Часть 25. Если я выживу, увидимся завтра

Изуку шёл домой как в тумане. Каким-то образом ему удалось сесть на нужный поезд и выйти на нужной станции. Когда он добрался до своей части города, был ещё полдень, так что ему не нужно было так сильно беспокоиться о похитителях или бандитах, прячущихся в тени. В его жилом комплексе было тихо, большинство жильцов либо работали, либо всё ещё отсыпались с похмелья. Шаги Изуку эхом разносились по лестнице, пока он поднимался по ступенькам; левая нога и колено всё ещё болели, несмотря на то, что были исцелены. Было почти не по себе, ведь нападение на USJ произошло только утром, а казалось, будто прошли недели. Время всегда было для Изуку странным понятием: зачастую оно бежало так быстро, что он начинал подозревать, что у него есть способность манипулировать временем. Бывали и моменты, когда время тянулось бесконечно, словно заклинило шестерёнки часов. Именно с первым сценарием сейчас столкнулся Изуку. Он открыл дверь своей квартиры-студии и плюхнулся в кресло за маленьким обеденным столом. Он поклялся, что просидел там меньше пяти минут, просто чтобы дать отдохнуть ноющему телу, но стоило ему моргнуть, как в комнате внезапно потемнело. В окно он видел, как солнце клонится к закату, создавая розово-фиолетовый вихрь, словно акварель растеклась по бумаге. Изуку чуть не запаниковал из-за потери времени, потому что не помнил, как проводил часы, просто сидя в кресле. Он знал, что не заснул и не помнил, чтобы о чём-то думал; словно его разум просто отключился. Ему хотелось запаниковать, но он этого не сделал. Он не мог. Все чувства, все эмоции, которые он мог испытывать, больше не были ему доступны, отброшены и заменены тревожным оцепенением. Это была знакомая отстранённость, на которую он привык полагаться, но на этот раз она была гораздо сильнее обычного. Изуку чувствовал, будто его больше нет, словно он превратился в призрака ещё до смерти. Окружавшая его атмосфера спокойствия скорее душила, чем успокаивала. Но разве не этого он хотел? Разве не облегчение от небытия было причиной, по которой он планировал покончить со всем этим? Изуку потёр глаза кулаками. Да, он хотел этого, но ему хотелось, чтобы обещание свободы стало для него отсрочкой, а не просто обыденным занятием, не вызывающим никаких эмоций. Он поднялся со стула на слабых ногах. Ему пришлось опереться на стол, чтобы не упасть, прежде чем он восстановил равновесие. Если он хотел осуществить свой план, то, вероятно, лучше было сделать это, пока он ничего не чувствовал. Так было бы меньше шансов струсить в последний момент. Составив в голове список необходимых действий, Изуку приступил к работе. Он схватил металлическую корзину из-под раковины и высыпал туда оставшиеся тетради с анализом героев. Все тетради, которые у него были в детстве, были уничтожены либо отцом, либо Каччаном. И, как и те старые тетради, новые были такими же воспламеняемыми: они легко загорались, когда он бросил в корзину зажжённую спичку. На этот раз он порадовался, что в комплексе нет пожарной сигнализации. Он приоткрыл окно, чтобы немного проветрить помещение, и, пока его тетради горели, Изуку перешёл к следующему делу. Он решил не писать письмо Хитоши. Не только потому, что его разум был затуманен, мысли путались, но и потому, что он сомневался, что Хитоши когда-либо захочет снова о нём слышать, особенно после того, как Изуку так сильно подвёл его в USJ. Нет, лучше бы весь мир просто забыл о существовании Изуку. Следующим шагом стала смена потрёпанного геройского костюма – только тогда он понял, почему люди в поезде бросали на него странные взгляды – на любимую толстовку с капюшоном. В отличие от остальной тёмной одежды, его любимая толстовка была ярко-жёлтой, из мягчайшей ткани. Это было единственное, что осталось у него от прошлой жизни. Толстовка была слишком велика Изуку, когда мать впервые купила её ему, и даже несмотря на то, что он вырос с тех пор на десяток сантиметров, он всё ещё утопал в ней. Он ненавидел то, что неизбежно испачкает её кровью, но хотел чувствовать себя максимально комфортно в свои последние мгновения. Переодевшись в свою невыносимо яркую толстовку с капюшоном и какие-то валявшиеся под рукой пижамные штаны, Изуку поплëлся в ванную за последним неиспользованным бритвенным лезвием. Оно всё ещё лежало в пластиковой упаковке, сохранённое и нетронутое специально для того, чтобы, когда придёт время, выпустить ему кровь. Наконец, когда угли его тетрадей полностью догорели, любимая толстовка сползла к коленям, а в ладони лежало утешающее лезвие, Изуку чуть не рухнул на футон. Он сгрëб вокруг себя одеяла, образовав подобие гнезда, и в изнеможении рухнул на кровать. Изуку был… разочарован. Он ожидал почувствовать что-то: предвкушение, печаль, облегчение, но осталось лишь ледяное оцепенение. Он знал, что так не передумает из-за страха, но на этот раз жаждал облегчения в виде горячих слёз. Ему хотелось кричать, рыдать и трястись. Он хотел почувствовать, как осколки стеклянных колонн, так долго поддерживавших его, наконец рухнут. Изуку хотелось свалиться на землю, чтобы ощутить удовлетворение от вонзания металла в плоть, чтобы облегчить боль. Но вместо этого он был уставшим и опустошëнным. Он вздохнул. Это не имело значения. Он не мог повернуть назад. Он сбежал из UA, не сказав никому из сотрудников и не дождавшись разговора с детективом. Кто-нибудь, несомненно, заподозрит его внезапное исчезновение. Кто-нибудь его найдёт, детектив допросит, и его самые тщательно охраняемые тайны выплывут наружу. Его исключат из школы и либо арестуют, либо, если повезёт, отправят в детский дом. В любом случае, он не переживёт всего этого, и мысль о потере того небольшого контроля над своей жизнью пугала его. Даже если бы он передумал, даже если бы он отложил клинок, чтобы прожить ещё один день, у него больше ничего не осталось бы. Изуку медленно закатал рукава, поднимая ткань выше локтей. Он обнажал руки только тогда, когда резал, их вид в любое другое время вызывал тошноту. Шрамы, как новые, так и старые, покрывали его руки, переливаясь белым, розовым и красным. Некоторые были настолько тонкими, что их почти не было видно, в то время как другие были большими и выпуклыми, словно толстая нить пряжи. У него их было так много, так, что добавление ещё двух не могло ничего изменить, даже если бы он планировал сделать новые длинными и вертикальными. Это не имело значения, всё это не имело значения. Он так устал. — Ты старался изо всех сил, — прошептал Изуку себе под нос слова, которые ему раньше никто не говорил, — Я горжусь тобой за старание, — и только тогда на глаза навернулись слёзы, и Изуку обрадовался. Он слышал, как трескаются его стеклянные колонны, всё чаще и чаще. Достаточно было бросить в них всего один камешек, и они непременно упадут. Сделав глубокий вдох, Изуку поднёс остриё бритвы к запястью и наклонил его вниз. Он медленно вонзил его в кожу, желая почувствовать боль. Какое-то мгновение он просто сидел, не двигая лезвием. Лишь крошечная струйка крови, выступившая там, где металл соприкасался с плотью, была единственным признаком того, что он повредил кожу. Оставалось лишь сдвинуть лезвие к локтю. Разве не этого он хотел? Так почему же он колебался? Одинокая слезинка скатилась по переносице и упала ему на колени. От её щекотки лицо зудело, но он не двигался, не мог. Если он сейчас пошевелится, то потеряет весь свой импульс, всю свою смелость. Изуку сделал последний прерывистый вдох, напряг руки и закрыл глаза. Твёрдый стук эхом отозвался от деревянной двери. Звук, такой громкий по сравнению с предыдущей тишиной, напугал его, и рука соскользнула. Лезвие скользнуло по руке, оставив длинный, но неглубокий порез, едва ли похожий на то, что он собирался сделать. Из раны выступили маленькие капли крови, стекающие по руке, но крови было мало. Этого было недостаточно. Стук повторился, отбросив Изуку обратно в его собственное тело, прежнее легкое чувство сменилось острым, ясным страхом. — Мидория, — раздался приглушенный, но ужасающе знакомый голос с другой стороны двери, и сердце Изуку камнем ушло в пятки. Айзава. Изуку выронил бритву и вздрогнул, слетев с футона. В панике он попытался встать с кровати, но ударился бедром о стол, и его деревянные ножки громко заскребли по полу. Он замер, затаив дыхание. Какого хрена Айзава здесь? Он должен был быть в больнице, а не в этой части города и уж точно не за дверью Изуку. Может, Айзава не услышал, как стол двинулся. Может, если Изуку замолчит, герой просто сдастся и уйдёт. Верно? — Если никто не ответит, у меня есть ордер на обыск дома. Блять. Дерьмо. Хорошо. Изуку прикусил внутреннюю сторону щеки, пока язык не ощутил металлический привкус крови. Ему нужно было подумать, нужно было двигаться. Он поспешно спустил рукава толстовки и бросился к двери, замерев, когда его рука замерла над дверной ручкой. Изуку подумал, что его сердце вот-вот разорвётся от бешеной скорости, и, честно говоря, он бы не расстроился, если бы это случилось. Изуку сделал глубокий вдох, взялся за ручку и распахнул дверь. Хотя он уже знал, что за дверью стоит Айзава, Изуку всё равно испытал шок, увидев его там. Это было так, невероятно неправильно. Квартира Изуку всегда была отделена от других аспектов его жизни. Она была так далека от его личности Мотылька и ещё дальше от его личности ученика UA, что видеть Ластика, своего классного руководителя, стоящего у дома, было всё равно что увидеть кита в лесу. Это казалось просто неестественным. — Айзава-сенсей, — пропищал он, по крайней мере на десять октав выше обычного. Руки героя были скрещены на груди, а подбородок заткнут за шарф. Он выглядел всё так же устрашающе, как обычно. — Мидория, — сухо поприветствовал он. Изуку невольно поëжился под его тёмным взглядом. Он чувствовал себя прилипшим к земле, хотя герой не двигался. — Ч-что вы здесь делаете? — Я пришёл проверить, как ты, — если Айзава и заметил, что он заикается сильнее обычного, то мужчина не подал виду. — Почему? Айзава приподнял бровь, недоверчиво глядя на него. — Почему? Малыш, ты сегодня был ранен во время нападения злодеев, — раздражённо объяснил он, словно Изуку волшебным образом забыл об утренних событиях. — Ты должен был отдыхать в лазарете, пока Исцеляющая Девочка не даст тебе разрешение, но ты осмелился просто уйти, никому не сказав. Изуку поморщился от слов мужчины. Упс. — Даже если так, это не единственная причина, по которой я здесь. — О? — прохрипел он. У Изуку перехватило горло. — Возможно, ты не знаешь, но после такого инцидента, как утреннее нападение злодея, по протоколу UA необходимо информировать родителей каждого пострадавшего ученика, — Изуку слышал, как колотится его сердце. — Но когда мы попытались связаться с твоим отцом по номеру, указанному в твоем личном деле, линия была отключена. Изуку искренне удивился. Номер телефона, который он указал, определённо принадлежал его отцу, по крайней мере, когда он проверял в последний раз. Впрочем, последние пару лет они переписывались только по электронной почте, так что, возможно, номер отца уже какое-то время был отключён. — О! Э-э, у моего папы недавнего времени новый номер телефона, и он, должно быть, забыл сообщить об этом школе? — объяснил Изуку, но это прозвучало скорее как вопрос. Никогда в жизни Изуку не хотелось, чтобы пол разверзся у него под ногами, так сильно, как в тот момент. Может быть, он выплюнет его на другой конец света. Он всегда мечтал побывать в Бразилии. Айзава прищурился. — Ладно, допустим, я тебе верю. А как насчёт отключённого номера экстренной связи? Изуку моргнул. Ладно, это его вина. Он просто записал какой-то случайный номер телефона и надеялся на лучшее. Было очевидно, что Айзава знает, что у него нет ответа, поэтому герой решил сменить тему. — Твой отец дома? — спросил Айзава, хотя Изуку понимал, что герой уже прекрасно знает ответ. — Он всё ещё на работе, — сказал Изуку, стараясь, чтобы в его голосе не слышалась паника. — Я… я… я попрошу его позвонить в школу, как только он вернётся домой. Пожалуйста, уйдите, пожалуйста, уйдите, пожалуйста, уйдите. Герой промычал: — Я не против подождать его внутри. — Нет! — сказал Изуку гораздо громче, чем собирался. — Я имею в виду, ну, всё в порядке! День был тяжёлый, и я уверен, вы всё ещё восстанавливаетесь после нападения, и… А Айзава полностью проигнорировал его. Несмотря на протесты Изуку, герой протиснулся мимо него в дверь. Изуку был бы взбешён, если бы не был так шокирован. Шок быстро сменился ужасом, когда он понял, что Сотриголова входит в его квартиру. Его маленькая студия, которая разваливалась по швам. На столешницах валялась сломанная кухонная техника, мини-холодильник был отключен от сети, потому что скоропортящиеся продукты были дорогими, школьные работы лежали на шатком деревянном столе, а не заметить залитый водой потолок было практически невозможно. Это была явно дешёвая квартира, построенная для одного. Изуку тут же набросился на своего учителя, и на языке у него вертелся миллион оправданий. — П-простите за беспорядок! Знаю, он небольшой, но, э-э, мы не самые богатые. В смысле, у нас всё в порядке! Просто мой отец очень минималистичный человек, и он много работает. Не то чтобы его никогда нет дома! Мы просто... Я... — Изуку продолжал бормотать, пока не заметил, что Айзава больше не смотрит на него. Нет, взгляд героя был устремлён на что-то другое. Изуку медленно проследил за взглядом учителя, пока тот не достиг его футона, но его внимание привлекла не грязная постель. Лезвие бритвы, на лезвии которого всё ещё была свежая кровь, лежало на не совсем белых простынях. Капли, когда-то багровые, начали выцветать, приобретая красновато-коричневый оттенок. Его неустойчивое сердце внезапно остановилось в груди. Изуку. Разбит. Осколки стекла застряли в горле и заполнили лёгкие, делая каждый вдох мучительным. Он прижал дрожащие руки к груди, словно это могло смягчить панику, потому что внезапно это стало всем, что Изуку мог чувствовать. Паника и боль, и, боже мой, он не хотел так разбиться. Изуку хотел развалиться на части в последний раз, но хотел сделать это в одиночестве. Вместо этого он разваливался на глазах у учителя, перед Сотриголовой, и как бы сильно Изуку ни кусал нижнюю губу и ни хватался за скручивающуюся грудь, это не останавливало. Он отчаянно пытался собрать остатки своих стеклянных колонн, пытался склеить их, но их острые края глубоко впивались в кожу, и осколки продолжали распадаться в его кровоточащих руках. Он был так близко, что едва не коснулся кончиком пальца смерти, прежде чем его безжалостно оттащили. Это было несправедливо! Этого не должно было случиться! Изуку дрожащими руками провёл по волосам и принялся дëргать за выбившиеся локоны, пока кожа головы не заболела. Тьма застилала ему глаза, голова кружилась, и он зажмурился. Тело невольно содрогнулось, и любой вдыхаемый воздух казался холодным и непривычным. В жилах образовался лёд, резко контрастирующий с жаром, разливающимся по спине. Изуку отстранённо ощутил внезапную тяжесть на плечах и вздрогнул, словно его ударили, но это присутствие удержало его на месте. Он попытался отстраниться от того, что его касалось, но не смог. Из сжавшегося горла вырвался пронзительный звук, прежде чем ноги поняли, что больше не могут держать его вес, но что-то остановило его падение, прежде чем колени коснулись земли. Голова и сердце стучали в унисон, мир вокруг ускользал, словно его и не было вовсе. Он осознавал, что с ним говорят, но шум в голове был таким громким, что он едва мог расслышать собственные мысли, поэтому Изуку сосредоточился на том, как жар ползает под кожей, словно огненные муравьи. Изуку понятия не имел, как долго он находился в этом странном состоянии, где паника обрушивалась на него, словно волны о скалу, холодная и беспощадная, пытаясь утащить его на дно. Казалось, он часами барахтался на поверхности, пытаясь удержаться на плаву, пока новое течение не грозило унести его от берега. Но постепенно, с каждым прерывистым вдохом, онемевшие конечности возвращали чувствительность, мурашки под кожей сменились тихим гудением, а туман, окутывавший разум, начал рассеиваться. Тело всё ещё содрогалось от случайных спазмов, от которых кости болезненно скрежетали друг о друга, а мышцы всё ещё ощущались как тугая пружина, но мир постепенно вернулся в фокус, когда Изуку наконец вынырнул на поверхность бушующего океана. Чувства вернулись в его тело; он больше не был парящим в ледяной воде, вместо этого его поддерживала сила чьего-то тяжёлого присутствия. Он чувствовал, как гравитация тянет его вниз, и на мгновение Изуку испугался, что провалится сквозь трещины земли под её тяжестью. Изнеможение овладело его костями, проникая в самый костный мозг, пока усталость не стала единственным, что от него осталось. Только тогда Изуку почувствовал постукивание по тыльной стороне ладоней, и ему потребовалось мгновение, чтобы распознать ритм дыхания. Его лёгкие напряглись от усилий, но он изо всех сил старался ему подстроиться. Прошло бы несколько минут или часов, прежде чем его дыхание выровнялось, а напряженные мышцы расслабились, но как только паника перестала терзать его грудь, Изуку позволил себе открыть глаза. Сначала его зрение было каким-то бессмысленным, но постепенно формы и цвета сложились в знакомый узор дома. Он сидел на полу, прислонившись к стене, и твёрдая поверхность, давившая на лопатки, ощущалась как земля. Изуку моргнул ещё несколько раз и заметил один непривычный силуэт. Перед ним склонилась какая-то размытая фигура, но в тусклом свете квартиры было так темно, что ему потребовалась почти минута, чтобы осознать, что это его учитель. Изуку чувствовал себя слишком уставшим, чтобы снова паниковать. Сердце упорно вяло билось под рёбрами, даже когда он осознал, что большие руки Айзавы крепко обнимают его. Изнурительная усталость боролась с растущей тревогой, когда он увидел, что оба рукава его рубашки закатаны, а свежий порез перевязан свежей повязкой. Рана, которая не убила его, с разочарованием отметил он. — Ты снова со мной, малыш? — спросил Айзава голосом, полным эмоций, которые Изуку не мог расшифровать. Вместо ответа Изуку тихонько утвердительно мычал. Он попытался притянуть руки к груди, но учитель крепко держал его. Воздух между ними сгустился, поскольку Изуку отказывался смотреть в лицо своего героя. Мысль о том, что он увидит в его ониксовых глазах чистейшее разочарование, едва не заставила его снова скатиться вниз. Но в конце концов тишину нарушили слова, настолько болезненные, что они ощущались, словно колючая проволока обхватила его сердце. Обычно монотонный голос Айзавы был полон дрожи, когда он заговорил. — Ты пытался покончить с собой. Это был не вопрос. И этих слов было достаточно, чтобы последние силы Изуку иссякли. Истощённые нити, удерживавшие Изуку на ногах, наконец лопнули, и он рухнул под собственным весом. Сдавленное рыдание вырвалось из горла, и он почувствовал, как осколки стекла снова рвут лёгкие. Айзава быстро схватил его за плечи, поддерживая, пока тело Изуку не могло сделать ничего, кроме как сломаться. Одним головокружительным движением Изуку оказался в тёплых объятиях, которые одновременно заставили его почувствовать себя в безопасности и в ловушке. Его голова покоилась на груди Айзавы, когда его всё сильнее притянули к себе на колени. Изуку слышал ровный ритм чужого сердца, и это мгновенное утешение смутило его, но он не пытался отстраниться. Вместо этого он повернулся и ещё глубже зарылся лицом в рубашку Айзавы, его слабые руки вцепились в ткань, словно в спасательный круг, потому что он так боялся снова утонуть. Тёплая рука, та, которая сейчас не поддерживала его голову с той нежностью, с которой носят новорожденного, потирала его спину кругами, повторяя привычный дыхательный ритм. Изуку не был уверен, когда Айзава начал шептать успокаивающие слова, но он сразу узнал мягкий голос мужчины, тёплый и грохочущий, как летний шторм. Знакомое уговаривание: «Ты в порядке, всё хорошо, просто дыши» — разносилось по тишине комнаты. Эти слова, тем же самым успокаивающим голосом, которым Айзава произнёс тогда на крыше, застряли между рёбер Изуку и тяжким грузом легли на его измученное сердце. Чувство вины развернулось в его душе и заметалось внутри, словно разъярённый зверь. И вот он снова здесь, доставляя неудобства своему герою, потому что был настолько бесполезен, что даже не мог нормально убить себя. Всё, что он мог вымолвить, — это были лишь срывающиеся извинения, вырывающиеся сквозь гортанные рыдания, пока Айзава прижимал его к себе. — П-простите меня, мне жаль, пожалуйста, пожалуйста, не возненавидьте меня, мне жаль, мне жаль. Изуку был настолько усталым, настолько подавленным горем и стыдом, что не почувствовал, как Айзава внезапно напрягся от его слов. Шота ощущал, как чувство вины накатывает на него, словно корабль по неспокойным водам. Он видел признаки, знал, что Мидория страдает, но понятия не имел, насколько всё плохо на самом деле, как сильно страдает этот парень. Его переворачивало от осознания того, что если бы он подождал ещё хоть минуту, то опоздал бы. Крошечное тело в его объятиях было бы холодным и безразличным, а не раскрасневшимся от слёз и дрожащим как лист. Он был так близок к тому, чтобы потерять своего ученика, и эта мысль будет терзать его всю оставшуюся жизнь. И, боже, мальчишке всего двенадцать? Двенадцать лет, и он живёт один в обшарпанной квартире, и весь мир висит на его костлявых плечах. Айзава стиснул зубы от злости, которую испытывал к Мидории Хисаши. Ему повезло, что после ареста он окажется за решёткой, а не на свободе, где Шота без проблем задушит этого ублюдка. Гнев вспыхнул в нём, но он сдержал его, сосредоточившись на том, чтобы успокоить ребёнка, сидевшего у него на коленях. Потому что, чёрт возьми, Мидория и правда был всего лишь ребёнком, не так ли? Шота прижал мальчика к груди. Он шепнул что-то успокаивающее, рисуя круги на спине Мидории, и внутренне съёжился, когда его рука провела по выступающим рёбрам и каждому бугорку позвоночника. В голове промелькнуло знакомое воспоминание о другом времени, так похожем на это, с мальчиком, так похожим на Мидорию, что у Шоты сжалось сердце. Он уже собирался прогнать эти мысли, о другом ребёнке, которого он подвёл, когда его внимание привлек поток обрывочных слов, доносившихся дрожащим голосом. — П-простите меня, мне жаль, пожалуйста, пожалуйста, не возненавидьте меня, мне жаль, мне жаль. Короткое воспоминание, терзавшее его разум месяцами, внезапно материализовалось с острой ясностью. Он сидел на крыше высокого здания, ветер мягко обдувал его, пока он держал Мотылька на руках. Мальчик дрожал так сильно, что Шота чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Он почти опоздал, чуть не упустил ребёнка, и отголоски этого страха проникли в самую его суть. Маленькие ручки Мотылька сжимали ткань комбинезона, а его тело сотрясали рыдания. Сначала слова были неразборчивы, но потом ветерок донёс его тихий голос до ушей Шоты, и сердце у него сжалось от мольбы мальчика: — Мне… мне жаль. Мне жаль, мне жаль, мне жаль. Пожалуйста, не ненавидь меня. И как это разрывало сердце Шоты. Мотылёк, мальчик, которого весь мир так ранил, чувствовал необходимость извиниться за свою боль, и Шота хотел лишь защитить его от любой несправедливости. Вместо этого всё, что он мог сделать в тот момент, — это прижать его к себе и пробормотать слова утешения. Шота никогда не умел утешать других, его поведение склонялось к грубости и угрозам, но что-то в Мотыльке смягчало его резкость, о чём он и не подозревал. Вместо того чтобы, как обычно, смущаться физического контакта и нежных слов, Шота, не раздумывая, посадил ребёнка к себе на колени. Прерывистый вдох, вырывающийся из маленьких, трепыхающихся лёгких, вырвал Шоту из воспоминаний и вернул его в настоящее. Только тогда Шота понял, что перестал двигаться, перестал дышать, потому что всё его тело застыло, когда каждая деталь пазла, которую он раньше игнорировал, встала на свои места. Мидории было не четырнадцать, ему было двенадцать. На протяжении как минимум двух лет он подвергался серьезному пренебрежению. Он жил в квартале красных фонарей. Он был слишком маленьким и слишком худым. У него не было боевой причуды — он был беспричудным. Медленно и осторожно Шота просунул палец под подбородок Мидории и приподнял лицо мальчишки так, чтобы он мог как следует рассмотреть его покрасневшие глаза. И действительно, на него смотрела клубящаяся лесная зелень. Знакомые жёлтые точки украшали каждый глаз, словно пятна солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Внутри него бушевала война между тревогой и надеждой, которая разрывала всё его существо, пока слёзы против его воли не начали собираться в уголках глаз. Никогда в жизни Шота не хотел себя так пинать, как в тот момент. Если бы он мог повернуть время вспять и задушить себя своим оружием захвата за то, что он был самым большим идиотом в мире, он бы это сделал, потому что любое сходство между Мидорией и парнем, которого он считал мёртвым, не было простым совпадением. Очевидные признаки существовали не потому, что он хотел их видеть, это было не просто его подсознание, проецирующее ложную надежду на случайного ученика. Всё это время. Парень был прямо перед ним и страдал всё это чёртово время. Единственным доказательством того, что время идёт, было болезненное биение в груди. В противном случае, он клялся, мир застыл, словно затаив дыхание. С нежностью, о которой он и не подозревал, Шота убрал руку с подбородка Мидории и приложил её к заплаканной щеке мальчика. Его голос был напряжëн, но ему не составило труда произнести имя, которое каждый день на протяжении месяцев не выходило у него из головы. — Мотылёк? На мгновение воздух стал удушающе неподвижным. Вся вселенная замерла на мгновение, прежде чем Мидория рассыпался в его объятиях. Его изумрудные глаза превратились в калейдоскоп зелёного, а с ресниц хлынула новая волна слёз. Мучительно, сдавленное рыдание вырвалось из горла юноши, когда он согнулся пополам, словно гравитация стала невыносимой. Раздробленные слова, состоящие из осколков стекла, повторялись снова и снова среди прерывистых криков. — Прости меня, Ластик, прости меня, я не хотел, прости меня! Эти рыдания, полные глубокой муки, пронзившие грудь Шоты, достигая сердца, побудили его к действию. Он осторожно обнял Мидорию за талию и подвинул их обоих так, чтобы спина Шоты упëрлась в твёрдую стену. Он переместил маленькое дрожащее тело Мидории, пока вес мальчика не ощутился на его груди, а зелёные кудри не укрылись под подбородком Шоты. Извиняющиеся слова Мидории перешли в изнурëнные, страдальческие всхлипывания, и Шота воспринял это как повод снова заполнить тишину успокаивающими заверениями; он не был уверен, хотел он успокоить себя или Мидорию. Голос Шоты дрожал, когда он пытался говорить, несмотря на ком в горле, тяжёлый камень неприятно давил на трахею. — Ты в порядке, я тебя поддержу, всё будет хорошо. Теперь ты в безопасности, крольчонок. Прозвище сорвалось с его губ так естественно, что Шота замер в шоке. Он не хотел этого говорить. Шота не славился прозвищами, особенно такими ласковыми. Но, с другой стороны, в Мотыльке, в Мидории, всегда было что-то такое, что разрушало его защитные стены нормальности. Каждый раз, когда ребёнок смотрел на него сияющими глазами, каждый раз, когда его голос дрожал от волнения, каждый раз, когда улыбка скользила по его губам и заставляла уголки глаз слегка щуриться, серый мир Шоты обретал свои цвета. В сердце Шоты было много дыр, вмятин и трещин, усеивающих поверхность, но с тех пор, как он узнал Мотылька, парень нашёл способ заполнить эти дыры сияющими глазами и тихим смехом, и будь Шота проклят, если он снова потеряет это. И он почти опоздал. Во второй раз он чуть не опоздал, и это осознание обрушилось на него, словно грузовой поезд. Шота чуть не расплакался от горькой иронии. Он уже несколько месяцев думал, что Мотылёк мёртв, и единственная причина, по которой он теперь узнал его личность, заключалась в том, что он снова пытался покончить с собой. Шота перевел взгляд на руки Мидории, которые всё ещё дрожали. Шрамов было столько же, сколько и веснушек, и Шота боялся, что парень состоит скорее из шрамов, чем из плоти. Воспоминание о том, как Мотылёк держался все эти ночи, словно руки причиняли ему боль, вызвало у Шоты тошноту от нового осознания. Он предполагал, что Мотылька ранит кто-то другой, будь то злодеи, с которыми он сражался на улице, или кто-то, кто был жестоким в его жизни. Он был идиотом, раз не подумал о том, что Мотылёк, возможно, сам причиняет себе боль. Он провел взглядом по тонким белым порезам и свежим красным ранам, считая их столько, сколько мог, пока слёзы, которые он даже не заметил, не затуманили его зрение. Этот ребёнок, его ребёнок, так долго страдал в полном одиночестве, и сердце Шоты ныло с такой силой, что он думал, что тот может отступить. Итак, нежными движениями Шота провел рукой по мягким зелёным локонам, позволяя медовым словам сорваться с губ и окутать тишину. Он закрыл слезящиеся глаза, шепча обещания безопасности, несмотря на надломленный голос, и сосредоточился на каждом признаке жизни, исходящем от мальчика на его коленях. Тёплое дыхание Мидории, обдувающее его ключицу, восхитительная вздымающаяся и опускающаяся грудная клетка, крошечные ручки, крепко держащиеся за рубашку, и даже редкие всхлипывания, которые постепенно затихали, пока дыхание не стало ровным, давали Шоте понять, что Мидория вот-вот уснёт. Как бы ему ни была ненавистна мысль о передвижении и о том, что он больше не будет ощущать физического присутствия жизни в своём ребёнке, Шота понимал, что ему нужно отвезти Мидорию в больницу. Ему нужно было убедиться не только в том, что травмы, полученные в USJ, зажили, но и в отсутствии каких-либо сопутствующих заболеваний, требующих немедленного вмешательства, помимо очевидного недоедания ребёнка. Шоте также нужно было связаться с Цукаучи и Незу, чтобы уладить юридические вопросы, касающиеся как семейной жизни Мидории, так и дела «мстителя» Мотылька. Ему нужно было это сделать, но сейчас он позволял себе наслаждаться теплом крошечного тела, прижимавшегося к его груди, чтобы напомнить себе, что Мотылёк, нет, Изуку, жив. И Шота будет сражаться с кем угодно и чем угодно, чтобы сохранить это. Шота знал, что им обоим предстоит долгий и тернистый путь, но он сделает всё, что в его силах, чтобы они добрались до другой стороны. До тех пор Шота продолжал успокаивать Изуку тихим бормотанием, пока дыхание мальчика не стало ровным, дорожки слёз высыхали на веснушчатых щеках, а дрожащие конечности теряли напряжение. — Теперь ты можешь отдохнуть, крольчонок, — прошептал Шота в тихую комнату, и на этот раз он не сдержал молчаливых слёз, которые катились по его щекам.