Часть 28. Такая Громкая Тишина

Шота испытывал боль. Не физическую, а глубокую, ноющую боль, словно чьи-то руки обхватили его сердце и сжали его до такой степени, что оно грозило разорваться в груди. Эта боль сливалась с его тенью, постоянно находясь рядом, словно зловещий силуэт, который с каждой секундой становился всё больше и темнее. Шота страдал, потому что Изуку страдал, и он ничего не мог с этим поделать. Обычно Шота гордился своей порядочностью и, как любой достойный герой, презирал чувство беспомощности. Мало что в жизни он ненавидел больше, чем быть вынужденным сидеть в стороне, пока другие напрасно страдают. Но Изуку страдал не от рук злодея, не от рук преступника и не от причуды. Бедного мальчика мучили монстры, таившиеся в уголках его собственного разума, невидимые существа с острыми зубами и длинными когтями, вцепившиеся в него, словно смертоносная пиявка. И, в отличие от злодеев, Шота не мог физически сражаться с этими демонами. Но это не помешало бы ему сделать всё возможное, чтобы минимизировать боль. Он мог бы, по крайней мере, стать для Изуку постоянной поддержкой, на которую тот мог бы опереться, когда монстров становилось слишком много. Он надеялся, что со временем Изуку научится доверять ему и будет искать его, когда бремя станет слишком невыносимым. Потому что он знал, каково это – отталкивать всех, когда становится слишком сложно отличить руку помощи от протянутых когтей. Если бы не Хизаши и Немури, которые силой вытащили его из глубокого горя, он, вероятно, не дожил бы до двадцати с небольшим, погибнув где-нибудь в переулке после столкновения со злодеем, с которым, как он знал, не справится в одиночку. Он не позволит Изуку совершить те же ошибки, что и он, и если ему придется вытаскивать ребенка из-под его собственной грозовой тучи, он это сделает, независимо от того, как сильно Изуку будет кричать или как сильно он будет бить. Честно говоря, Шота не мог сказать, что был сильно удивлён вспышкой Изуку. Бог свидетель, он злился на Нем и Заши добрых несколько месяцев, когда они вытащили его из тьмы. Но он понимал, что разница заключалась в динамике отношений. Хизаши и Немури были его коллегами, друзьями, равными ему. Шота был самостоятельным человеком, который мог принимать собственные решения, независимо от того, что говорили или делали его друзья. Но с Изуку ситуация была совершенно иной. Изуку был всего лишь ребёнком, едва ли набравшим десятилетие опыта, слишком юным, чтобы принимать правильные решения, касающиеся его благополучия. Это была несбалансированная динамика власти, где, в конце концов, последнее слово оставалось за Шотой. Должность учителя была не новой: у него был богатый опыт воспитания детей, но Изуку теперь был не просто его учеником. В отличие от остальных подопечных, он не мог просто позвонить родителям Изуку, когда тот плохо себя вёл, не мог отправить его домой на выходные и каникулы, не мог позволить себе роскошь смыть с себя ответственность в любой ситуации, не связанной с его преподавательскими обязанностями, потому что теперь Изуку полностью находился под ответственностью Шоты. Ему предстояло помогать Изуку расти: следить за тем, чтобы он делал уроки, напоминать ему есть овощи, заботиться о нём, когда он болел, водить его на приём к врачу, наказывать его, когда он капризничал, обеспечивать его одеждой и игрушками, утешать его после кошмара, обеспечивать ему самое лучшее детство. И ох. Ох. Он ведь теперь стал родителем, не так ли? От этой мысли у него скрутило живот от тревоги, потому что, чёрт возьми, он не подходил на роль родителя. Ему всего тридцать, чёрт возьми, он едва мог позаботиться о себе, и, поддавшись порыву и панике, он вызвался взять на себя заботу о другом человеке? Но… Шота наблюдал, как грудь Изуку, уснувшего после недавней истерики, равномерно поднималась и опускалась. Зелёные и чёрные кудри обрамляли его лицо волнистыми локонами. Его бледную кожу усеивали веснушки. Две веснушки между бровями исчезали всякий раз, когда Изуку морщил нос, напоминая Шоте недовольного кролика. Это была одна из причин, по которой он подсознательно называл его «крольчонком». Шота вздохнул. Он не был родителем, у него не было ни терпения, ни навыков, чтобы вырастить ребёнка – это было пожизненное обязательство, которое продлится ещё долго после того, как Изуку исполнится восемнадцать. Но у Изуку больше никого не было, его бросили все взрослые, которые должны были заботиться о нём и оберегать. И когда Шота начал собирать воедино фрагменты прошлого мальчика, он понял, что даже собственная мать Изуку во многом была невнимательна к нему. Итак, годится ли Шота на роль полноценного родителя? Абсолютно нет. Но он научится. Он должен был. Потому что Изуку заслуживал хотя бы одного взрослого, который был бы в его жизни, и он не собирался рисковать, отправляя Изуку в приёмные семьи, которые могли долгое время игнорировать предубеждения к детям и жестокое обращение с ними из-за их причуд. И хотя он не признавал этого вслух, Шота не был уверен, что у него хватит духу отпустить ребёнка. Он уже однажды потерял Изуку, и чувство вины терзало его до такой степени, что внутри стало почти пусто, а сама мысль о том, что он больше не сможет его защитить, вызывала тошноту. К тому же, какими бы несовершенными ни были его нынешние родительские навыки, в Изуку было что-то такое, что терзало его сердце, словно в нём образовалась дыра, которую он не замечал, пока она не наполнилась необъяснимой теплотой от того, что ребёнок жив и невредим. В этом было столько смысла, и в то же время совершенно никакого. Шота был человеком логичным, но в его странных отцовских чувствах к ребёнку, которого он буквально подобрал на улице, не было никакой логики. Всего год назад Шота посмеялся бы над идеей о естественном родительском инстинкте, а теперь вот он, здесь, теребя выбившиеся локоны, пока ресницы мальчика трепетали во сне. Ласковые прозвища, тихий шёпот утешения, похвалы и долгие объятия были для него совершенно неестественны, но с Изуку это давалось ему так же легко, как дышать. Как бы то ни было, Изуку теперь был его ответственностью, и он относился к своим обязанностям очень серьёзно. Он позаботится о том, чтобы этот маленький ребёнок, изуродованный как физически, так и морально, жил в безопасности, пока рос в мире, который был полон решимости его уничтожить. И если для этого ему придётся обернуть этого чёртового ребенка пузырчатой ​​пленкой, значит, так тому и быть. Боже, он уже чувствовал, как его волосы седеют. Было около полудня, когда медицинский ассистент пришел, чтобы передать выписанные документы и медицинскую карту Изуку, сообщив ему, что они могут уйти, как только Изуку проснётся. Прежде чем Шота успел просмотреть бумаги, ассистент вернулся снова, всего через пять минут, с целой сумкой вещей: туалетными принадлежностями, несколькими предметами одежды и даже продуктами — всё это любезно предоставил Незу. Шота даже не собирался спрашивать, когда крыса успела всё это собрать. Покопавшись в сумке, он заметил, что Незу даже выбрал средства для волос, предназначенные специально для вьющихся, и предположил, что продукты соответствуют группам продуктов, предусмотренным планом питания Изуку. Позже ему придётся поблагодарить своего начальника, потому что Шота даже не подумал о том, что в его собственной квартире не хватает еды, не говоря уже о запасной зубной щётке для ребёнка. Отложив сумку, Шота взял стопку бумаг. Помимо документов о выписке, там было ещё три папки. Первой была обновлённая медицинская карта Изуку: результаты анализов крови, рост, вес, артериальное давление, уровень кислорода – все стандартные данные и графики. Листая страницы, Шота чувствовал, как тяжесть свалилась с его плеч. Кроме недоедания, истощения и пограничной анемии, у Изуку не было других серьёзных проблем со здоровьем. Конечно, он сильно отставал по росту и весу от своих сверстников и, скорее всего, всегда будет ниже ростом и худее, но через несколько месяцев правильного питания и отдыха Изуку вернётся к нормальному развитию, за исключением возможной задержки полового созревания. Чёрт, в конце концов ему придется «поговорить» с Изуку, не так ли? Нет, он просто отправит ребёнка к Чиё. В конце концов, она была медицинским работником. Вторым файлом был план питания Изуку. Там был список групп продуктов, которые должны были составлять большую часть рациона Изуку, около дюжины страниц различных рецептов, соответствующих его плану питания, небольшой список продуктов, которых следует избегать в избытке, и список продуктов, которыми можно заменить, на случай, если Изуку что-то не понравится. Там даже была таблица, по которой Шота мог следить за тем, что ест ребёнок, когда он ест и насколько он набирает вес. Шота признавал, что у него самого не самые лучшие пищевые привычки, поэтому им обоим было бы сложно питаться три раза в день. Может быть, тогда Хизаши наконец перестанет донимать его количеством выпитых им пакетиков питательного желе. Последний файл был самым большим — психиатрическая информация Изуку, включая результаты его психологической оценки, диагностический лист, наблюдения, руководство «Чего ожидать» при проблемах с поведением, план восстановления Изуку и, к большому удивлению Шоты, ежедневное расписание Изуку, о котором Шота, Инуи и доктор Мизуно говорили всего лишь днём ​​ранее. После психологического обследования Изуку накануне вечером, герой позвонил ему, чтобы сообщить о результатах. По всей видимости, Инуи и доктор Мизуно пришли к выводу, что помещение Изуку в детское психиатрическое отделение скорее травмирует, чем принесёт пользу, особенно учитывая высокий риск дискриминации по статусу причуды. Ни по какой другой причине, кроме фанатизма, беспричудные люди всех возрастов часто подвергались принудительной психиатрической госпитализации, основанной на стигматизации, согласно которой люди без причуд чаще склонны к насилию или психическим расстройствам. Возможно, ещё хуже было то, что некоторые медицинские работники психиатрических отделений полностью мирились с остракизмом беспричудных пациентов, если не поощряли его. Не то чтобы его это удивляло, дискриминация по отношению к таким пациентам присутствовала во всех сферах деятельности. Честно говоря, Шота даже не полностью доверял персоналу больницы, где они сейчас находились. Врачей и медсестёр, лечивших Изуку и Шинсо во время его пребывания там, отбирал сам Незу, чтобы исключить дискриминацию по причудам. Хотя, по крайней мере, в больнице этого города в целом более строго подходили к приёму на работу из-за сотрудничества с UA, и в частности с Исцеляющей Девочкой. Любой сотрудник или ученик, получивший травму, превышающую возможности Чиё, помещался в отделение для героев. Тем не менее, помещение Изуку в стационарное психиатрическое отделение оставалось бы худшим вариантом, и Шота полностью с этим согласился. Он сомневался, что Изуку сможет полноценно исцелиться в изолированной и стерильной среде, когда корень его проблем заключался в отсутствии поддержки семьи. Нет, Изуку нужна была структура, но ещё больше ему нужна была нормальная жизнь, настоящее детство, где его поддерживали и утешали знакомые. Помимо усиления мер безопасности после инцидента в USJ, именно Изуку стал одной из причин создания общежитий. Это позволит Изуку быть в окружении опытных героев в любое время суток и под пристальным наблюдением. Инуи, который уже согласился жить в кампусе, фактически выполнял функции круглосуточного психотерапевта на случай экстренных ситуаций и мог лично следить за психическим здоровьем Изуку. Кроме того, это обещало ему чёткий распорядок дня в знакомой обстановке в окружении друзей, одноклассников и учителей. Конечно, это не было волшебным решением, поскольку обеспечить соблюдение этой структуры всё равно было бы сложно независимо от местоположения, а Шота был главным надзирателем. Именно поэтому во время разговора с Инуи Шоту попросили описать его общий распорядок дня, чтобы Инуи и доктор Мизуно могли составить план восстановления, который не слишком бы различался с его собственным режимом. Поначалу Шота чувствовал себя странно уязвимым, рассказывая коллеге, в какое время он обычно спит, ест и работает, но теперь, когда он просматривал персональное ежедневное расписание Изуку, это приобрело смысл. Каким-то образом Инуи и доктор Мизуно умудрились почти идеально согласовать расписание не только Шоты, но и всей школы UA. Кое-что ему придётся подстроить под себя, например, поздние ночные сессии проверки оценок и сократить часы патрулирования, но всё это было вполне по силам. Шота перевернул страницу назад.

**********

Диагнозы Назначающий персонал: Мизуно Оки Категория: Депрессивные расстройства – Общие Приоритет диагнозов: 1- критический Описание: Большое депрессивное расстройство - Тяжелая форма F33.2 Спецификатор 1: С тревожным расстройством Спецификатор 2: Суицидальные наклонности Категория: Диссоциативные расстройства – Общие Приоритет диагнозов: 2 - Срочное Описание: Неуточнённое диссоциативное расстройство - F44.9 Спецификатор 1: Потеря памяти/потеря времени Риск самоубийства: средний-высокий Риск самоповреждения: серьёзный Склонность к насилию по отношению к другим: нет Примечания: - У пациента в амнезе есть суицидальные мысли. - Пациент дважды пытался покончить жизнь самоубийством в течение последнего года (прыгал с крыши и наносил себе порезы/потеря крови). - У пациента в амнезии есть случаи членовредительства (приблизительно 2+ года). - У пациента есть постоянные привычки к самоповреждению (основные способы: порезы острыми предметами, расчесывание, покусывание губ, намеренное голодание). - У пациента нерегулярный сон (в среднем 2–4 часа). - Пациент сообщает о чувстве безнадёжности, вины, никчёмности и социальной изоляции. - Пациент сообщает о чрезмерных навязчивых негативных мыслях. - Пациент склонен к паническим атакам. Поведенческие ожидания: - Пациент проявляет признаки стресса в присутствии незнакомых людей. - У пациента может развиться тревога разлуки с теми, кого он считает «безопасным». - У пациента есть или может развиться страх быть покинутым. - У пациента проявляются значительные признаки тактильного голода. - У пациента проявляются признаки задержки эмоционального развития (возможная возрастная регрессия как реакция на травму — предполагаемое колебание возраста: от 4 лет до текущего возраста). - Пациент может легко перегружаться/перевозбуждаться внешними источниками (например, громкими звуками, толпой, ярким светом и т. д.). - У пациента могут быть внезапные перепады настроения (например, эмоциональные вспышки гнева, грусти, ненависти к себе). - У пациента проявляются признаки эмоциональной замкнутости. См. стр. 4 о потребностях, ожиданиях и обязанностях.

**********

Читая каждое предложение, каждый диагноз, каждое наблюдение, Шота чувствовал, как на его сердце появляются мелкие трещины. Но его также охватило новое тревожное предчувствие. Неужели он действительно так поступит? Он понимал, что на бумаге всё звучит ужасно, но, чёрт возьми, это было слишком. Некоторые из этих проблем, несомненно, станут проблемами на всю жизнь, и Изуку понадобится вся возможная поддержка. Что, если он не сможет дать Изуку всё, что ему нужно? Что, если он что-то испортит, сведя на нет весь их прогресс? Что, если Изуку попытается... Шота протёр лицо рукой. Нет, он не мог так думать. С ним всё в порядке. С Изуку тоже всё будет в порядке. Шота не будет один, он знал, что остальные сотрудники UA сделают всё возможное, чтобы помочь, а Инуи всегда будет рядом. У Незу было бог знает сколько возможностей в рукаве, и он знал, что всегда может рассчитывать на поддержку Хизаши и Немури. Но это не значит, что будет легко. Шота ещё раз просмотрел страницу. Он в общих чертах знал всё перечисленное, но ему определённо требовалось разъяснение некоторых терминов от Инуи. Он уже слышал о «возрастной регрессии» и думал, что она случается только с травмированными взрослыми, но, видимо, ошибался. Как ребёнок может испытывать возрастную регрессию, если он уже ребёнок? Он уже был свидетелем эмоциональных всплесков, и это определенно был неприятный опыт, но дружа с королевой драмы в лице Хизаши на протяжении половины своей жизни, а также будучи учителем эмоциональных подростков, он знал, что сможет с этим справиться. Шота внутренне поморщился от комментария о «тактильном голоде», ведь он уже догадался об этом, но почему-то всё равно было больно читать. Однако он был слегка удивлён, прочитав о возможной тревоге разлуки. Изуку не казался тем ребёнком, который паникует из-за разлуки с кем-либо, по крайней мере, судя по его наблюдениям, но он будет иметь это в виду. Шота закрыл файл с изнурённым вздохом. Путь, который им предстоял, был настоящим адом, но каким героем он станет, если отступит, когда станет совсем плохо? А сейчас Изуку нужен был герой. Пока Изуку продолжал спать, Шота решил составить список вещей, которые ему нужно будет купить для Изуку и их переезда в общежитие. Это было… гораздо дольше, чем он предполагал. Он был благодарен Незу за то, что тот предоставил мебель, а общая кухня будет укомплектована всем необходимым, включая основные продукты питания, но оставались ещё и такие вещи, как постельное белье для Изуку, дополнительные туалетные принадлежности, любые закуски, которые не были предоставлены, и он был уверен, что ребенку нужна новая одежда и обувь. И это только самое необходимое. Он прекрасно понимал, что у Изуку не было средств на покупку чего-либо, кроме самого необходимого, и если его догадка верна, то даже при жизни родителей им, вероятно, не хватало денег. Однако у Шоты было две высокооплачиваемые работы, и он был намерен немного баловать ребёнка. Со времени, проведённого с «Мотыльком», он знал, что Изуку любит героев и иногда болтал о новинках с героями. Изуку также любил читать – как комиксы, так и романы. Его любимыми цветами были красный, зелёный и чёрный, и он имел привычку запасаться уютными вещами, такими как одеяла и подушки. Учитывая это, Шота составил отдельный список вещей, которые Изуку мог бы пожелать для своей комнаты. Незу уже отправил ему план их комнаты в общежитии, чтобы он мог понять, что взять с собой. Изуку и Шота будут единственными, кто будет жить на нижнем этаже общежития для персонала, так как их комната будет самой большой. Шота понял, что по сути это две отдельные комнаты общежития с дверью, которая соединяется посередине. Пространство справа, где спал Шота, было немного больше, так как там также размещались диван и небольшой обеденный стол, а также его кровать, письменный стол и ванная комната, подобно тому, как обустраиваются квартиры-студии. Комната Изуку была в основном смоделирована по образцу комнат студенческого общежития, за исключением ванной комнаты, поскольку они будут делить ее. Шота сдержал стон. Сказать, что он нервничал из-за перспективы пойти с Изуку за покупками, да ещё и в переполненный торговый центр, было бы преуменьшением. Не поймите его неправильно, ему нравилась идея позволить мальчишке выбрать всё, что он захочет, бог знает, Изуку этого заслуживал, но, судя по его маленькой вспышке, он сомневался, что мальчишке понравится что-либо делать с Шотой в ближайшее время, не говоря уже о походах по магазинам. Но у них не было выбора. Изуку нужны были постельное белье, новая одежда, новая обувь, да и, честно говоря, новый рюкзак и школьные принадлежности не помешали бы. Но пока нет. По одному дню за раз. Его первоочередной задачей было собрать вещи Изуку в квартире и доставить его домой целым и невредимым. Он мог это сделать. Верно? Изуку наконец проснулся около двух часов дня. Шота сидел на неудобном пластиковом стуле у кровати ребёнка, когда услышал тихое хныканье. Изуку медленно перевернулся на бок, лицом к Шоте, и поднял маленькие кулачки, чтобы потереть глаза, разбуженные сном. Следы от подушки оставили вмятины на его щеках, а веснушки слипались, когда он зевал. Шота бы поразился, насколько это незаконно мило, если бы Изуку не бросил на него сердитый взгляд, едва он открыл глаза. Ладно, мальчишка всё ещё злился на него, это справедливо. — Ты хорошо спал, малыш? — спросил его Шота, совсем не ожидая ответа. Изуку лишь нахмурился. Шота был вынужден прикусить внутреннюю часть щеки, чтобы сдержать смех, потому что он понимал: парень был зол, да и ситуация была отвратительной, но наблюдать за тем, как Изуку пытается сердито на него посмотреть, пока он просыпается, было все равно что наблюдать за взглядом котёнка. Он откашлялся. — Ладно, как только будешь готов, мы можем идти. Я уже подписал все документы о выписке, — Шота указал на сумку у двери. — Незу оставил тебе кое-что, в том числе сменную одежду, так как твою толстовку ещё нужно постирать. Изуку ещё долго смотрел на него, нахмурив брови и слегка надув щёки. Наконец, фыркнув, Изуку вылез из-под одеяла и соскользнул с кровати, шатаясь, приземлившись на пол. Шота протянул руку, на случай, если понадобится поддержать ребёнка, но Изуку проигнорировал его и сразу же подошёл к сумке. Он схватил сменную одежду, проскользнул в прилегающую ванную комнату и закрыл за собой дверь. Шота со вздохом запрокинул голову назад и уставился в потолок. — Это будет долгий день, — пробормотал он себе под нос. Через несколько минут Изуку вышел из туалета, надев бордовую толстовку с капюшоном, тёмные спортивные штаны и серые носки. Все приглушённые цвета идеально сочетались с его унылым взглядом. К счастью, Шота предусмотрительно забрал у Изуку обувь, прежде чем отвезти его в больницу. Достав её из спрятанного в шкафу у двери, он протянул парню его потёртые чёрные кроссовки. Изуку молча взял их и сел на пол, обуваясь, дрожащими пальцами изо всех сил завязывал шнурки. Как только ребенок был готов, Шота схватил сумку, в последний раз окинул взглядом комнату на случай, если они что-то забыли, а затем проводил Изуку в коридор к лифту, который должен был доставить их на первый этаж. Быстро оформив регистрацию на стойке (администратор любезно сняла с Изуку браслет), они наконец покинули больницу и направились к машине Шоты, стоявшей на парковке для посетителей. Шота всё время не спускал с Изуку глаз, поскольку тот всё ещё мог сбежать, но парень молча стоял рядом, опустив голову и отведя взгляд, словно Шота вёл его на смерть — или, как он полагал, подальше от неё. Убедившись, что Изуку пристегнут, к большому раздражению мальчишки, они покинули парковку и выехали на главную дорогу. Шота украдкой взглянул в зеркало заднего вида и увидел, как Изуку хандрит на заднем сиденье. Руки его были скрещены на груди, и время от времени он слышал раздраженное всхлипывание, а тёмная челка прикрывала, несомненно, слезящиеся глаза. — Я знаю, это тяжело осознать, малыш, — нерешительно начал Шота, желая одновременно заполнить тишину и успокоить Изуку. — За последние три дня ты пережил столько травмирующих событий, а теперь столкнулся с целой серией резких перемен, — он снова взглянул в зеркало. Нижняя губа Изуку начала дрожать, и это зрелище тяжестью легло на сердце Шоты. — Я понимаю, что это нелегко, и ты имеешь полное право расстраиваться, но, пожалуйста, поверь, я делаю то, что лучше для тебя. Нет ответа. Шота сдержал вздох. — Ты голоден, Изуку? Ты ещё ничего не ел сегодня, — в зеркало заднего вида он увидел, как Изуку решительно покачал головой. Неудивительно. Держа одну руку на руле, Шота полез в бардачок на пассажирском сиденье и быстро схватил то, что искал. Это был пакетик желе с личи, любимым вкусом Изуку. Когда Изуку был Мотыльком, Шота узнал, что мальчик обожает всё со вкусом личи, поэтому во время их тренировок на складе Шота стал приносить ему пакетики желе с личи, чтобы тот мог перекусить во время перерывов. Его машина остановилась на красный свет светофора, и он воспользовался возможностью, чтобы протянуть руку и помахать пакетиком с желе перед мальчиком. — Малыш, пожалуйста, съешь хотя бы это, а? Изуку неохотно поднял голову и перевёл взгляд с мешочка на лицо Шоты, словно ища повод не доверять ему. Наконец, тихонько фыркнув, Изуку выхватил мешочек из его рук и открыл крышку. Шота почувствовал, как его плечи расслабились. — Спасибо, Изуку, — сказал он, снова поворачиваясь к дороге, как раз когда загорелся светофор. Парень так и не сказал ему ни слова с тех пор, как проснулся, но, по крайней мере, он заставил его что-то поесть. Маленькие шаги. Старая обветшалая квартира, в которой жил Изуку, при свете дня выглядела ещё хуже. Ночной покров скрывал трещины, пятна и разбитые окна, а послеполуденное солнце лишь подчёркивало, что квартира вот-вот развалится. Когда они вошли в здание, Изуку нервничал, засунув руки в рукава толстовки и сгорбившись. Они прошли мимо стойки, где хозяин спал, закинув ноги на неё, и направились к лестнице. Ковры в коридоре давно пожелтели от сигаретного дыма и бог знает каких жидкостей, пролитых за эти годы, а стены выглядели так, будто покрылись слоем жира. Наконец, они добрались до двери Изуку, которая оставалась незапертой. К тому времени, как они уехали в больницу, Изуку уже отключился, а у Шоты не было времени искать ключ от квартиры. Изуку толкнул дверь, но дерево слегка разбухло от духоты, поэтому дверь заклинило, и она с резким треском открылась. Когда Шота пришёл прошлой ночью, он быстро окинул взглядом комнату, но всё внимание его было приковано к Изуку. Теперь же у него было больше времени, чтобы как следует осмотреть квартиру. В квартире не было такого беспорядка, как можно было ожидать от двенадцатилетнего мальчика, живущего самостоятельно, но всё равно всё выглядело грязным и обшарпанным, как старый кукольный домик, годами хранившийся на чердаке. Виниловый пол был поцарапан, потолок покрыт пятнами от воды, стены были покрыты паутинами трещин, растущими от углов, а кухонная техника выглядела так, будто её можно было использовать лишь один раз, чтобы не вызвать пожар. Шота выронил из машины большую пустую дорожную сумку, которую принес с собой. Она с легким стуком приземлилась у его ног. — Ладно, парень, давай, собирай всё, что хочешь взять с собой. А то, что мы не сможем унести, мы всегда сможем взять позже, — сказал он. Изуку стоял посреди комнаты, беспокойно переминаясь с ноги на ногу и бегая глазами по сторонам. Казалось, он хотел что-то сказать, но его рот оставался упрямо сжатым. — Хочешь, чтобы я тебе чем-нибудь помог? — предложил Шота. Взгляд Изуку тут же упал на школьные принадлежности, разбросанные по столу. Разбросанные бумаги, учебники и рабочий лист по английскому были разбросаны по поверхности. Поняв намёк, Шота подошёл к столу и начал собирать рюкзак, стараясь не помять бумаги. Краем глаза он заметил, как Изуку начал медленно наполнять спортивную сумку одеждой. Упаковав рюкзак Изуку и бросив быстрый взгляд на парня, который был занят складыванием рубашек, Шота решил воспользоваться возможностью и пошпионить ещё немного, хотя смотреть было особо не на что. У Изуку было не так уж много вещей, но если бы он мог использовать что-то как улику против Хисаши по делу о пренебрежении ребёнком, не помешало бы поискать. Он добрался до маленькой ванной и включил свет. Сожаление тут же ударило его, словно удар под дых. В ванной было гораздо больше беспорядка, чем в остальной квартире, но по более серьёзным причинам. Пол был завален старыми марлевыми повязками и обёртками от пластыря, ванна и раковина были заляпаны кровью, аптечка была открыта, игла для хирургического вмешательства наполовину выдернута и свисала сбоку, а мусорное ведро у раковины было полно окровавленных бинтов и использованных бритвенных лезвий, завёрнутых в салфетки. Дабы его не вырвало, Шоте пришлось закрыть глаза. Будучи героем, особенно героем подполья, он повидал немало крови и расчленёнки. Он натыкался на изуродованные тела, мирных жителей, раздавленных завалами, и держал на руках множество людей, пока они не испустили последний вздох. Но это было другое. Это была кровь двенадцатилетнего мальчика, который чувствовал потребность резать свою плоть ради хоть какого-то подобия эмоционального равновесия. В его сознании всплыл яркий образ: Изуку, сидящий в ванной, испуганный и страдающий, снова и снова вонзающий лезвие в свою кожу. Один, плачущий, испытывающий такую ​​боль, но рядом не было никого, кто мог бы ему помочь. Как же он, должно быть, был напуган? А потом ему пришлось промывать свои раны, вытирать слёзы, а потом идти дальше, как будто ничего не произошло. Шота выключил свет, вышел из ванной и закрыл за собой дверь. Брать с собой туалетные принадлежности не имело смысла — там не было ничего, что нельзя было бы заменить. Потратив немного времени на то, чтобы сосредоточиться, Шота вернулся, чтобы проверить Изуку, и он был безмерно рад своему удачному моменту, потому что он не пропустил парня, пытавшегося упаковать утилитарную конструкцию, полную ножей в ножнах. — Ни в коем случае, — быстро отрезал он. Изуку, который, должно быть, не слышал его, чуть не споткнулся от неожиданности, сидя на корточках перед сумкой. Он резко поднял голову и посмотрел на Шоту, и его взгляд, полный шока, тут же сменился раздражением. — Это остаётся. — Но они же часть моего... моего геройского костюма! — возразил Изуку, заговорив впервые с утра. — Отдел поддержки сошьёт тебе новый костюм и снабдит новым оружием, — сухо объяснил Шота. — Оно тебе не нужно, кроме как для геройских тренировок. Оставь их здесь, получишь новое. Изуку уставился на него с явным раздражением. — Но… но они же мои! Почему я не могу взять их с собой? А что, если я захочу потренироваться с ними вне занятий, или… Шота бросил на него укоризненный взгляд. — Во-первых, — перебил он, — ты умный парень, Изуку, и ты знаешь , почему я не разрешаю тебе их брать. Во-вторых, тебе не будет позволено иметь доступ к любому оружию, кроме как во время занятий по геройству или тренировок под наблюдением, — Изуку открыл рот, чтобы возразить ещё раз, но Шота продолжил. — И ты можешь оставить идею стащить что-нибудь из своего костюма, потому что я буду пересчитывать всё твоё оружие после каждого использования, ясно? Изуку захлопнул рот, стиснув челюсти от гнева. Его свирепые зелёные глаза встретились с его собственными, во взгляде кружились тёмные грозовые тучи. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза в тишине надвигающейся бури. Наконец, понимая, что ему не выиграть эту битву, Изуку тихо выругался, прежде чем швырнуть пояс с принадлежностями в стену с большей силой, чем требовалось; некоторые ножи выскользнули из ножен и с резким стуком упали на пол. — Спасибо, — вздохнул Шота, стараясь не выдать своего раздражения. Изуку отвернулся и снова стал игнорировать его. Сбор вещей Изуку не занял много времени. На самом деле, у Изуку было так мало вещей, что им вообще не пришлось бы возвращаться. Однако, когда Шота упомянул об этом, он заметил, как парень слегка сник. В его глазах мелькнуло узнавание, словно наконец-то осознал, что ему придётся покинуть квартиру. Шота понимал, что, несмотря на отвратительные жилищные условия, Изуку к ней привык. Это был его дом. Шота просто надеялся, что когда-нибудь Изуку будет смотреть на его квартиру или даже на общежитие UA так же. Изуку медленно развернулся на месте, в последний раз окинув взглядом комнату, прежде чем его взгляд упал на Шоту. Назревающая буря утихла, превратившись во что-то более мрачное. — Прости, — пробормотал Шота, не зная, что ещё сказать. Изуку отвёл взгляд и ответил нерешительным мычанием. Они стояли, и в комнате повисла неловкость, пока Шота не схватил теперь уже полную сумку, не перекинул её через плечо и не направился к двери. — Пошли, — тихо сказал он. Изуку колебался, всё ещё осматривая комнату, но в конце концов, с неохотой, Изуку заставил себя двигаться и поспешил к Шоте. Его руки были засунуты в карманы толстовки, а зелёная челка падала на глаза. Шота видел, что парень пытается сдержать слёзы, и почти пожалел обо всём этом. Он хотел сказать Изуку, что плакать – это нормально, что его чувства могут быть признаны. Но по какой-то причине Шота чувствовал, что разговор вслух прервёт его личное горе, поэтому вместо этого он дал Изуку столько пространства, сколько тот хотел, и прикусил язык, когда беззвучные слёзы наконец скатились по веснушчатым щекам. Дверь тихо закрылась за ними, когда они вышли.