил, что долг и честь — выше сомнений. Этому он и учил Ульвара. Именно поэтому тот вырос человеком, а не тварью, готовым пойти по головам, даже родных, лишь бы увидеть тень венца.

***

Они въехали в ворота. Стража притихла, впуская наследников без слов. Перед братом и сестрой открылся взор на стены страданий — сколько всего оба перенесли в них: от яда слов, до яда в действии. Фрида держалась всё так же – с прямой спиной и уверенным взором. В её молчании была сталь — острее всех мужских мечей, а под капюшоном сжималась челюсть, и далеко не от страха… Он вспомнил её взгляд в ту ночь, когда его привезли с телом Аскеладда на руках. Она тогда испугалась — он, наверное, впервые увидел эту эмоцию на её прекрасном лице. Но увидел и кое-что ещё: она знала о ловушке, знала — и ничего не сказала, не предупредила ни его, ни наставника. Как-то позже даже сама намекнула: «— Ты не один, кто не верит в случайности, Ульвар». Сейчас он уверен — тогда она хотела его спасти, не пустить на поле боя. Снова окинул взглядом её профиль. Они ведь были одинаковые — оба молча несли свою боль, и оба выросли достойными.Фрида больше не была той девчонкой без права голоса — она превратилась в сильную женщину, хитрую и умную, в ту, что сегодня поставит всех на колени, склонит мечи бравых воинов к своим ногам. Хотя… была ли она хоть когда-то просто девчонкой, или всегда несла в себе нечто большее, чем холодное молчание? «Ты знала, сестра, и до сих пор знаешь очень многое. И ты выжила. Как и я». Спрыгнув с лошади, она сняла меховой капюшон, поправила идеально лежавшие кудри — словно чтобы венец лежал ровно — и двинулась к входу в родной дом: — Мы пришли сюда за своим. Возможно даже подарим им шанс выйти из зала живыми.