Часть 26. Флуоресцентные лампы и неудобные вопросы

Изуку было семь, когда Каччан впервые ударил его. В семь Изуку понял, что грубые слова и огненные кулаки ранят одинаково, но по разным причинам. Воспоминание об этом дне осталось ярким, частью его, которую он будет носить в своей груди, словно старый шрам. Был первый день летних каникул, и Изуку решил поиграть в парке напротив своей квартиры. Мама, как всегда, была на работе, и Изуку проголодался. Но вся еда в доме либо просрочена, либо её нужно было приготовить заранее, а он ещё не дотянулся до плиты. Поэтому Изуку решил, что поход в парк отвлечёт его от ворчащих уколов голода, терзавших его изнутри. К этому чувству он привык с тех пор, как одноклассники начали воровать или уничтожать его обед. К тому времени, как он добрался до парка, тот был полон детей, которые носились наперегонки на качелях и играли в догонялки на игровом комплексе «джунгли». Внимание Изуку привлекла знакомая светлая шевелюра. Каччан и ещё несколько ребят постарше, имён которых Изуку не знал, сгрудились вокруг чего-то полукругом. Изуку подкрался ближе, бесшумно спрятавшись за деревом в своих потёртых ботинках, и заметил, что старшие мальчики склонились над ребёнком, который сидел на земле, дрожа и плача. — Если ты не можешь играть с нами, то не мешай нам! — проревел Каччан, выпятив грудь, чтобы казаться больше. — Знаешь, мне кажется, он ещё не усвоил урок, — сказал один из старших мальчиков с ухмылкой. — Может, нам стоит как следует вбить ему это в голову, чтобы он это усвоил, а, Кацуки? Ухмылка Каччана превратилась в дикий оскал: острые зубы резко контрастировали с детской припухлостью, упрямо державшуюся на щеках. Он шагнул вперёд, заставив лежащего на земле мальчика съёжиться ещё сильнее. — Неплохая идея. Мы не можем позволить этому зануде разгуливать, воображая, что он может тусоваться с лучшими из лучших, — нахмурился Каччан, его руки напряглись, сделав пальцы похожими на когти, и из них вырвались маленькие хлопки, заискрившись жёлтыми и красными вспышками. Изуку не был уверен, о чём он думал, возможно, он вообще не думал, но его ноги словно двигались сами по себе, когда он выскочил из своего укрытия и встал между Каччаном и мальчиком на земле. — Стой! — закричал Изуку, широко раскинув руки, чтобы защитить мальчика. — Не трогай его! Каччан и его друзья выглядели шокированными, но лишь на мгновение, поскольку их удивление сменилось жестокими улыбками. — Это же плакса Деку! — нараспев сказал другой мальчик постарше. — Что ты собираешься с этим делать, Деку? Изуку на мгновение замешкался, прежде чем принять боевую стойку, которую он когда-то видел во время телевизионного показа героического боя. — Я… я буду драться с тобой! — заявил Изуку дрожащим голосом, его кулаки тряслись перед ним. Каччан лишь рассмеялся над ним, скрестив руки на животе, словно Изуку рассказал смешную шутку. После очередного приступа варварского смеха, раздавшегося в группе старших мальчиков, Каччан снова выпрямился и прищурил свои багровые глаза. — Ну ладно, Деку, хочешь подраться? — Каччан склонил голову набок, криво улыбаясь. — Тогда давай подерёмся. Что бы ни случилось дальше, всё это было словно в тумане взрывной боли и жгущих ладоней. Кто-то пнул его в рёбра, а другой вывернул руку, так что он услышал щелчок. В какой-то момент чья-то рука схватила его за волосы и потянула так, что Изуку показалось, будто у него вот-вот оторвётся голова. Изуку не помнил, кто и куда его бил, кроме того, последнего. Моргая, открыв затуманенные глаза, Изуку увидел, как Каччан возвышается над ним, поддерживая его за воротник рваной рубашки. — Никогда больше не смотри на меня свысока, Деку, — прошипел Каччан, прежде чем ударить Изуку в живот горячим кулаком. Изуку согнулся пополам, задыхаясь, и упал на четвереньки. Его бы стошнило, если бы у него что-то было в желудке. Каччан поднял ногу и подтолкнул его, пока Изуку полностью не рухнул, его конечности были избиты, а мышцы устали, и он больше не мог держаться. Изуку тупо смотрел в голубое небо над собой, слушая, как их громкий смех затихает вдали. Он понятия не имел, куда делся другой мальчик, и надеялся, что ему удастся убежать или найти кого-нибудь взрослого. Слёзы навернулись на глаза — и от боли, и от осознания того, что Каччан его ударил. Так же, как его одноклассники, так же, как его отец, и эта боль была гораздо сильнее ожогов и синяков, покрывавших его тело. Изуку пытался строить из себя героя. Ему следовало бы быть умнее. К тому времени, как Изуку дотащил своё измученное тело до дома, солнце уже клонилось к закату. Он был весь в грязи и засохшей крови, но ему было всё равно. Он открыл входную дверь, сбросил обувь и, спотыкаясь, прошёл в гостиную. — Изуку! — раздался тревожный голос. Тёплые руки внезапно схватили его за плечи, и Изуку вздрогнул от неожиданности. — О, детка, что случилось? Изуку поднял взгляд и посмотрел в зелёные глаза, которые были зеркальным отражением его собственных. — Мама? — Дорогой, дети в школе опять тебя обижали? — Мама вздохнула и заправила ему за ухо один из локонов. Он покачал головой, но остановился, когда острая боль заставила его поморщиться. — Н-нет. Сегодня не в школе. Лето. Парк, — только и смог пробормотать он. Мать, похоже, всё поняла и осторожно повела его в ванную. — Я забыла, что сегодня у вас первый день летних каникул, — пробормотала она, в основном про себя, и потянулась под раковину за аптечкой. Она порылась в ней, пока не нашла то, что искала: марлевую повязку, антисептические салфетки, мазь от ожогов и пластыри. Изуку усердно сидел, пока мать с привычной лёгкостью промывала ему раны. Он лишь слегка съёжился, когда ей пришлось обрабатывать особенно глубокий порез на ноге. —Откуда взялись эти ожоги, Изуку? Был ли ребёнок с огненной причудой? — нерешительно спросила она, зная, что Изуку ненавидел огонь из-за отца. Он хотел сказать ей, что это Каччан, но по какой-то причине его губы словно склеились, поэтому он просто кивнул. Мать с сочувствием улыбнулась и нанесла крем от ожогов на горячую, покрывшуюся волдырями кожу. Пока она его латала, в комнате повисла густая тишина. Изуку обычно хорошо скрывал свои травмы и быстро научился находить дорогу в аптечке, но иногда мама всё же заставала его, и Изуку всегда чувствовал себя ужасно. Ей и так приходилось целый день помогать больным на работе, так что не стоило ещё и его лечить. Наконец, закончив, она с довольным взглядом оглядела свою работу, прежде чем помочь Изуку добраться до его комнаты. Изуку без лишних хлопот забрался в постель, уже с трудом погружаясь в сон. Уложив его спать, мать села на край кровати. Мягкими руками она обхватила его щёки и круговыми движениями провела большими пальцами под глазами, словно вытирая ещё не пролитые слёзы. Но именно на глазах матери проступила влага, когда она посмотрела на него, а её нижняя губа слегка задрожала. — Мне так жаль, Изуку, — прохрипела она. Изуку был в замешательстве, ведь ей не за что было извиняться. — За что, мама? Она шмыгнула носом, и лёгкая, но грустная улыбка скользнула по её губам. — За всё, малыш, – её рука поиграла с его локонами, падавшими ему на лоб, — Прости, что я не могу тебя защитить. Прости, что не могу всегда быть рядом. Прости, что не могу любить тебя так, как ты того заслуживаешь, – сказала она. У Изуку задрожали губы. Всё, что она говорила, было бессмысленным. Её руки снова обхватили его щёки, и на её лице появилась ещё более широкая, искренняя улыбка. — Но знаешь что? Однажды, когда тебе это будет нужнее всего, кто-то полюбит тебя так, как я никогда не смогу. Он защитит тебя и сбережëт. Глаза Изуку расширились. — Как герой? — прошептал он с благоговением. Мать хрипло рассмеялась и легонько похлопала его по щекам. — Ага, как герой, — она наклонилась и нежно поцеловала его в лоб. — А пока тебе нужно держаться, хорошо, Изуку? — Хорошо, мама, — ответил он, зевая. Мама разгладила его одеяло, прежде чем встать и выключить свет. Не в силах больше держать глаза открытыми, Изуку поплотнее натянул одеяло на плечи и уткнулся в подушку. Тело всё ещё ныло, но надежда на спокойный сон смягчала боль. В ту ночь Изуку снилось, как герои спасают его от хулиганов, от отца и даже от Каччана. Он надеялся, что мама права, что однажды появится его герой, который защитит. Мать Изуку часто брала его с собой на работу, когда он был младше. Но когда ему исполнилось семь, она перестала, посчитав, что он достаточно взрослый, чтобы заботиться о себе сам. Тем не менее, Изуку был хорошо знаком с запахом антисептиков, шумом суетящихся медсестёр и слишком ярким флуоресцентным светом, от которого у него болела голова. Изуку не хотел просыпаться в привычной обстановке больницы, потому что пребывание там означало, что он потерпел неудачу. Снова. Он был так близок, уже стоя на пороге смерти, звоня в дверь в знак поражения и умоляя впустить его, но он был настолько никчемным, что даже смерть не хотела забирать его. Почему? Почему мир просто не мог отпустить его? Жгучие слёзы подступили к его закрытым глазам, и от этого пульсирующая головная боль стала ещё сильнее. Внезапно он ощутил, как ему не по себе. Голова болела, руки зудели, горло пересохло, ткань постельного белья казалась слишком грубой для раздраженной кожи, и Изуку хотелось только плакать. У него перехватило дыхание, и он всхлипнул. Это было несправедливо. Он прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать икающий вопль, готовый вырваться из его горла. Это было несправедливо! Жалкий, пронзительный вопль вырвался из его уст помимо его воли, когда грудь сжалась от слёз. Это не помогло: жирные солёные капли стекали по ресницам, и дыхание участилось. Он сделал всё, что должен был! Он старался изо всех сил, старался оставаться сильным, как и обещал, но этого всегда было недостаточно — он сам всегда был недостаточно хорош. Его мысли внезапно прервались, когда он почувствовал, как тёплые руки обхватили его щёки, большие пальцы смахнули слёзы, как когда-то делала мама, и сердце сжалось в груди. На мгновение он подумал, что это мама , но потом заметил, что руки, обнимавшие его, были мозолистыми, но гораздо нежнее, чем руки его матери. Его ядовитые мысли утихли, уступив место мягким, как перышко, ласкам, успокоившим его колотящееся сердце. — Эй, всё в порядке, просто дыши за меня, малыш. Вот так, вот так. Всё хорошо, ты в безопасности, обещаю. Изуку наконец нашёл в себе силы открыть глаза, несмотря на то, что ресницы словно склеились от слёз. Зрение было размытым, но он всё ещё различал тёмные тёплые глаза цвета вечерней грозы. Следующим, что он почувствовал, был тяжёлый запах кофе и свежесрубленной тиковой древесины – знакомый запах, напомнивший Изуку ночные разговоры под оранжевым светом уличных фонарей. Моргнув, чтобы прочистить глаза, Изуку увидел склонившегося над ним Айзаву. Его иссиня-чёрные волосы были собраны в свободный пучок, а пряди небрежно падали ему на лицо. Полумесяц под правым глазом слегка двигался, пока он тихо говорил. — Вот так, глубокий вдох, малыш. Вдох на четыре, задержка на четыре, выдох на шесть. Следуя этой схеме, легкие Изуку наконец вернулись к нормальному ритму, всё ещё болели, но они больше не жаждали воздуха. Теперь он вспомнил. Он вспомнил, как Айзава пришёл к нему домой, нашёл использованное лезвие бритвы и перевязал недостаточно глубокий порез. Паника была такой сильной, такой холодной, что Изуку казалось, будто он тонет. Но затем он также вспомнил, как его прижимали к груди героя, и как ровное сердцебиение Айзавы направляло его собственное, пока Изуку не почувствовал успокоение сна. Но теперь Изуку чувствовал, как его конечности гудят от статического электричества, а голова снова затуманена. Несмотря на то, что он только что проснулся, он всё ещё чувствовал сильную усталость, как эмоциональную, так и физическую. Он устал, но ему было страшно. Айзава убрал руки от щек Изуку и откинулся назад. Он сидел на краю кровати Изуку, его шарф свисал до ключицы. Не говоря ни слова, Айзава взял левую руку Изуку, ту, что не была подключена к капельнице, и крепко сжал её в своей. — Ты в порядке, малыш? — спросил герой низким и хриплым, но всё ещё успокаивающим голосом, словно волны, разбивающиеся о скалистый берег. Изуку открыл рот, готовый по привычке сорваться с языка извинением, но вместо этого с его губ сорвались другие слова: — Вы знаете, что я Мотылёк? Внезапный вопрос, казалось, удивил обоих. Глаза Айзавы слегка расширились, прежде чем он смягчился. — Да, — подтвердил герой. Изуку почувствовал неприятный ком в горле и попытался его проглотить. Айзава знал. Он знал, что он — Мотылёк. Он знал, что ребёнок, которого он видел почти каждую ночь целый год, был просто глупым, безынициативным Деку, который даже умереть не мог как следует. Голос Изуку дрогнул, когда он заговорил. — Тогда... тогда почему? — Почему что? — уголки губ Айзавы немного опустились. — Почему… — Изуку прерывисто вздохнул, новая волна слёз грозила вот-вот хлынуть из глаз, и он не мог сдержать дрожь нижней губы. — Почему вы не дали мне умереть? Почему вы остановили меня? Лицо Айзавы исказилось от боли. Горе было таким глубоким, что Изуку подумал, будто ему мерещится, ведь он никогда раньше не видел столько эмоций на лице героя. Айзава стиснул челюсти и мальчик почувствовал, как рука мужчины сжимает его, словно тот боялся, что Изуку вот-вот сгинет. — Малыш… — голос героя дрогнул, прежде чем он прочистил горло и попытался снова. — Малыш, я остановил тебя, потому что хочу, чтобы ты жил. Ты заслуживаешь жизни. Айзава, казалось, хотел что-то сказать, но промолчал. Новые слёзы покатились по лицу Изуку, падали на волосы и на подушку – всё из-за того, как он лежал. Он рассеянно покачал головой. Он не понимал. Изуку был бесполезен и сломлен, так почему кого-то должно волновать, умер он или нет? Изуку всмотрелся в глаза Айзавы, пытаясь найти в них хоть малейшие признаки нечестности, ненависти или отвращения, но там была только искренность. — А вам-то какое дело? — спросил Изуку едва слышным шёпотом. Он почти пожалел о своём вопросе, потому что герой выглядел таким удручённым от его слов. Айзава вздохнул, но не от раздражения или разочарования, а словно его лёгкие сдулись под давлением невидимой тяжести. Мужчина снова наклонился к Изуку и нежно стёр тыльной стороной ладони выступившие слёзы. Как только лицо Изуку более-менее очистилось от слёз, Айзава снова приложил свободную руку к его щеке, но на этот раз он прижал её, чтобы Изуку не сползал и был вынужден смотреть ему в глаза. Гневный взгляд Айзавы стал жёстче, но Изуку не упустил появившейся мягкости. — Мне не всё равно, Изуку, потому что ты стоишь того, чтобы о тебе заботились, — произнёс герой с такой решительностью, что не оставалось места для возражений. Мало того, что Айзава назвал его по имени, но и то, как он ответил, словно бросая вызов кому-либо вступить с ним в спор, заставило Изуку задуматься. Изуку хотел отрицать его ответ, хотел сказать этому человеку, как он неправ, что тот не достоин внимания, но его челюсть словно стиснуло проволокой. Он мог лишь смотреть на своё отражение в ониксовых глазах Айзавы. — Ты можешь мне не верить, — продолжал Айзава, словно читая его мысли, — но я буду повторять это каждый день, пока ты не поверишь. Ты стоишь того, чтобы о тебе заботились, и что бы ни случилось, этот факт не изменится. Изуку остолбенел от недоверия. Единственным человеком, кто проявил к нему хоть каплю заботы, была его собственная мать, но даже она в конце концов бросила его, смерть приняла её с распростёртыми объятиями, прежде чем захлопнуть дверь перед лицом Изуку. Отцу было всё равно, жив он или нет, Каччан ясно дал понять, что, по его мнению, Изуку лучше умереть, а все остальные видели в нём либо обузу, либо помеху. Так почему же? Почему Айзава лгал ему? На этот раз Изуку покачал головой более решительно, не обращая внимания на то, что рука Айзавы всё ещё держала его за щёку. — Я не понимаю, — попытался возразить Изуку. — Я знаю, — тихо ответил герой. — Вы должны меня ненавидеть. — Я не буду. — Я беспричудный, — хотел крикнуть Изуку, но его горло слишком пересохло и саднило. — И, как я уже говорил, причуды следует использовать как инструменты, а не как способ определения личности. Изуку сжал кулаки, вцепившись в простыни. Ему хотелось кричать, плакать и оттолкнуть мужчину, но руки бессильно лежали по бокам. — Но… но разве я не в беде? Разве вы не собираетесь меня арестовать? — наконец задал Изуку вопрос, который терзал его сознание с самого пробуждения. Айзава снова откинулся назад, и Изуку почувствовал, что ему не хватает тепла на его щеке. — Ты не в беде, малыш, и никогда не был в беде. Изуку нахмурился. — Но я солгал вам о том, кто я, и в заявлении на поступление в UA, и иногда крал деньги у плохих парней, и… — Изуку, — прервал его твёрдый голос Айзавы. — Ты ничего плохого не сделал, по крайней мере, настолько, чтобы это повлекло за собой какие-либо правовые последствия. — Изуку, должно быть, скривился, когда герой уточнил. — Всё, что ты делал, было для того, чтобы защитить себя, чтобы выжить, потому что взрослые в твоей жизни тебя подвели… потому что я тебя подвёл, — прошептал он последнюю фразу, словно обращаясь скорее к себе, чем к Изуку. — Так… — Изуку сглотнул ком в горле. — Значит, если меня не посадят в тюрьму, то я вернусь к отцу? При упоминании об отце челюсть Айзавы сжалась, и если бы Изуку мог ещё сильнее вжаться в кровать, он бы сделал это; он узнал гнев, вспыхнувший в глазах героя. Айзава, должно быть, заметил, как тот вздрогнул, потому что выражение его лица быстро смягчилось. — Нет, парень, тебя никуда не отправят, особенно обратно к отцу, — заверил он. Изуку медленно кивнул, всё ещё не до конца веря герою. Они же не отпустят его просто так, верно? Но если Айзава сказал, что его никуда не отправляют, что это ему даёт? Айзава посмотрел на часы, висевшие на стене над дверью, а затем снова на Изуку. — Слушай, ко мне через пару часов придёт друг. Ничего? — спросил Айзава, медленно вставая с кровати. Изуку моргнул. Он действительно не знал, что сказать. В голове всё ещё царил туман, а эмоции представляли собой смесь тревоги и глубокого истощения. Он даже не был уверен, правда ли всё это. Айзава знает, что он Мотылёк, и не злится? Его не арестовывают и не отправляют жить к отцу? Если Изуку моргнет и снова окажется в своей квартире, он не удивится. Поэтому Изуку просто кивнул. Веки его отяжелели, и ему захотелось дать им отдохнуть, хоть на мгновение, как вдруг внезапное осознание заставило его вскочить с кровати, несмотря на налитые свинцом конечности и тягу капельницы. — Эй, полегче, малыш, — руки Айзавы быстро схватили Изуку за плечи. Тело уже сопротивлялось резкому движению, поэтому Изуку неохотно ухватился за него, чтобы удержаться на ногах. — Что случилось? — Айзава быстро окинул Изуку взглядом, словно высматривая травму. Изуку пришлось несколько секунд просто дышать, прежде чем ответить, но даже когда он это сделал, то не смог скрыть тревогу, звучавшую в его дрожащем голосе. — Моя толстовка... мои руки не прикрыты, я... — Эй, эй, малыш, сделай глубокий вдох, — скомандовал Айзава, понизив голос. — Твою толстовку нужно постирать, на рукавах кровь, но, посмотри, — Айзава указал взглядом на руки Изуку, — твои руки защищены. Изуку проследил за взглядом героя и обнаружил, что обе его руки, хотя и не были прикрыты тонким больничным халатом, были обмотаны чистыми бинтами. — О, — выдохнул Изуку, голова у него всё ещё кружилась после последнего получаса. Герой на мгновение замялся. — Некоторые... свежие порезы нужно было очистить, поэтому обе твои руки забинтованы, чтобы предотвратить инфекцию, — объяснил он, и в его голосе слышалось нечто похожее на сожаление. — О, — снова сказал Изуку, на этот раз тише. Изуку прикусил щёку, чтобы снова не расплакаться. Он ненавидел это. Ненавидел то, каким маленьким и уязвимым себя чувствовал. Ненавидел то, что Айзава видел его руки — явное доказательство его слабости. Несмотря на то, что руки были покрыты белыми бинтами, Изуку всё равно засунул их под одеяло. — Хочешь, я приподниму изголовье твоей кровати, чтобы тебе было удобнее сидеть? — спросил Айзава тем же тихим голосом. Изуку не отрывал взгляда от шершавой текстуры одеяла. — Мм, да, пожалуйста, — пробормотал он. Герой кивнул, подошёл к кровати Изуку и нажал кнопку, поднимающую изголовье. Когда изголовье приняло вертикальное положение, Айзава откинул Изуку назад, так что тот снова полностью оперся на подушку. — Ещё что-нибудь хочешь? — спросил герой, поправляя капельницу Изуку, чтобы её не стянуло. Изуку быстро покачал головой, всё ещё отводя взгляд. — Как насчёт воды? Изуку снова попытался покачать головой, но запнулся. В горле всё ещё пересохло, но он забыл об этом, паникуя из-за своих рук. Айзава, должно быть, принял его нерешительность за подтверждение своих слов, пересёк комнату и наполнил водой небольшой пластиковый стаканчик из кувшина, стоявшего на стойке. Усевшись на край кровати Изуку, Айзава протянул ему чашку. Изуку неохотно вытащил руки из-под одеяла, чтобы взять её. Он внутренне съёжился от того, насколько слабым ощущал себя во всём теле, словно кто-то высосал из него всю энергию. Изуку дрожащими руками взял чашку у Айзавы, но чуть не выронил её, прежде чем тот успел поднести к губам. К счастью, вода не пролилась, но Изуку больше всего на свете хотелось исчезнуть, потому что, боже, он был настолько бесполезен, что даже воду пить не мог. Герой взял у него из рук стакан с водой. — Всё в порядке, ты всё ещё устал. У тебя были довольно сильные панические атаки, так что, уверен, мышцы слабеют, да? — Изуку ещё сильнее прикусил внутреннюю сторону щеки, но слёзы всё равно навернулись на глаза. —Позволь мне помочь, малыш. Айзава подхватил Изуку подбородок одной рукой, прежде чем поднести стакан с водой к его сухим губам. Изуку не мог сдержать слёз, которые вырывались из его глаз, пока он медленно пил. Он чувствовал себя нелепо и ненавидел себя за свою беспомощность. Напившись и ощутив значительное облегчение в горле, Изуку снова засунул руки под одеяло и поджал ноги к груди. Он не рыдал и даже не хныкал, по крайней мере, но слёзы ручьём катились по его веснушчатым щекам, пока он смотрел в стену. В голове было пусто и тяжело, и ему хотелось только спать. — Можешь немного отдохнуть, если нужно, — пробормотал Айзава, снова наклоняясь и проводя рукой по волосам, тщательно распутывая все скатавшиеся пряди. Несмотря на страх и тревогу, всё ещё бушевавшие внутри, Изуку буквально таял под прикосновением героя. Он был в таком состоянии противоречий: он чувствовал себя в ловушке и напуганным, потому что понятия не имел, что с ним произойдёт, и всё же что-то в присутствии Айзавы, несмотря на неизвестность, заставляло Изуку чувствовать себя необъяснимо в безопасности. Он закрыл глаза, пообещав себе, что отдохнет всего минуту, но ничто не могло остановить манящую тягу сна, которая увлекала его, в то время как единственный взрослый, который когда-либо заставлял его чувствовать себя в безопасности, подергивал выбившиеся локоны с нежностью, которую он никогда раньше не испытывал. На этот раз Изуку не проснулся рывком и не проснулся с затуманенным разумом и спутанными воспоминаниями. Вместо этого он медленно проснулся, как и заснул, – пальцы нежно гладили его волосы. Изуку точно знал, где находится, и помнил всё, что произошло, но зов сна был гораздо более манящим, чем необходимость разобраться со своей ситуацией. Изуку ещё глубже зарылся лицом в подушку, пытаясь уйти от реальности и слиться с постелью. Однако у Айзавы были другие планы. — Я знаю, ты устал, малыш, но тебе нужно проснуться. Хоть ненадолго, — голос Айзавы был хриплым, с карамельными нотками. Он был каким-то непривычно сладким для Изуку, но его тянуло к нему, словно к обещанию тепла. Изуку хотел, чтобы его недовольство тем, что его разбудили, стало известно, поэтому он, возможно, преувеличил свои стоны, когда выпрямился из своего спящего положения и приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на героя. Айзава равнодушно посмотрел на него, и Изуку захотелось ударить его за это. — Извини, малыш, но мой друг придет через минуту, и я сомневаюсь, что тебе захочется проснуться в присутствии незнакомца в комнате, — объяснил Айзава, в последний раз проводя рукой по кудрям Изуку, прежде чем отстраниться. Изуку слегка надул щёки, но промолчал. Он не мог винить героя за предупреждение, потому что тот был прав: Изуку очень не хотелось, чтобы его будил кто-то незнакомый, но он также хотел проспать вечность. Поёрзав, пока не сел поудобнее, всё ещё пряча руки под одеялом, Изуку свернулся калачиком и прижал колени к груди. У него не было способности исчезать, но он, по крайней мере, мог стать меньше. Удары не причиняли ему такой боли, когда он сворачивался калачиком. Примерно через пять минут он услышал тихий стук в дверь больничной палаты. Айзава, который всё это время писал сообщение, сунул телефон обратно в карман и встал, чтобы открыть дверь. Изуку напрягся, не зная, кто этот посетитель и чего он хочет. Дверь распахнулась, и появился мужчина в брюках и белой рубашке на пуговицах. Светло-коричневый плащ был перекинут через руку, и он снял шляпу в тон, чтобы прижать её к груди и поклониться перед входом. Когда он снова выпрямился, Изуку смог рассмотреть его лицо поближе. Лицо у него было довольно простое, но в тёмных глазах чувствовалась мягкость, а губы расплылись в лёгкой улыбке. — Добрый день, Мидория, — поприветствовал мужчина. — Меня зовут Цукаучи Наомаса, я детектив, работаю в полицейском управлении Мусутафу. Изуку замер. Лёгкие замерли в груди, а сердце подскочило к горлу. Айзава, должно быть, заметил его панику, потому что герой, не колеблясь, присел перед Изуку, его руки зависли над ним, но не коснулись его. — Эй, всё в порядке. Я уже сказал, что у тебя всё в порядке, и я говорил серьёзно, — успокоил его герой. Изуку не отрывал взгляда от детектива, волосы на затылке у него встали дыбом от беспокойства, несмотря на слова Айзавы. Цукаучи поднял руки, словно показывая, что не представляет угрозы. — Ластик прав, с тобой ничего не случится, обещаю. Осмотрев детектива, Изуку наконец позволил своему взгляду снова остановиться на герое перед ним. — Он... он знает, что я... — Изуку замолчал, его голос был достаточно громким, чтобы Айзава его услышал. Он кивнул. — Да, он знает, что ты Мотылёк, но он здесь не поэтому. Изуку вопросительно посмотрел на него. — Но тогда почему он здесь? — на этот раз он не потрудился понизить голос, позволив обоим услышать сдержанное подозрение. Улыбка на лице Цукаучи сменилась жалостью, что лишь усилило и без того нарастающее беспокойство Изуку. Мужчина медленными движениями вытащил из угла пластиковый стул и поставил его в добрых двух метрах от кровати Изуку, прежде чем сесть. — Ты готов ответить на несколько вопросов о твоём отце? — спросил детектив тихим и мягким голосом, не совсем похожим на успокаивающее урчание Айзавы, но мягче, словно стучит дождь по траве. Как бы он ни не доверял этому человеку, Изуку почувствовал, как его плечи расслабились. — Мой отец? То есть... Хисаши? Цукаучи кивнул. — Да, Мидория Хисаши. Изуку украдкой взглянул на Айзаву, то ли ища подтверждения, то ли какого-то утешения. В ответ герой положил руку ему на плечо, словно давая ощущение приземлённости и молчаливое разрешение продолжать. Обернувшись к детективу, Изуку кивнул. — Ладно, но почему? Улыбка Цукаучи погасла, когда он тяжело вздохнул. — Я хочу быть с тобой честен, хорошо? Потому что я лично убеждён, что честность — всегда лучшая политика. Изуку сжал руки под одеялом, чувствуя, как беспокойство поднимается по его позвоночнику. —Твой отец находится под следствием по обвинению в пренебрежении родительскими обязанностями, — осторожно заявил мужчина, — потому что он не очень хорошо заботился о тебе... — Я знаю, что такое пренебрежение к детям, сэр, — вставил Изуку ровным голосом. Конечно, он знал, что такое пренебрежение к детям. С того дня, как его объявили беспричудным, он знал, что отец испытывает к нему определённое презрение, которое со временем переросло в апатию. Он, как никто другой, знал, что его отец — воплощение пренебрежения. Но чего ещё он мог ожидать? У Изуку не было причуды, он был сломлен, поэтому вполне логично, что его отец не хотел иметь с ним ничего общего. По крайней мере, у него была крыша над головой, и он иногда присылал деньги на еду. Но по какой-то причине и детектив, и Айзава считали, что они готовы пойти так далеко и возбудить дело о пренебрежении родительскими обязанностями только ради него. — Всё на самом деле не… не так уж и плохо, — попытался возразить Изуку. Он заметил обеспокоенный взгляд, которым обменялись двое мужчин. — Как насчёт этого? Если тебя это устраивает, я установлю это записывающее устройство и задам несколько вопросов. Таким образом, что бы ни случилось дальше, тебе не придётся вмешиваться в юридические дела, хорошо? — умолял Цукаучи с умиротворяющей улыбкой. Изуку заёрзал, опустив взгляд на колени. — Э-э, арестуют ли его… арестуют ли моего отца? — осторожно спросил он. — Потому что, если его посадят, я не знаю, что будет с моей квартирой и деньгами, которые он мне присылает. В смысле, я, наверное, смогу найти где-нибудь работу, или, может быть… — Постой, малыш, — оборвал его Айзава. — Не думай, что мы просто отпустим тебя без крыши над головой и еды. Что бы ни случилось с твоим отцом, о тебе позаботятся. — герой слегка сжал его плечи, словно подчёркивая свою точку зрения. — Верно. Сейчас наша главная задача — обеспечить твою безопасность и счастье, — добавил Цукаучи с уверенностью, которой Изуку совершенно не чувствовал. Но что он мог сделать, сказать «нет»? «Кроме того, — подумал он, — я не проживу достаточно долго, чтобы всё это имело хоть какой-то смысл. Бог любит троицу». — Хорошо, — не поднимая головы, Изуку кивнул детективу. — Спасибо за доверие, Мидория, — сказал Цукаучи. — Скоро я начну записывать наш разговор, и если тебе станет некомфортно, мы остановимся. У тебя есть вопросы? Изуку покачал головой. — Хорошо, но с этого момента мне понадобятся устные ответы. — Цукаучи полез в карман пальто и достал небольшое записывающее устройство. Оно напоминало те, что были в полицейских сериалах допричудной эпохи. Мужчина положил его на тумбочку на колёсиках между ними и включил. — Это детектив Цукаучи Наомаса из полиции Мусутафу. Дата: четырнадцатое апреля 2*** года. Я буду допрашивать Мидорию Изуку в связи с продолжающимся расследованием дела о пренебрежении родительскими обязанностями его отца, Мидории Хисаши. В комнате с нами находится Айзава Шота, герой под псевдонимом Сотриголова, назначенный на это дело. Прежде, чем мы начнём, я должен рассказать всем участникам о своей причуде. Моя причуда, Детектор лжи, позволяет мне определить, является ли утверждение правдой или ложью. Во время допроса я буду устно подтверждать достоверность каждого утверждения. Итак, для начала, не мог бы ты назвать мне своё полное имя? — Эм… Мидория Изуку. — Верно. Сколько тебе лет и когда у тебя день рождения? Изуку сжал пальцы еще сильнее, пока не почувствовал напряжение в каждом суставе. — Ммм, мой день рождения пятнадцатого июля 2***, и мне двенадцать. — Верно. А какая у тебя причуда? Сердце Изуку сжалось от боли. — Я… я беспричудный, сэр, — нерешительно произнёс он, и от этих слов ему стало дурно. — Верно. Теперь мы перейдём к более сложным вопросам. Если тебе понадобится перерыв, дай мне знать. — Хорошо. — Хорошо. Для начала, когда ты в последний раз видел своего отца лично? — спросил Цукаучи ровным и чётким голосом. — Ну, года два назад. Он прилетел из Америки, кажется, после смерти мамы. — Верно. А можешь объяснить, что он делал, пока был с тобой? Изуку кивнул, прежде чем рассказать Цукаучи о дне смерти матери и о том, как отец провёл с ним несколько дней. Изуку мало что помнил из его визита, но рассказал, что отец снял для него нынешнюю квартиру, организовал онлайн-школу и обещал время от времени присылать ему деньги. — Всё верно. Знаешь, почему твой отец решил оставить тебя, а не взять с собой? — О, э-э. Он вообще-то предложил мне поехать с ним в Америку, — Цукаучи и Айзава удивлённо повернулись к нему. — Верно. Можешь рассказать об этом разговоре? — Ну, он предложил мне два варианта. Мм, один — вернуться с ним в Америку, но он сказал, что просто отправит меня в интернат или что-то в этом роде, а другой — остаться здесь. Конечно, я… я выбрал остаться. Между нахмуренными бровями Цукаучи пролегла складка, отражающая беспокойство. — Верно. Не мог бы ты рассказать мне, почему решил остаться здесь, а не уехать с отцом? Изуку пожал плечами. — В конце концов, я и так был мишенью в школе из-за отсутствия причуды, и мне не хотелось быть ещё и новеньким иностранцем. — Это единственная причина, Мидория? — А, ну, Изуку прижал колени ближе к груди. — Я тоже, эм, испугался, наверное. — Чего испугался? — мягко спросил детектив. Изуку шумно вздохнул. — Испугался отца. Боялся, что он… — слова застряли у него в горле. Он ни в коем случае не беспокоился об отце, пока тот был за океаном, но время от времени старые воспоминания всплывали в мимолетных мыслях или ярких кошмарах. — Ты боялся, что он причинит тебе боль? — деликатно спросил Цукаучи. — Д-да. — Верно. Отец когда-нибудь причинял тебе боль? Эмоционально, физически или как-то ещё? Айзава снова сжал его плечи — тихий знак поддержки, за который Изуку был благодарен, потому что его разум снова начал затуманиваться, и ему было трудно сосредоточиться. — Да, — признался он. — После того, как мне поставили диагноз «беспричудность», он, э-э, был не очень рад. Мм… — Изуку зажмурился, словно пытаясь отгородиться от призраков боли и воспоминаний, которые впивались в его кожу. — Всё в порядке, Мидория, не торопись. Изуку прерывисто вздохнул. — Он… он пытался навязать мне причуду, наверное? Ну, перепробовав кучу всего. Если бы Изуку открыл глаза, он бы увидел тревогу, промелькнувшую на лицах Айзавы и Цукаучи. Детектив прочистил горло. — Верно. Ты готов рассказать об этом подробнее? Он не ответил, но оба мужчины в комнате молчали, выжидая. — Однажды он на какое-то время запер меня в шкафу или кладовке. Кажется, несколько дней? Там было темно, так что я не знаю, сколько я там провёл. Помню только, что чувствовал сильный голод и, кажется, немного поспал. Он делал и другие вещи, например, однажды столкнул меня в реку, чтобы проверить, есть ли у меня причуда, связанная с водой. И… и заставлял меня есть и пить что-то странное. Не помню, что именно, только то, что после этого мне становилось плохо. Но он не бил меня и не применял свою причуду ко мне слишком часто, только когда очень злился. В комнате повисла удушающая тишина. Изуку снова открыл глаза и увидел, как на лице Цукаучи отразилось какое-то невысказанное чувство. Когда он поднял взгляд на Айзаву, в его тёмных глазах застыл тот же жгучий гнев, и некогда тёплые летние грозовые тучи превратились во что-то более жестокое. — Верно, — наконец сказал детектив. — Думаю, на сегодня достаточно, Наомаса, — вмешался Айзава, впервые заговорив с начала интервью. Цукаучи кивнул и потянулся выключить записывающее устройство. В комнате на мгновение воцарилась тишина, и Изуку пришлось заставить себя не шевелить руками, желая лишь сорвать повязки и почесать руки. Под кожей, словно марширующие огненные муравьи, пробежала горячая дрожь. Детектив снова прочистил горло. — Спасибо, Мидория, что ответил на мои вопросы. Это было очень смело с твоей стороны. Изуку пожал плечами. Он не чувствовал себя храбрым. Он просто чувствовал усталость, и голова кружилась, отчего комната слегка наклонилась вправо. Двое мужчин обменялись ещё одним неузнаваемым взглядом, а затем ещё, после чего Цукаучи снова повернулся к Изуку. — У меня есть ещё один вопрос, — медленно произнес детектив, словно уговаривая испуганного котёнка. Что-то в его тоне, а может быть, и в напряженной тишине, повисшей в воздухе, заставило грудь Изуку сжаться. — Вы собираетесь снова попытаться покончить с собой? Сердце Изуку камнем упало в и без того скручивающий желудок. Воздух был слишком плотным и жарким, словно его топили в ванне с кипящей водой. Разум резко замер, и любая связная мысль мгновенно исчезла. — Я... — что он мог сказать? Какой был правильный ответ? — Н-нет. Правый глаз Цукаучи слегка дернулся, и Изуку заметил, что он сдерживает гримасу. — Мидория… Блять. Его причуда. Ебать. Изуку свернулся калачиком, рука Айзавы на его плече казалась невыносимо тяжёлой. Внезапно ему показалось, что с ним в комнате находятся сотни людей, которые смотрят на него, а не только они двое. От того, как крепко он себя обнимал, его конечности задрожали. — Э-э, я не... — его голос дрогнул, и очередная волна горячих слёз хлынула из его глаз. Жалкий. Бесполезный. Никчёмный. Деку. — Я не… я не знаю! — почти закричал он, прежде чем спрятать лицо между коленями. — Я не знаю! Всё постоянно наваливается на меня, и я не знаю! — мучительное рыдание сотрясло его тело, лёгкие сжимались с каждым вздохом. — Я не знаю! Мне жаль, мне жаль! Ммм, извините! Рука на его плече исчезла, но тут же сменившись крепким объятием, обнявшим его сжавшееся в комочек тело. Он смутно ощущал лёгкое дыхание, лёгкое постукивание по спине, и до боли знакомый голос Айзавы перекрывал шум его бешено колотящегося сердца. Его голос был тихим, грохочущим и приземлённым одновременно. Он был похож на кошачье мурлыканье, только глубже, и Изуку чувствовал вибрацию, исходящую от груди героя, даже если его мозг отказывался воспринимать его слова. К тому времени, как он пришёл в себя, всё его тело ныло от напряжения, вызванного тем, как сильно он прижал колени к груди. Выпрямившись, Изуку почувствовал, как затекли все мышцы, а рёбра болели. Руки Айзавы всё ещё крепко обнимали его, прислонив голову Изуку к своей груди под почти неуклюжим углом, но он слишком устал, чтобы двигаться. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что Цукаучи больше нет в комнате. Его внезапное исчезновение напугало Изуку, поскольку он не услышал, как тот ушёл. Куда он делся? Расстроил ли его Изуку? Или его возмутила никчёмность Изуку? Словно поняв его замешательство, Айзава пояснил: — Я отослал его несколько минут назад. Тебе нужно было время, чтобы немного успокоиться, и у него больше не было к тебе вопросов. Оу. Изуку шмыгнул носом и кивнул, его лицо наполовину спряталось под оружием захвата Айзавы. В голове Изуку внезапно всплыл миллион вопросов. Теперь, когда они знают об отце, что с ним будет дальше? Что они имели в виду, когда обещали ему кров и еду? Оставят ли они его в квартире или найдут ему другое жильё? И его, конечно же, исключили из UA, но стоит ли ему искать другую школу или, может быть, работу? И если ничего другого не случится, он мог бы попробовать ещё раз... верно? Несмотря на все вопросы, которые хотели вырваться из его уст, одна мысль пересилила все остальные в его голове. — Я устал, — пробормотал он тихим и слабым голосом. В ответ Айзава промычал: — Ничего страшного. Медсёстры придут с едой позже, ты можешь ещё поспать. Глаза Изуку уже снова закрылись. Он почувствовал, как его опустили обратно на подушку, и наслаждался её мягкостью. Его кровать опустилась, и к тому времени, как Изуку почувствовал, как пальцы ерошат его волосы, сон уже завладел им. Изуку хотелось узнать, что произойдет дальше, но больше всего ему хотелось просто отдохнуть.