Часть 13.Последняя записка

Шота выругался и потёр глаза, отголоски света все еще тëрлись в его глазах. Он ожидал несколько иных ответов от Мотылька, но вытащить, по-видимому, самодельную светошумовую гранату и убежать не было одним из них. Он не мог видеть, но слышал панические шаги Мотылька, бьющиеся о бетон, когда он бежал. Он не потрудился скрыть панику в голосе, когда крикнул ребенку остановиться. — Мотылёк! Тревога пронзила его грудь, когда он услышал, как шаги Мотылька становятся всё слабее. Шота попытался моргнуть, чтобы отогнать следы ослепительного света, но к тому времени, как его зрение стало достаточно ясным, чтобы иметь общее представление об окружающем мире, Мотылька уже давно не было. Шота заставил себя остановиться и вздохнуть. Бездумная паника не поможет в этой ситуации. Он был героем подполья, ради всего святого, он был известен тем, что сохранял хладнокровие в самых напряжённых ситуациях, так почему же он не мог остановить клыки ужаса, которые вонзились ему в грудь? Шота достал телефон и быстро набрал номер Тсукаучи. Он занимался делом Мотылька самостоятельно, в основном, чтобы не перегружать парня, но это было то, что он больше не мог делать сам. Ему нужны были глаза в городе, чтобы найти Мотылька как можно скорее, и он мог находиться только в ограниченном количестве мест одновременно. — Ластик? — раздался голос детектива из динамика телефона, в тоне звучала тревога. Во время патрулирования Шота обычно отправлял сообщение ближайшему офицеру по защищенной линии Hero Line, если ему требовалась помощь, а когда ему действительно нужно было позвонить в участок, он обычно звонил Сансе. Опасение в голосе Тсукаучи не было удивительным. — Тсукаучи. Мне нужно, чтобы любой свободный офицер был отправлен в район красных фонарей. — Что происходит, Ластик? Сегодня вечером ты не должен патрулировать. — Это Мотылёк. Я нашёл его на крыше заброшенного офисного здания, — Шота закрыл глаза и заставил себя говорить, слова были, словно наждачная бумага, грубыми и болезненными, когда они покидали его рот, — Он пытался покончить с собой. Он услышал резкий вдох Тсукаучи. — Он... — Нет, я поймал его вовремя. Но… — Шота ущипнул себя за переносицу и заставил себя сделать глубокий вдох, — Я спустил его с крыши, но когда я сказал ему, что мне нужно отвезти его в участок, он запаниковал и застал меня врасплох какой-то светошумовой гранатой. Я не смог остановить его от побега. — Где, чёрт возьми, он взял светошумовую гранату? — Это неважно, — прошипел он, — Я понятия не имею, где он, и он явно всё ещё находится под угрозой новой попытки. Мне нужно как можно больше офицеров, чтобы они помогли обыскать этот уголок Мустафу. Я... — Шота сглотнул кислый привкус беспокойства, застрявший у него в горле, — Я не могу его подвести. Два дня. Два дня и ни единого признака Мотылька. Ужас глубоко поселился в желудке Шоты, горячий и бурлящий, вызывая тошноту. Около дюжины офицеров были отправлены на разведку в город. Несколько доверенных подпольных героев, которые работали с участком Мустафу, также оказали свою помощь в поисках. Они ничего не нашли. Как и боялся Шота, когда держал на руках маленького дрожащего мальчика той ночью на крыше, Мотылёк исчез. Он пытался оставаться логичным. Они ещё не нашли Мотылька, но это означало, что они также не нашли его тело, размазанное у основания здания, с окровавленным черепом, расколотым на цементе и... Шота провел рукой по лицу, прогоняя образ из своего разума, прежде чем он почувствовал необходимость извергнуть свой ужин. Он не мог позволить себе утонуть в догадках. Ему не пойдет на пользу, если он даст себе потеряться в «что, если». Шоте нужно было оставаться сосредоточенным и уравновешенным, как и в любом другом деле. Но он не удивился, когда обнаружил себя рассеянно идущим в магазин за углом глубокой ночью. Как бы он ни старался обуздать своё беспокойство, эмоционально дистанцироваться от дела, Шота не мог не чувствовать себя оторванным от собственного тела. Он не спал несколько дней, каждый возможный плохой сценарий проигрывался в его голове, как какой-то испорченный фильм. Все они заканчивались одинаково: нахождением безжизненного тела Мотылька, невидящие зеленые глаза которого превращались в зеркала, показывающие Шоте искаженное отражение его самого. Слова «слишком поздно» повторялись снова и снова в его голове, пока не превратились в постоянный белый шум бессмысленного звука. Шота должен был быть рациональным героем. Он должен был быть тем, кто мог похоронить свои эмоции так глубоко внутри себя, что они сгнили бы. Но что-то в Мотыльке заставило его эмоции выплеснуться наружу. Это было такое незнакомое чувство, и оно пришло без каких-либо инструкций. Возможно, это было из-за лишения сна или ужасных образов, которые вытатуировались на внутренней стороне его век, но Шота чувствовал, что теряет себя. Пол под ним, обычно такой устойчивый и надежный, начал раскалываться и трескаться, как тонкий лёд над озером, и он был так близок к тому, чтобы упасть. Вот почему, когда он увидел зеленую полоску бумаги, выглядывающую из-под камня на скамейке у магазина, Шота чуть не рухнул от облегчения. Каким-то образом, оставаясь незамеченным, Мотылёк всё же умудрился продолжить их рутину и оставил записку для Шоты. Это был не Мотылёк лично, но это всё ещё было физическое доказательство жизни. Это было доказательством того, что Мотылёк всё ещё жив и готов поговорить с ним. Он не мог остановить надежду, которая нахлынула на него, успокаивая беспокойство, которое он носил с собой в течение нескольких дней. Он отодвинул камень в сторону, схватил записку и поднес её к свету, падающему из окна магазина, чтобы разобрать слова: Шота почувствовал, как его сердце провалилось в живот. Треснутый лёд под его ногами внезапно резко провалился под ним, погрузив его в замëрзшую воду. Его легкие наполнились ледяной крошкой, сделав каждый вдох резким и болезненным. Слова в записке, тускло освещённые скудным светом, стали размытыми и не читаемыми. Замерзшая вода, в которой тонул Шота, скапливалась в уголках его глаз, делая его зрение туманным и бесполезным. Это не имело значения. Царапающие слова, написанные на зеленой бумаге, навсегда запечатлелись в его сердце, как шрам. «Прости, Ластик. Я больше не хочу жить. Я так устал. Спасибо за всё. До свидания. — Мотылёк» Предсмертная записка. Мотылёк оставил ему предсмертную записку.

-----

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Он знал, что сделал ещё один телефонный звонок Тсукаучи. Он знал, что детектив выразил Шоте свои соболезнования словами, полными скорби. Он слышал, как Тсукаучи сказал ему, что попросит своих офицеров следить за телом, которое соответствовало бы описанию Мотылька. Шота знал эти вещи, мог слышать слова, но всё звучало далеко, как будто он слышал их из-под воды. Шота знал, что он добрался до дома в какой-то момент. Он смутно помнил, как закрыл за собой дверь, включил свет в квартире и направился в гостиную. Он знал об этих вещах, но едва ли осознавал их. Его кровь всё ещё была заморожена в его венах, и единственными ощущениями, которые он мог чувствовать, были покалывание и онемение в конечностях и глубокая, тёмная пустая яма, которая грозила поглотить его целиком. Один год. Один год регулярных встреч с Мотыльком. Каждый понедельник и пятницу они обменивались записками. Иногда это были истории из жизни, которыми они хотели поделиться, иногда это были просто мимолетные мысли, а иногда Мотылёк рисовал случайную уличную кошку, которую он видел, или предмет поддержки, над которым он работал. По средам и субботам Мотылёк встречался с Шотой на складе для боевой подготовки. Каждый раз, когда Мотылёк оттачивал новый приём, его изумрудные глаза сияли, а если он был особенно взволнован, он подпрыгивал, как гордый кролик. Каждый второй вторник Шота и Мотылёк проводили час на автобусной остановке, сидя на скамейке и попивая свои любимые напитки из торгового автомата. Мотылёк всегда брал яблочный сок, а Шота пил свой баночный кофе. Однажды Мотылёк умолял его попробовать кофе, несмотря на то, что Шота заверял его, что он его возненавидит. В конце концов, умоляющие кошачьи глаза мальчика сломили его оборону, и он сдался. Шоте пришлось задержать дыхание, чтобы не рассмеяться, когда Мотылёк с отвращением выплюнул кофе, скривив лицо, словно откусил лимон. Почти каждый четверг и пятницу Шота натыкался на Мотылька во время патрулирования. Он всегда следил за тем, чтобы у него были с собой закуски, и улыбался, когда глаза Мотылька загорались от того, что ему подарили его любимый пакетик мармеладных червячков. Его коллеги давно перестали спрашивать его о том, почему он носит пакетики с конфетами так же часто, как пакетики с желе. Для них это стало новой нормой. Шота понятия не имел, насколько глубоко Мотылёк укоренился в его повседневной жизни. Он не замечал, как часто в его душе расцветало тепло, когда он общался с робким мальчиком, или как улыбка мелькала на его губах, когда Мотылёк склонялся к нему. Он не знал, насколько нормальным стало присутствие Мотылька, пока осознание постоянного отсутствия мальчика не обрушилось на него, словно рухнувшая крыша. Внезапная потеря ударила по Шоте так быстро, так жестоко, что он почувствовал, будто от его тела оторвали конечность. Что-то, на что он так привык рассчитывать, внезапно отняли у него. Ноющая пустота расширилась под его рёбрами, заставив их согнуться и треснуть, его грудь чувствовала, как будто она обрушивает сама себя с каждым ударом его сердца. Шота пытался оттолкнуть свои чувства. Он пытался запереть их и похоронить так глубоко в себе, что, возможно, он когда-нибудь забудет о них, и на мгновение он подумал, что это сработает. Шота думал, что он может надеть маску стоицизма и продолжить жить так, как он всегда жил. Пока его глаза не встретились с пластиковыми золотыми. Там, на полке его книжного шкафа, лежала плюшевая кошка. Она невинно сидела, наблюдая за ним бесстрастным взглядом. Шота не заметил, как пошевелился, пока не взял маленькую плюшевую игрушку в руку. Его пальцы нащупали потëртые края самодельного оружия для захвата, которое было обмотано вокруг шеи кошки. На той же полке, рядом с плюшевым мишкой, стояла маленькая коробочка. Она была заполнена зелёными полосками бумаги; все записки, которые когда-либо писал ему Мотылёк. Шота не был уверен, почему он решил сохранить эти записки. Возможно, он однажды бездумно бросил одну в пустую коробку, и это стало просто ещё одной привычкой, сформированной присутствием Мотылька в его жизни. Шота спустил коробку, поставил её на столик у кушетки и начал листать заметки. Он игнорировал жжение в глазах, когда внимательно читал каждую из них. «Кроме яблочного сока, мне очень нравится зелёный чай! Особенно матча. А вы любите что-нибудь кроме кофе? — Мотылёк» «Сегодня я видел бродячую собаку. Она залаяла на меня, когда я подошел слишком близко. Кажется, мне больше нравятся кошки. — Мотылёк» «Я практиковал эту новую контратаку, которой вы меня научили! Не могу дождаться, чтобы показать вам! — Мотылёк» «Извините, если я побеспокоил вас во время вашего вчерашнего патрулирования. — Мотылёк» «Спасибо за сумку с едой! Берегите себя на задании, ладно? — Мотылёк» Вкус меди наполнил его рот, когда Шота укусил внутреннюю часть щеки. Его внутренности болезненно скрутило от воспоминания о том, как он держал маленького мальчика на руках и считал каждый вздох Мотылька. Он смог заземлиться с каждым признаком жизни, который показывал ребёнок. Но теперь, стоя один в своей квартире, Шота отчаянно пытался не думать о записках и плюшевой кошке в своих руках как о единственном физическом доказательстве того, что Мотылёк вообще когда-либо существовал. Он продолжал рыться в коробке, каждая записка была ещё одним кусочком мальчика, который должен был прожить дольше. Каждая записка была ещё одним напоминанием о провале Шоты как героя. Он поклялся себе пятнадцать лет назад, что больше никогда не позволит другому ребёнку умереть под его надзором. Не после того, как он не смог защитить Оборо. Вот почему он в конце концов согласился стать учителем будущих героев и почему он исключил так много учеников. Он отказался позволить хоть одному претенденту на роль героя потерять свою жизнь из-за предотвратимых причин. Если это означало, что он должен был быть строгим и несправедливым, то он был бы таким, и за все годы своего преподавания и геройской работы он не потерял ни одного ребёнка. До настоящего времени. Его рука зацепилась за одну из бумажек в коробке. Она была более мятой, чем другие, и её края слегка порваны. Она была сложена пополам, так что он не мог разобрать слова, пока не разгладил бумагу большим пальцем. Дыхание Шоты болезненно перехватило в груди, и, несмотря на сухие глаза, слёзы поплыли по углам его зрения. Сильное, парализующее горе давило на его плечи, словно тяжелые кирпичи, которые болезненно впивались в его ключицу. Оно сочеталось с горячим, жгучим гневом, который заставлял его сжимать зубы так сильно, что они скрипели. Ему хотелось кричать на вселенную и каждого бога, в которых он не верил, за то, что они были такими неоправданно жестокими. Та же жестокость, которая заставляла маленького мальчика чувствовать такую ​​боль, что самоубийство казалось единственным выходом. Он не осознавал, что плачет, и от боли, и от гнева, пока слеза не упала на записку в его руке. Первая записка, которую когда-либо написал Мотылёк. Ирония не ускользнула от него. "Я жив"

------

Изуку был измотан. Он смутно помнил, как он отправлялся в угловой магазин, чтобы оставить Ластику последнюю записку. Как бы сильно ни ранило предательство героя, словно ободранное колено, горячее на ощупь, он чувствовал, что ему нужно попрощаться. Ластик сделал для него так много, он был так добр к Изуку, когда никто другой не был. Боль от потери своего героя была даже сильнее боли от потери отца. Он на самом деле не знал, что значит иметь отца, но если это было хоть немного похоже на то, что Ластик заставил его чувствовать — защищённым, выслушанным и поддержанным — то это только заставило Изуку ещё больше злиться на своего отца за то, что его никогда не было рядом. Когда он вернулся в свою квартиру, Изуку был полон решимости покончить с собой прямо здесь и сейчас. Он усаживался в ванну и смотрел, как кровь из его рук кружится в розовато-красном узоре в воде, пока смерть не забрала его. Вместо этого Изуку рухнул на кровать и уснул. Он спал несколько дней. Или, по крайней мере, он предполагал. Еда стала неважной, а время стало потерянным понятием, поскольку его тело оставило постоянную вмятину на его футоне. Его воспалённые мышцы ныли от бездействия, и он ещё не принимал душ и даже не переодевался, сама мысль о том, чтобы увидеть себя в зеркале в ванной, была бы ужасным напоминанием о том, что он физически существует. Изуку не хотел существовать. Он просто хотел отдохнуть. Но вставать, чтобы убить себя, было слишком большой работой, и независимо от того, сколько он спал, он всё ещё был уставшим, истощение просачивалось в его кости, как густой сироп, тяготеющий его. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз открывал глаза, всё ещё опухшие и зудящие от дней плача. Если бы кто-то увидел его сейчас — с бледной кожей, синяками под глазами, лежащего на животе и пытающегося слиться со своей постелью, — он бы, скорее всего, решил, что он труп. Честно говоря, тело Изуку чувствовало себя так, будто умерло несколько дней назад, но кто-то забыл дать его мозгу напоминание. Спустя неделю своей миссии по исчезновению из существования посредством ничегонеделания Изуку обнаружил, что он вполне жив. Как бы ему ни хотелось продолжать свой диссоциативный транс, пока его тело не разложится естественным образом, мышцы Изуку кричали о движении, а его мозг зудел от мысли, которая преследовала его уже несколько дней. Видите ли, как бы сильно Изуку ни сожалел о своем существовании, он был упрям ​​до изъяна. Когда ему ставили проблему или задачу, его разум отказывался отдыхать, пока проблема не была решена или задача не была выполнена. Это было крайне раздражающе и совершенно бесполезно, когда всё, чего хотел Изуку, — это спать до конца своей жизни. Эта конкретная идея, которую его мозг продолжал подталкивать, была настолько чрезвычайно нелепой, настолько совершенно бессмысленной, но и настолько невероятно заманчивой. Это будет его последний личный вызов, который он должен был попытаться выполнить, прежде чем он сможет, наконец, отдохнуть навсегда. Это была глупая идея, но Изуку не всегда принимал верные решения. Глупый личный вызов, который его мозг решил поставить перед собой в качестве последней слабой попытки найти что-то, ради чего стоит жить? Вступительный экзамен в UA. Он придумал глупую идею использовать вступительный экзамен в UA как определяющий фактор того, должен ли он остаться в живых. Потому что если Изуку каким-то образом сдаст экзамен, то заявление Ластика о том, что у него есть потенциал стать героем, по крайней мере, будет иметь какое-то значение. Может быть. Но если Изуку провалит экзамен, что было гораздо более вероятно, то это будет означать, что Всемогущий был прав, Изуку никогда не станет героем и будет только обузой для общества. Если он сдаст экзамен и будет принят на геройский курс, Изуку, по крайней мере, попытается сделать что-то из себя в качестве последней отчаянной попытки. Если он потерпит неудачу, то он просто найдет другую крышу, чтобы спрыгнуть. Предпочтительно ту, где нет героя, который бы его остановил. С его решением и упрямой глупостью, пульсирующей в его венах, Изуку наконец выбрался из своего гнезда депрессии, чтобы сделать минимум заботы о своей бесполезной телесной форме. Сначала ему нужно было принять душ. Он демонстративно проигнорировал своё отражение в зеркале и решил просто искупаться с закрытыми глазами. Пока обжигающе горячая вода жгла его кожу, окрашивая его мертвяную бледность в яркую красноту, а шрамы в почти фиолетовый, Изуку обдумывал план в своей голове. Вот еще одна проблема с Изуку. Он крайне нетерпелив. Вступительный экзамен будет через месяц, что обычно не было бы проблемой, если бы Изуку был в подходящем возрасте для сдачи экзамена. Он закончил среднюю школу месяц назад и планировал продолжить свое образование в онлайн-старшей школе. Что касается обычного образования, возраст Изуку почти не имел значения. Он был бы не первым, кто пропустил несколько классов. Однако геройский курс UA был другим. Самый молодой зарегистрированный студент, посетивший геройский курс, был рекомендованным студентом, который начал свой первый год в возрасте тринадцати лет и через месяц ему исполнилось четырнадцать. Хотя Изуку не смог найти никаких явных правил против более молодых студентов, подающих заявку на геройский курс, прием был бы маловероятен из-за возможных причин ответственности. Сейчас Изуку было двенадцать (с половиной, спасибо большое), а это означало, что для того, чтобы его даже рассмотрели для зачисления, ему придется ждать как минимум год, что было исключено. Месяц заставлять себя существовать было бы достаточно сложно, но целый год? Абсолютно нет. Поэтому Изуку решил, что его единственным реальным вариантом будет солгать о своем возрасте в заявлении. Приняв душ и съев несколько батончиков мюсли, Изуку включил свой ноутбук и начал изучать процесс подачи заявления в UA. Изуку потребовалось всего пару часов, чтобы собрать всё необходимое для подачи заявки на геройский курс. К его большому удивлению, это было не так уж много. Формы заявлений были простыми, в них просто спрашивалось его имя, возраст, адрес, причуда, накопленные оценки в средней школе, проблемы со здоровьем, фотография заявителя и т. д. Затем формы должны были быть подписаны родителем или опекуном. Изуку был подозрителен из-за отсутствия информации, требуемой UA, пока он не наткнулся на форум предыдущих абитуриентов и нынешних студентов, обсуждающих процесс поступления. Хотя никто не упомянул, что на самом деле подразумевала физическая часть экзамена, Изуку узнал, что в UA было личное правило, которое запрещало сотрудникам просматривать подробное досье студента, если они не находили на это причину. Предположительно, это было сделано для того, чтобы избежать предвзятости и дать всем абитуриентам справедливый шанс. Это было почти слишком удобно, но он не хотел в этом сомневаться, опасаясь всё испортить. Кроме того, честно говоря, Изуку не беспокоился о том, что его фальсифицированный возраст помешает ему сдать экзамен. Вероятность того, что его заявка вообще пройдет проверку, была крайне низкой, учитывая его статус беспричудного. Конечно, UA заявили, что они принимают студентов без причуды, но, скорее всего, это был какой-то рекламный трюк, чтобы продемонстрировать их стремление к разнообразию. UA никогда не зачисляли беспричудных студентов ни на один курс, не говоря уже о курсе героев. Терять было буквально нечего. Изуку заполнил формы и отправил их по электронной почте отцу на подпись. Изуку не общался с отцом полноценно уже много лет, но они переписывались по электронной почте о вещах, которые по закону требовали участия родителя или опекуна. В последний раз он отправлял Хисаши электронное письмо, чтобы подписать свидетельство об окончании средней школы Изуку. Он предположил, что отец на самом деле не знал его возраста, поскольку мужчина не задавался вопросом, как Изуку пропустил класс в начальной школе и закончил среднюю школу почти на два года раньше. Отправив формы и собрав всю полезную информацию, которую он смог найти на экзаменах, Изуку снова уснул. Он смог немного отвлечься, но теперь, когда ему больше нечего было делать, кроме как ждать, его разум снова принялся забивать его самоунижительными мыслями и пустым, ноющим напоминанием о том, что он снова один. Сон был подобен смерти без обязательств. Это также был хороший способ скоротать время.