Часть 24.Следовало поехать в Диснейленд

Изуку застонал, пробуждаясь ото сна. Головная боль и пульсирующая боль во всём теле пересилили усталость. Особенно болели ноги и рёбра, но это было похоже на боль от перенапряжения мышц. Его веки с трудом открылись, но тут же снова зажмурились, на мгновение ослеплённые ярким светом комнаты. Он дал себе несколько мгновений, чтобы привыкнуть к оранжевому свечению за веками, прежде чем снова попытаться. Как только Изуку смог как следует сфокусировать зрение, он понял, что находится в каком-то небольшом медицинском помещении. «Больница UA», — подумал он, заметив на стене многочисленные плакаты с логотипом школы UA. Изуку ломал голову, пытаясь собрать воедино последнее, что он помнил, что-то, что объяснило бы, почему он проснулся один именно в лазарете UA, но разум был затуманен, полон неразличимых эмоций и полусформившихся мыслей. Он оглядел своё тело, пытаясь понять, почему оно так болит, и заметил, что на нём был геройский костюм, но без куртки, очков и маски. Внезапно воспоминания об утренних событиях обрушились на него, почти оставив бездыханным. USJ, злодеи, проникающие на объект через портал, побег из зоны кораблекрушения, ранение Айзавы, рукастый злодей, птицеподобное чудовище с острыми зубами, Хитоши, отталкивающий его с дороги... Хитоши. Хитоши. Резко вскрикнув от боли, Изуку подскочил на кровати. Он не обращал внимания на протесты собственного тела, пока воспоминания об окровавленном теле Хитоши и мучительные крики наполняли его голову. Он вспомнил тошнотворный хруст костей в руке друга, когда Ному сжал её, словно сухую веточку, прежде чем безразлично швырнуть на землю. Изуку согнулся пополам, когда внезапная острая, скручивающая боль пронзила грудь, лёгкие горели, борясь за воздух. Рыдание застряло в горле, и рот открылся в безмолвном крике. Казалось, сердце вот-вот сломает рёбра своим неровным биением, и он чувствовал, как задыхается от собственных слёз, отчего дышать стало ещё труднее. На этот раз он яснее осознал, что то, что он чувствует, – это начало панической атаки, а не сердечный приступ, но всё равно было больно. И хотя он понимал, что это такое, тело отказывалось слушаться разума, и стук сердца продолжал отдаваться от костей. Всё было хорошо. Он заслужил это. Он заслужил каждую каплю боли, которую мир мог ему причинить. Пока он был здесь, в безопасности, в лазарете UA, Хитоши пришлось отвезти в больницу для лечения травм, потому что Изуку был слишком слаб, слишком бесполезен, чтобы помочь другу. После нескольких часов, как ему казалось, невыносимого удушья, гортанное рыдание наконец вырвалось из горла, а вместе с ним и новая волна горячих солёных слёз. Грудь тяжело вздымалась от напряжения, а тело так сильно тряслось, что стучали зубы. Это была его вина. Это была его вина. Айзава пострадал, потому что он не успел вовремя помочь. Хитоши чуть не погиб, отталкивая Изуку с дороги. Изуку прижал ладони к глазам, и когда он надавил сильнее, за веками вспыхнула целая тьма красок. Всемогущий был прав. Он был лишь обузой на поле боя. О чём он думал, пытаясь быть героем? Как такой никчёмный человек, как он, мог стать героем для кого-либо? Как он мог надеяться спасти кого-то, если не мог спасти даже себя? Может быть, потому что он не стоил спасения. Может быть, ему стоило позволить Ному раздавить себя. Возможно, ему следовало покончить с собой много месяцев назад. Изуку прерывисто дышал, горло саднило, голова раскалывалась. Он всё ещё мог это сделать. Он мог бы вернуться домой, сесть на удобный футон и провести бритвенным лезвием по рукам. Он мог бы позволить холодному металлу впиться в его плоть, пока единственным, что он ощутит, не будет головокружительное блаженство, прежде чем смерть заберёт его раз и навсегда. Изуку представил себе эту сцену: багровый цвет, нарастающий на свежих порезах, прежде чем вылиться наружу, глубокое изнеможение, заставляющее его закрыть глаза, и чувство покоя, когда он засыпает в последний раз. Это звучало так успокаивающе, словно мысль о том, чтобы упасть в мягкую постель после долгого дня, – он жаждал этого. Одна только мысль об этом помогала ему дышать легче, сердцебиение замедлялось, возвращаясь к ровному ритму. Он не мог быть героем. Но он мог бы освободить место на геройском курсе для кого-то другого, того, кто действительно этого заслуживает. Возможно, он поможет кому-то осуществить мечты. По крайней мере, он больше не будет никому обузой. Хитоши вырос бы сильным героем без его присутствия, которое бы его тормозило. Айзаве не пришлось бы тратить время на его обучение, и он мог бы сосредоточиться на других одноклассниках. Это было лучшее решение для всех. Он позволил себе немного посидеть, чтобы перевести дух. Голова всё ещё немного кружилась, но уже не так сильно, как прежде. Впервые с момента пробуждения он взглянул на часы на противоположной стене. Было половина двенадцатого, а значит, он проспал не так долго, как ему казалось. Он протёр глаза, которые ещё жгло, и оглядел комнату. Исцеляющей Девочки там не было, и Изуку подумал, что она, вероятно, всё ещё помогает его одноклассникам или даже некоторым злодеям, которым может понадобиться медицинская помощь перед арестом. Это было хорошо. Это означало, что он сможет найти способ уйти до того, как она обнаружит его бодрствующим и позвонит детективу, чтобы взять показания. Изуку слегка содрогнулся при мысли о допросе. Изуку был почти уверен, что помнит, как Айзава упоминал детектива по имени Цукаучи, когда он был Мотыльком, детектива с причудой детектора лжи. Изуку не мог рисковать, если хотел осуществить свой план сегодня вечером. В прошлый раз, когда он попытался, Изуку не особо заморачивался. Но на этот раз ему хотелось хотя бы сжечь свои аналитические тетради и, возможно, написать Хитоши письмо с извинениями, даже если тот его никогда не прочтёт. А потом он наденет свою самую удобную толстовку, ляжет в постель и позволит своей никчемной жизни истекать кровью из его рук. В ту ночь он уснет, не проснувшись, и мир станет намного лучше. Решительно мыча, Изуку медленно встал с кровати и подошёл к двери лазарета. Он приоткрыл её как можно тише, прежде чем высунуть голову и оглядеть коридор. Изуку был уверен, что из-за атаки USJ большая часть школы уже эвакуирована, и большинство учителей, вероятно, всё ещё разбираются с последствиями. Изуку выскользнул из лазарета и прокрался по коридорам, стараясь держаться в тени и не попадаться на глаза камерам. В кампусе было жутковато тихо, но, по крайней мере, он мог услышать чьи-то шаги, что давало ему время спрятаться. Он тихо прошёл по коридорам и вышел из главного здания. Он не оглядывался на UA, направляясь к воротам. UA была школой его мечты, но он не продержался там и недели. Жалкий. Изуку пересек ворота и направился на железнодорожную станцию. Внутри него начали нарастать нервозность и предвкушение, но осознание того, что всё это скоро закончится, что он наконец-то будет свободен, утихомирило его тревогу ровно настолько, чтобы голова оставалась ясной. Он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя хозяином своей жизни, своего будущего, но сегодня вечером он был хозяином положения. Теперь он сам мог решать, что будет с ним, и никто не мог у него этого отнять. Шота ненавидел больницы. Конечно, он был им благодарен, как и всему медицинскому персоналу. Но вот оказаться в больнице? Он не мог сказать, что был в восторге. Даже для небольших травм там было слишком много протоколов и слишком много бумажной волокиты. После того, как его госпитализировали и разместили в палате, к нему подключили слишком много проводов, и его осмотрели как минимум три разных врача. Даже после того, как они вылечили его локоть от причуды злодея, они настояли на том, чтобы он перед уходом закончил хотя бы две капельницы. Они также настояли на том, чтобы осмотреть его травму ещё раз, что было просто нелепо: насколько сильно могла измениться его травма за два часа, которые потребовались на установку капельниц? Он полагал, что всё могло быть гораздо хуже. Ему повезло, что после нападения в USJ он отделался лишь несколькими шрамами и повреждением нерва в локте. Чтобы вылечить его, потребовались усилия нескольких врачей и различные методы, но через несколько недель рука восстановится практически до нормального состояния. — Вы можете чувствовать боль в холодные месяцы или перед штормами, но зато в кратчайшие сроки вы будете полностью здоровы! — сообщил ему чрезмерно бодрый доктор. У Шоты и так было несколько болячек за годы геройской жизни, что значит ещё одна? Нет, Шоту, честно говоря, совершенно не волновал ни локоть, ни новый шрам в форме полумесяца под глазом. Его волновало только то, как идут дела у его учеников. Его ученики были первокурсниками, но не прошло и недели с начала семестра, как они уже стали мишенью и жертвами крайне опасных злодеев. Хотя он гордился тем, что они выстояли — Цукаучи сообщил, что большинство из них работали в группах, что его тоже порадовало, — он знал, что у них будут затяжные психологические проблемы, которые необходимо будет решить. Он уже планировал организовать как минимум одно обязательное занятие с Гончим Псом для каждого ученика и с нетерпением ждал возможности поговорить с Незу об усилении безопасности. Но больше всего ему хотелось увидеть их, убедиться собственными глазами. Ему удалось пересчитать всех, прежде чем его проводили в машину скорой помощи, не хватало только Шинсо и Мидории, которым оказывали помощь в связи с травмами, но он не успокоится, пока все они не вернутся в класс, здоровые и живые. Шота наблюдал за тем, как медленно капает капельница, и нетерпение заползало ему под кожу. Пришлось немного помучиться, но ему всё же удалось узнать у медсестры, что травмы Шинсо не так серьёзны, как они изначально думали. Рука была раздроблена, кости почти превратились в пыль, но в штате была медсестра с причудой, которая отращивала кости из эритроцитов. Ему придётся носить гипс около двух недель, но, слава богу, серьёзных последствий не будет. У Шинсо также было сломано несколько рёбер, но они заживут без проблем. В добавок, довольно серьёзное сотрясение мозга, но, опять же, врачи ожидали полного выздоровления. Его планировали оставить на ночь под наблюдением, на всякий случай. Людей с ментальными причудами всегда оставляли дольше из-за любых черепно-мозговых травм в качестве меры предосторожности. Шота планировал ненадолго заглянуть в палату мальчика после выписки и, возможно, поговорить с его родителями, если они там будут. Незу к этому времени уже позвонил родителям каждого ученика, как того требовал протокол на случай любого инцидента в школе, но, несмотря на мнение остальных сотрудников, Шота никогда не возражал против личных встреч с родителями. Это давало ему дополнительное чувство уверенности, поскольку он знал, что его ученики в безопасности дома, и именно по его просьбе Незу начал проводить родительские собрания в первом семестре вместо второго. Из личного дела Шинсо Шота узнал, что тот находится в приёмной семье. Поначалу это его беспокоило, ведь он по опыту знал, что дети со «слабыми» или «злодейскими» причудами чаще всего подвергаются дискриминации. Но после того, как он поделился своими опасениями с Незу, он получил заверения, что Шинсо официально усыновили его приёмные матери, у которых тоже были ментальные причуды. Конечно, Шота всё ещё хотел с ними встретиться, но его утешало то, что о Шинсо, по крайней мере, заботятся, несмотря на ужасную систему приёмных семей. С надеждой навестив своего выздоравливающего ученика, Шота решил навестить Мидорию. Воспоминание о том, как его сто двадцатисантиметровый ученик намеренно встал между Шотой и настоящим монстром, он никогда не забудет, и он уже почти решил исключить негодяя за чистую безрассудность. Мидории чертовски повезло, что он отделался минимальными травмами, но именно это отсутствие колебаний и желание рискнуть собой действительно беспокоило его. Был момент, прямо перед тем, как зверь напал на его ученика, когда он мог поклясться, что увидел смирение на лице Мидории. Он не видел лица мальчишки в тот момент, но узнал, как тот держался, словно был полностью готов умереть, и это совсем не соответствовало Шоте. Шота вздохнул, усталость пронизывала его до костей. В Мидории было так много всего, что ему не нравилось. Даже несмотря на его явно невысокий рост, поведение Мидории было полно тревожных сигналов. То, как он вздрагивал, когда кто-то подходил слишком близко, его нежелание смотреть в глаза, его явное недоверие к окружающим, паническая атака накануне и то, что он начал активно избегать Шоты после их последнего разговора, – всё это признаки возможного насилия. Одна лишь мысль о том, что его ученик, скорее всего, был объектом насилия, вызывала у него тошноту. Как бы ни обернулась катастрофой поездка в USJ, он надеялся, что события того дня станут достаточным поводом поговорить с родителями Мидории, чтобы оценить безопасность его семейной жизни. Он, конечно, знал, что к людям без причуды большинство общества относится недоброжелательно, и инстинктивные привычки Мидории вполне могли быть следствием травли, но Шота должен был убедиться, что ребёнок в безопасности. Он уже подвел одного ребёнка, не предприняв срочных мер, и он не позволит этому случиться снова. Спустя ещё три часа, проведённых под капельницами и под наблюдением медсестёр, Шоту, наконец, выписали. Уже наступила ночь, и привычная больничная суета стихла, превратившись в тишину. Собирая вещи, чтобы уйти, он услышал стук в дверь своей палаты. Кто бы это ни был, он не стал дожидаться ответа и вошёл в палату. — Айзава! Я так рад, что у тебя всё хорошо, учитывая все обстоятельства, — раздался писклявый голос. Шота опустил глаза. — Незу, — сказал он в знак приветствия. Незу улыбнулся. Сколько Шота ни знал своего босса, он никогда не мог понять, искренняя это улыбка или фальшивая, но было ясно, что эта улыбка, в частности, имела определённый оттенок. Шота напрягся. — Что-то случилось. Что случилось? — спросил он, не скрывая настойчивости в голосе. Незу знал его достаточно хорошо, так что было бессмысленно напускать на себя маску. — Боюсь, это касается одного из твоих учеников, — спокойно ответил его начальник, в то время как Шота начал чувствовать что угодно, только не спокойствие. — Скорая помощь заверила меня, что все в порядке... — Незу поднял лапу, останавливая его. — Дело не в травмах, полученных в результате нападения на USJ, а скорее в некоторых… шокирующих новых знаниях, которые я выяснил в свете недавних событий. Прежде чем Шота успел ответить, дверь снова открылась. В комнату вошёл Цукаучи. Пальто было перекинуто через руку, а короткие волосы были взъерошены. — Ластик, — поприветствовал он его с улыбкой, которая так и не коснулась его глаз. — Не то чтобы мне не нравилось твоё общество, детектив, но что, чёрт возьми, происходит? — спросил Шота вместо того, чтобы ответить на приветствие. Он уже дал показания Цукаучи несколько часов назад, и тогда никаких плохих новостей не поступало, так что же могло измениться за такой короткий срок? — А, ну, пожалуй, присядь. Нам ещё многое нужно обсудить, — посоветовал Цукаучи. Шота не хотел садиться, но нетерпеливый взгляд Незу заставил его подчиниться. Он сидел, сгорбившись, на краю больничной койки, пока его компания подтягивала пару пластиковых стульев, отодвинутых в сторону. — Ладно, мы все успокоились, — сказал Шота с сухим сарказмом, — а теперь говори. Кто из моих учеников в опасности? — Мидория Изуку. — мгновенно ответил Незу. Тревога, которая кипела у него в животе с самого утра, внезапно взревела. Незу воспользовался молчанием как приглашением продолжить. — Как ты знаешь, протокол UA предписывает сообщать родителям наших учеников о любых инцидентах на территории кампуса, будь то что-то простое, вроде наказания, или столь серьёзное, как сегодняшнее нападение. Шота кивнул, давая своему боссу знак пояснять дальше. — Когда я попытался связаться с отцом юного Мидории, опекуном, указанным в его личном деле, номер телефона был отключен. — А как насчёт его экстренного контакта? — Шота нахмурился. — Также отключён. — Блять, — Шота протёр лицо рукой. Новая информация уже укрепляла его теорию о домашней жизни Мидории. — Хочешь чем-то поделиться с нами, Ластик? — спросил детектив, его голос был почти дразнящим, но Шота видел, что мужчина был так же напряжен, как и он сам. Шота вздохнул: — Я вообще-то собирался поговорить с вами обоими о Мидории. — похоже, это застало остальных врасплох, но они не стали его прерывать. — Я заметил некоторые тревожные признаки в поведении Мидории в последние несколько дней. Обычно я не склонен делать поспешные выводы, но меня не покидает ощущение, что Мидория, возможно, живёт в атмосфере насилия. Я надеялся использовать произошедшее в USJ как предлог, чтобы разобраться в его семейной жизни. Шота ожидал, что они будут удивлены или обеспокоены, но вместо этого Цукаучи и Незу обменялись многозначительными взглядами. Цукаучи поудобнее устроился в кресле, положив локти на колени. — Как ни прискорбно, твои наблюдения лишь подтверждают нашу текущую теорию. — Как? — тихо спросил он, его беспокойство всё ещё росло. После ещё одного обмена взглядами заговорил Незу. — Поскольку номер в личном деле юного Мидории был отключён, я обратился за помощью к детективу Цукаучи, чтобы попытаться найти его отца по имени. Что мы, конечно же, и сделали, но это лишь добавило нам ещё больше беспокойства, — Цукаучи торжественно кивнул. — Мне не составило большого труда выяснить, что Мидория Хисаши, отец Мидории Изуку, работает за границей в американской компании. Мне удалось связаться с начальницей Хисаши, которая любезно сообщила мне, что, насколько ей известно, Хисаши не покидал Штаты больше двух лет. В последний раз он просил отпуск по семейным обстоятельствам. Единственное, что он, по-видимому, сказал ей — то, что пробудет в Японии неделю. — А мать Мидории? — он не ожидал хорошего ответа, но всё равно должен был спросить. — Мидория Инко погибла в результате несчастного случая. — ответил Незу. — Хочешь предположить, когда она умерла? Шота выдохнул, словно пытаясь избавиться от усталости, которая постоянно овладевала его телом. — Более двух лет назад? — Правильно. Шота провёл рукой по волосам и сдержал стон. — Если его мать умерла, а отец за границей, с кем, чёрт возьми, живёт Мидория? Детектив грустно улыбнулся, затем сунул руку в карман сложенного на коленях пальто и вытащил листок бумаги. Он передал его Шоте, который быстро просмотрел его один раз, а затем и второй. — Это адрес жилого комплекса, — медленно произнёс Шота, глядя на Цукаучи в поисках подтверждения. Детектив вздохнул. — Как только мы узнали, что Хисаши не был в Японии после смерти Мидории Инко, несмотря на то, что я отвечал за опеку над его сыном, я начал расследование по факту ненадлежащего обращения с детьми. Я использовал несколько рычагов, чтобы ускорить дело, и немедленно изучил юридические документы Хисаши. Помимо дома в Америке, имя Хисаши также указано в договоре аренды квартиры-студии здесь, в Мустафу, — пояснил он, указывая на бумагу в руке Шоты. — Вот этот адрес и есть квартира, о которой идёт речь. Жилой комплекс, расположенный в центре квартала красных фонарей. — Это также адрес, указанный в личном деле юного Мидории, — вмешался Незу. Цукаучи кивнул директору, прежде чем продолжить. — Просмотрев банковские выписки Хисаши, я убедился, что он действительно платит аренду за квартиру. Я заметил, что он также переводил небольшую сумму денег на тот же адрес, обычно раз в месяц, — лицо детектива выразило уныние. — Должен подчеркнуть, что это очень небольшая сумма, Ластик. Её едва хватит, чтобы прокормить одного человека в течение недели, не говоря уже о месяце. Ужас, охвативший Шоту, готов был вырваться наружу. Он чувствовал, как от осознания последствий всего этого у него кружится голова. — То есть, ты хочешь сказать, — почти прорычал Шота, — что твоя теория заключается в том, что Мидория больше двух лет живёт один, вероятно, голодая, в квартале красных фонарей? — он закрыл глаза и потёр переносицу, пытаясь сдержать раздражение. Как бы ему ни хотелось выскочить из больницы и наказать Мидорию Хисаши за грубую халатность, чрезмерное раздражение на начальника и коллегу не было решением. Он снова вздохнул. — Боже, неудивительно, что ребёнок такой маленький. Кто знает, когда он в последний раз полноценно ел, — пробормотал он. — Вообще-то, — улыбка Незу слегка померкла, когда он заговорил, что ещё больше разозлило Шоту. — Есть ещё одна причина, по которой Мидория ниже среднего роста. — Что именно? — Шота прищурился. Незу наклонил голову. — Изучая прошлое Мидории Изуку, я наткнулся на информацию, которая не совсем совпадает с тем, что написано в его личном деле, — в комнате повисла тишина, напряжение нарастало. — Мидории Изуку, ученику, занявшему первое место на вступительном экзамене на геройский курс, нет четырнадцати. Шота шумно вздохнул, его разум уже подсказывал ему ответ ещё до того, как его босс успел сформулировать свои мысли, но слова, вырвавшиеся из уст Незу, всё равно поразили его. — Ему двенадцать. Множество эмоций пронеслось в душе Шоты, словно вихрь: беспокойство за своего ученика, гнев на Незу за то, что он проигнорировал фальсификацию заявления на экзамен, гнев на себя за то, что не осознал очевидного, и крошечная искра надежды, которую он не мог объяснить. — Ему двенадцать?! Какого чёрта он умудрился соврать о своём возрасте в заявлении на экзамен, а ты, как никто другой, даже не заметил? Он же едва дорос до средней школы. Незу виновато потупил взгляд. — Должен признать, даже я ошибаюсь, Айзава, но позволь объяснить. Прежде всего, я подтвердил, что Мидория уже закончил среднюю школу, что весьма впечатляюще для человека в его положении. Я проверил его академическую документацию и обнаружил, что он один раз перескочил через класс в начальной школе и дважды в средней. После смерти матери он был зачислен в онлайн-школу… — Вероятно, это была идея его отца, чтобы избежать подозрений со стороны учителей, — вмешался Цукаучи. — Согласен. И какими бы замечательными ни были его академические достижения, они также запутали процесс подачи заявления в UA, — сказал Незу. Шота скрестил руки на груди: количество новой информации об ученике было просто ошеломляющим. — Видишь ли, более подробно изучив досье Мидории, я заметил сходство между его досье и записями другого твоего ученика, Бакуго Кацуки. Он приподнял бровь, не ожидая, что в этом будет замешан ещё один ученик, и уж тем более Бакуго. — Какое отношение досье Бакуго имеет к возрасту Мидории? — По совпадению, досье Бакуго Кацуки и Мидории практически идентичны с точки зрения академической истории в начальной школе. Оба учились в начальной школе Альдера, оба перескочили через класс, и у обоих в заявлении на экзамен был указан возраст «четырнадцать». И, конечно же, они оба окончили среднюю школу в один и тот же год, так что понятно, почему фальсифицированный возраст Мидории не был учтён, — объяснил Незу. Айзава поднял голову и уставился в потолок, а не на своего начальника. Конечно, он понимал, почему Незу допустил ошибку, но это не делало ситуацию менее отвратительной. Если бы фальсификация заявления Мидории была обнаружена заранее, Незу потребовал бы расследования, и Мидория получил бы необходимую помощь гораздо раньше. — Пожалуйста, скажи мне, что Бакуго не двенадцать тоже, — умолял он. Незу усмехнулся: — Нет, в досье Бакуго всё в основном верно. Это привлекло внимание Шоты. — В основном? — Это тема для отдельного разговора, — сказал Незу, игнорируя раздражённый взгляд Шоты, — Сейчас самое главное — найти Мидорию Изуку. Наша главная задача — убедиться, что он в безопасности, а затем начать расследование халатности его отца. Волна тревоги заставила Шоту вскочить на ноги. — Что, чёрт возьми, ты имеешь в виду, говоря «найти его»? Цукаучи выдохнул, смущённо потирая затылок. — Насчёт этого… Мидорию отвезли в лазарет UA после того, как Исцеляющая Девочка вылечила его травмы, полученные после атаки USJ. Она должна была позвонить мне, как только он проснётся, чтобы я мог взять у него показания, но, э-э, когда она вернулась, его уже не было. Шота лишь тупо смотрел на Цукаучи. Они потеряли целого ребёнка? Словно прочитав его мысли, Незу пояснил: — Мидория действовал очень сознательно. Записи с камер видеонаблюдения показали, что он намеренно избегал всех известных ему камер, но камеры у главных ворот засняли его покидающим кампус около полудня. — Если бы мне пришлось угадывать, Мидория боялся говорить со мной; его, вероятно, научили избегать правоохранительных органов, что довольно часто встречается в случаях жестокого обращения и пренебрежения, — сказал Цукаучи, пожимая плечами. — Если мы хотим найти его как можно скорее, лучше всего проверить адрес, указанный в его личном деле. Вот тут-то ты и пригодишься, — он указал на Шоту. — Поскольку его отец находится под следствием за пренебрежение родительскими обязанностями, ты, как его классный руководитель, сейчас являешься для него практически опекуном. Шота демонстративно проигнорировал странный защитный всплеск, вызванный словами детектива. — И, конечно, я уверен, что ему было бы гораздо комфортнее, если бы в участок его привёл ты, а не какой-нибудь случайный офицер или социальный работник. У нас также нет неопровержимых доказательств халатности, за исключением некоторых юридических документов, поэтому проверка дома также была бы полезна для построения нашего дела против Хисаши. Пока Цукаучи говорил, герой уже собирал последние вещи. Паника, которая сначала была лишь тлеющим огнём, быстро переросла в кипящую. Что-то внутри него кричало ему, чтобы он как можно скорее нашёл Мидорию. Шота научился никогда не игнорировать свою интуицию. — У меня уже готов ордер на проверку дома, — Цукаучи, похоже, понял, что он торопится. — Хорошо, — заявил Шота, — потому что я уже ухожу. Не оглядываясь на коллег, Шота распахнул дверь и выбежал из больницы, охваченный острым чувством страха. Было что-то ещё, что-то, что они упускали. Это зудело где-то в глубине сознания, знакомое, но неправильное. Они что-то упустили – он сам что-то упустил в отношении своего ученика. Но после нападения на USJ, переживаний за учеников, собственных травм, а теперь ещё и ошеломляющего количества шокирующей информации о Мидории, которая на него обрушилась, он не мог мыслить здраво. Он знал только, что Мидория попал в беду, и его обязанностью как учителя и героя было обеспечить безопасность ребёнка.