Часть 30 Сломано, но не неисправимо

Изуку не помнил, когда заснул. Он резко проснулся, сбитый с толку незнакомой обстановкой. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы, моргнув, узнать гостевую комнату в квартире Айзавы. Верно. Теперь он был в доме Айзавы. Он зевнул, потирая слегка опухшие глаза и морщась от ощущения синяков. Он дал себе пару минут полежать, чтобы последние остатки сна улетучились, но сонливость скоро сменилась недоумением, когда он заметил, что свернулся калачиком под грудой одеял на удивительно мягкой кровати. Он медленно сел, и одеяло сползло с его плеч. «Когда я...?» Ой. Лицо Изуку покраснело от смущения. Должно быть, Айзава уложил его в постель после того, как он заснул на полу. Изуку закрыл лицо руками и застонал. После попыток убедить Айзаву, что с ним не нужно обращаться как с ребёнком, он в конце-концов оказался в постели после истерики. Изуку кипел от унижения, пока румянец на его щеках не испарился. Наконец, оторвав руки от лица, Изуку взглянул в окно и увидел, что, судя по всему, проспал всю ночь. Раннее утреннее солнце только начинало выглядывать из-за соседних зданий, небо было тёпло-голубым, а облака были испещрены розовыми и оранжевыми пятнами. Он понятия не имел, в какое время заснул, но судя по боли в теле и оцепенению в голове, он определенно проспал больше рекомендованных восьми часов. Желая проверить время, Изуку полез в карман за телефоном и напрягся, обнаружив, что его там больше нет. Прежде чем он успел запаниковать, он увидел, что его телефон лежит на полу рядом с кроватью, подключенный к зарядному устройству. Зарядный кабель был досадно коротким, и ему пришлось встать с кровати, чтобы достать телефон. Ноги всё ещё были слабыми, поэтому он решил просто сесть на пол и просмотреть пугающее количество сообщений, которые он пропустил за последние два дня. ***** Хитоши: официально выписан из больницы, не хочу жаловаться, но больничная еда ужасна. Хитоши: Изуку? ты в порядке? Хитоши: космический кадет? Хитоши: Серьёзно, Изуку, ты в порядке? Смотри, я даже использую правильную пунктуацию, потому что мне это очень важно. Хитоши: Сегодня Незу зашёл ко мне домой поговорить с моей мамой. Похоже, мы будем жить в общежитии? Мне потребовалось некоторое время, чтобы убедить родителей согласиться, но в конце концов они сдались. Хитоши: Незу сказал, что видел тебя сегодня и что ты можешь не отвечать на звонки, но так и не объяснил почему. Хитоши: Ладно, я знаю, что уже около часа ночи, и ты, наверное, спишь, но ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, правда? ***** Изуку прочитал сообщения дважды. Разве Хитоши не злился на него, несмотря на то, что в случившемся был виноват Изуку? Это не имело смысла. Хитоши следовало оставить гневное голосовое сообщение или даже вовсе проигнорировать его, а не писать встревоженные сообщения. Изуку с некоторой нерешительностью напечатал подробный ответ и был удивлён, когда Хитоши ответил мгновенно, несмотря на то, что было всего пять утра. ***** Изуку: Прости меня! Обещаю, я не хотел тебя игнорировать! Ты в порядке? Как заживают твои раны? Хитоши: он отвечает! Серьёзно, со мной всё в порядке, только кое-где немного болит, но я переживу … наверное. Изуку: Я очень волновался за тебя, поэтому рад, что с тобой всё в порядке! Ты обещаешь, что с тобой всё хорошо? Хитоши: Я в порядке, мама, боже мой, это я должен был волноваться! О чём, чёрт возьми, ты думал, бросаясь под настоящего монстра? Изуку: Мне очень жаль. Это было глупо, и я пойму, если ты не сможешь меня простить. Хитоши: 1. Да, это было глупо. 2. О чём ты вообще говоришь? Почему я не могу тебя простить? Изуку: Ты пострадал из-за меня. Прости. Хитоши: Это ты меня поднял и крутил, как рассерженного малыша, держащего плюшевого мишку? Изуку: Нет? Хитоши: Тогда заткнись. В этом нет абсолютно точно нет твоей вины. Я лишь прошу, чтобы в следующий раз, когда ты решишь бросить вызов настоящему демону-птице из ада, может быть, не стоит делать этого? Изуку: Прости меня :( Хитоши: Мои мамы всегда говорили мне, что нужно сначала подумать, прежде чем действовать. Тебе было бы разумно последовать их совету. Изуку: Я сделаю это, обещаю. Хитоши: Хорошо. И если я решу надрать тебе задницу в следующий раз, как только увижу, потому что ты меня до смерти напугал, знай, что я всё обдумал, прежде чем принять это оправданное решение. Изуку: Верно! Прости! Хитоши: Я на самом деле не собираюсь надирать тебе задницу. Я саркастически пошутил, но почувствовал твою тревогу отсюда. В любом случае, я иду спать. Напишу тебе позже? Изуку: Конечно! Ещё раз извини. Спокойной ночи! Или доброго утра? Хитоши: доброй ночи ***** Изуку рассеянно смотрел на экран телефона. Хитоши, по крайней мере, не злился на него настолько, чтобы больше никогда с ним не разговаривать. Он почти поверил, что это сон, но тепло, разлившееся внутри, подсказывало ему, что это не так. Тем не менее, Изуку чувствовал, что ему нужно как-то загладить свою вину перед Хитоши. Мальчик с лавандовыми волосами изо всех сил старался быть добрым и снисходительным к Изуку, ничего не требуя взамен. Он пока не знал, как это сделать, но Изуку поклялся себе, что пока они общаются, он будет лучшим другом, которого только может пожелать Хитоши. Может быть, Изуку мог бы подарить ему что-нибудь? Или угостить его кофе? Хитоши всё время говорил о кошачьем кафе, которое открылось рядом со школой. Размышляя о том, как отплатить другу за его доброту, Изуку медленно поднялся с пола, опираясь на кровать и балансируя на онемевших ногах. Было ещё очень рано, но Изуку не хотелось снова засыпать, особенно когда незнакомая обстановка квартиры вызывала у него беспокойство. Дверь, как и следовало ожидать, была полностью открыта, и свет из коридора проникал в его комнату интенсивнее, чем ещё не взошедшее солнце. Изуку, стараясь не шуметь, выскользнул из комнаты. Носки заглушали звук его шагов. Он прошёл мимо комнаты Айзавы, дверь которой тоже была приоткрыта, и направился в гостиную. Изуку был поражен тишиной. В его квартире всегда был какой-то шум из-за тонких стен: плач ребёнка, лай собак, крики парочек или громко работающий телевизор. Но здесь тишина не нарушалась ранним утром, и в ней чувствовалась чистота, подобная нетронутому снегу. В гостиной было ещё немного темно, но лучи восходящего солнца так идеально падали на окна, что Изуку мог видеть, как солнечный луч проникает сквозь щель в одной из занавесок. Мелкие пылинки танцевали в воздухе под неслышимую музыку. Конечно, он видел гостиную, когда впервые приехал в квартиру, но у него не было возможности как следует осмотреться. Диван был немного потрёпан, но не изношен. На журнальном столике лежали подставки под стаканы со следами кофе, а пульт от телевизора был покрыт тонким слоем пыли. Декоративные подушки на диване были самыми яркими предметами в комнате: одна была пастельно-жёлтого цвета, другая — тёмно-фиолетового, а третья — небесно-голубого. Несмотря на несоответствие цветов, они казались странно уместными, когда лежали вместе на тёмном диване. Изуку переместился в заднюю часть гостиной, где целая стена была заставлена ​​черными деревянными книжными полками, которые почти достигали потолка. Там было множество книг о законах и этике героев, истории до появления причуд, руководства по литературному анализу и даже несколько книг о науке, лежащей в основе причуд. Пальцы Изуку зачесались, и он захотел достать одну из книг о причудах и изучить её, но он не был уверен, разрешено ли ему пока что-либо трогать. Там также было немало художественной литературы, в основном исторических романов и ужасов, насколько он мог судить, но на остальных полках кое-где валялись разные безделушки. Там висела фотография молодого Аизавы времён его учёбы в академии UA в окружении нескольких других студентов. Двое из них показались ему странно знакомыми, но он никак не мог вспомнить, кто это. Они всё ещё его друзья? Айзава всё ещё с ними общается? На одной из полок также лежали канцелярские принадлежности, например, стаканчик с красными ручками, потёртыми карандашами и несколькими маркерами. На другой полке были сложены тетради, папки и несколько скоросшивателей. Изуку представил, что в скоросшивателе хранятся материалы дел или полицейские отчеты, а в одной из папок, возможно, список учеников или оценки. Как бы ему ни было любопытно, он не хотел рисковать и открывать что-либо, вдруг его за это накажут. Он продолжал осматривать полки, пока его взгляд не остановился на знакомой плюшевой кошке. Изуку чуть не споткнулся при виде неё, потому что знал эту кошку — шарф, обёрнутый вокруг её шеи, он пришил сам. Честно говоря, он совсем забыл о ней с тех пор. Под плюшевым котом, словно хранителем тайного сокровища, лежала маленькая коробочка. Дрожащими руками Изуку потянулся к плюшевой игрушке и осторожно прижал её к груди. Пластиковые глаза смотрели на него снизу вверх, пока он играл с потрепанным шарфом между пальцами. Искусственный мех был таким же мягким, как в день покупки. Держа кошку одной рукой, Изуку встал на цыпочки, чтобы поближе рассмотреть коробку. Крышка была приоткрыта, и то, что он увидел внутри, заставило его отшатнуться назад, пока он не ударился спиной о диван. Заметки. Зелёные заметки. Его зелёные заметки. Изуку сглотнул тяжёлый комок, застрявший у него в горле. Айзава сохранил все его записи. Но почему? Изуку аккуратно положил плюшевого кота обратно на коробку, расположив его так, будто он его никогда и не трогал. Он отошёл от книжных полок и обошёл диван. Задумчиво он погрузился в его мягкие подушки, вдыхая аромат кофе, древесины и едва уловимый запах чистящих средств, впитавшийся в ткань. Он закрыл глаза и сосредоточил взгляд на диване под собой, на неподвижном воздухе и на знакомых запахах, наполнявших комнату. Воспоминания проносились в его голове, словно проектор, воспроизводящий старые домашние видеозаписи. Ночные разговоры, освещённые светом торгового автомата, тренировки в тускло освещённом заброшенном складе, дискуссии на крыше под звёздами, заглушаемые огнями города внизу. Грудь Изуку сжалась от тоски. Ему этого не хватало. Ему не хватало того времени, когда он был Мотыльком, когда Айзава не знал, что у него нет причуды, когда он не понимал, насколько он сломлен. Ему не хватало возможности оставлять зелёные записки, которые потом заменялись жёлтыми, вкуса свежего яблочного сока, смешанного с ароматом консервированного кофе, кислых мармеладных червячков, покрывавших его пальцы сахаром, звука его потёртых ботинок, ударяющихся о крыши, когда он перепрыгивал через переулки, и ничто не освещало ему путь, кроме лунного света, заливающего город. Ему не хватало тех дней, когда он приходил на склад уставший и измотанный, а Айзава молча корректировал расписание тренировок, чтобы сделать урок легче. Он никогда не говорил герою, что замечал дополнительные похвалы и ободряющие прикосновения в его плохие дни, но это было так. Изуку не понимал, что плачет, пока мокрая капля не упала ему на тыльную сторону ладони, испугав его и вырвав из воспоминаний. Если бы он не был таким бесполезным, он мог бы всё это сохранить. Так зачем же он всё испортил? Он лишь ухудшил жизнь всем вокруг. Он потёр глаза тыльной стороной ладони, но слёзы не переставали литься. Он тихонько всхлипывал, стараясь не нарушить мирную тишину своими рыданиями. Возможно, это было потому, что он был так погружен в свои мысли, или, может быть, герой просто от природы молчалив, как призрак, но Изуку не услышал, как Айзава вошёл в гостиную. Он не заметил, как герой опустился перед ним на колени, пока не почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо и нежно сжала его, вырвав из размышлений. — Изуку? — голос Аизавы всё ещё был хриплым от сна, грубым, но в то же время нежным. Изуку мысленно проклинал себя за то, что разбудил этого человека. Он изо всех сил старался вести себя тихо, но ему следовало понимать, что его старания никогда не будут достаточны. Ему пришлось ещё раз вытереть слёзы, прежде чем он смог как следует разглядеть героя. Он был почти поражён тем, насколько мягкими были глаза мужчины, когда он смотрел на него. Угольно-чёрные радужки отражали свет утреннего солнца, проникающего сквозь занавески, и мерцали, словно тлеющие угли, дарящие тепло. Это был тот же обеспокоенный и терпеливый взгляд, которым его бесчисленное количество раз одаривал Сотриголова, когда он был Мотыльком. У Изуку перехватило дыхание при виде этого. Этот теплый и всепрощающий взгляд, ободряющая рука, лежащая на его плече, зеленые записки, бережно хранившиеся в коробке, охраняемой подаренной плюшевой игрушкой в ​​виде кота... Он думал, что тот Айзава, которого он знал, тот, что был с ним во времена, когда он был Мотыльком, исчез, и его место занял его строгий классный руководитель. Он думал, что Сотриголова был добр к Мотыльку только потому, что не знал о его отсутствии причуды. Но, возможно, он ошибался. Возможно, дело было не в Айзаве. Возможно, проблема была в Изуку. Изуку прикусил дрожащую губу, пытаясь остановить неудержимые слёзы, которые жгли и без того воспалённые, измученные глаза. Честно говоря, он даже не осознавал, что делает это, пока Айзава не поднял руку и слегка не потянул его за нижнюю губу большим пальцем, прошептав: «Будь к себе добрее». Мягкость, пронизывавшая сонный голос героя, только ухудшала его самочувствие. Он не заслуживал такой доброты, особенно после всего, что он сделал. Не тогда, когда он снова и снова изо всех сил пытался оттолкнуть этого человека. Изуку склонил голову, чтобы скрыть лицо. Его лёгкие сжались от рыданий. За последние несколько дней он уже слишком много плакал, и от этого у него сильно болела голова. Он чувствовал биение своего сердца в висках, и это вызывало у него лёгкое недомогание. Он отчаянно хотел исчезнуть, пропасть бесследно, не оставить после себя ни единого воспоминания. Если бы он мог провалиться сквозь подушки дивана и спрятаться навсегда, он бы это сделал. Несмотря на все его попытки стать невидимым, Айзава поднёс палец к подбородку Изуку, чтобы приподнять его лицо и их взгляды встретились. Зрение Изуку стало гораздо более размытым, лицо героя исказилось от слёз. — Не мог бы ты сказать, что случилось? — тихо пробормотал Айзава, словно не желая нарушать утреннюю тишину. Изуку потребовалась почти минута, чтобы собраться с силами и прийти в себя для ответа. Язык казался ему чужим во рту, и попытка заговорить была чудовищной задачей. Он честно не знал, как ответить на вопрос Айзавы, ведь что тут может быть не так? Всё было не так. Казалось, весь мир слегка сместился влево, и даже ходьба внезапно превратилась в балансирование на грани, где одна ошибка могла привести к смертельному падению. Земля под его ногами никогда не была устойчивой, а теперь Изуку ступал по тонкой проволоке и не видел, на что он наткнётся внизу, если упадёт. Но в этом не было вины всего мира. Все несчастья, которые когда-либо случались с Изуку, имели один общий фактор: он сам. Совершенно очевидно, что проблема была в Изуку. Наконец, дрожащим голосом, похожим на звон щербатых чайных чашек, Изуку спросил: — Что со мной не так? Он услышал, как Айзава резко вдохнул. Рука, которая держала его за подбородок, потянулась, чтобы вытереть всё ещё текущие слёзы. — С тобой всё в порядке, — решительно сказал герой. Его мозолистый большой палец нежно скользнул под опухшими глазами Изуку; прикосновение было хрупким, словно крылья бабочки и стекло, как будто Айзава держал в руках что-то драгоценное. Изуку покачал головой. — Но я… я сломлен, — пробормотал он сквозь заикающиеся всхлипы. Почему Айзава не мог понять, что во всех бедах виноват Изуку? Он был сломлен, а сломленные вещи бесполезны. Аизава вздохнул, но не так, как обычно, устало или раздраженно, а так, словно ему было тяжело дышать. Обеими руками он обхватил щёки Изуку, как делал это в первый день в больнице. Это было физическое усилие, соответствующее важности его тона. — Ты не сломлен, Изуку. Тебе больно, ты ранен не по своей вине, но ты не сломлен. Нет! Это неправда! Ему хотелось закричать, но зубы болезненно сжались, и новый всхлип сотряс его тело. Изуку неуклюже протянул руку, схватил Айзаву за рубашку и держал её так, словно та была якорем, способным удержать его здесь, на месте. — Но... но я... я сломлен, и я только всё порчу, — наконец икнул он. Айзава замолчал. Он отвёл взгляд и на мгновение нахмурился, задумавшись. Он смотрел вдаль, несмотря на то, что Изуку всё ещё крепко обнимал его. — Могу я тебе кое-что показать? — спросил он, снова нарушив молчание. Изуку, плача, не смог осознать внезапную просьбу. Показать ему что-то? Изуку на мгновение заколебался, затем, всхлипнув, медленно кивнул и ослабил свою мёртвую хватку на рубашке мужчины. Айзава поднялся с корточек и направился на кухню. Изуку смутно слышал, как тот роется где-то в шкафу, стеклянная посуда передвигается и звенит, словно колокольчики. Вскоре Айзава нашел то, что искал, и вернулся в гостиную с чёрной деревянной коробкой в ​​руках. Изуку был так смущён сменой темы, а также заинтригован коробкой, что слёзы наконец утихли. Он скомкал рукав и вытер глаза, пока Айзава сидел рядом с ним на диване, слегка прогнувшемся под его весом. С той же нежностью, с которой Айзава вытирал слёзы Изуку, он открыл крышку коробки, стоявшей у него на коленях, и осторожно достал миску. Это была черная керамическая чаша с мелкими серыми и белыми вкраплениями. Неровный край ясно указывал на то, что она была сделана вручную. Она была бы довольно неприметной, если бы не золотые линии, украшавшие ее поверхность трещинами, похожими на осколки льда. Единственный луч солнечного света отражал золотистые струйки, заставляя их мерцать, как солнце на фоне воды. — Хизаши и Немури, ты знаешь их как Сущего Мика и Полночь, подарили мне это несколько лет назад. Они нашли простую чёрную чашу, сделанную гончаром, во время новогоднего фестиваля. Но она разбилась, прежде чем они успели мне её подарить, — Айзава передал чашу Изуку, который взял её и осторожно положил на колени. Его большой палец скользнул по паутинообразному золотому покрытию, скрепляющему керамику, ощущая каждый выступ и бороздку. — Немури посчитала это пустой тратой денег и собиралась выбросить чашу и купить новую, но Хизаши предложил починить её традиционным методом кинцуги. Поэтому они вдвоем потратили несколько недель, собирая чашу по кусочкам с помощью лака, покрытого золотой пылью, и, честно говоря, мне так больше нравится — разбитые фрагменты, склеенные руками людей, которые мне дороги. Это делает её более личной, а золото только подчеркивает время и усилия, потраченные на её починку. Изуку поднял глаза и встретился взглядом с Айзавой. В его глазах по-прежнему читалась отрешенность, но та, которая наводила Изуку на мысль не о том, что он замешкался, а скорее о том, что Айзава вспоминал, возможно, что-то из прошлого. — Красивая, — тихо сказал Изуку, передавая миску обратно Айзаве. Герой поставил её обратно в коробку и закрыл крышку, словно пряча драгоценный камень. — Да, — Айзава поставил коробку на журнальный столик, прежде чем снова взглянуть на Изуку. Отстранённый взгляд исчез, и теперь в его глазах горела явная ярость с интенсивностью лесного пожара. — Я не думаю, что ты сломлен, но даже если бы это было так, это не сделало бы тебя менее ценным. Не для меня. Так позволь мне помочь тебе, малыш. Позволь мне помочь тебе собрать осколки и склеить их воедино, — Айзава заправил свободную прядь волос за ухо Изуку, как это делала его мать, когда говорила ему что-то важное. — Тебе не нужно делать это в одиночку. Сердце Изуку замерло от искренности в его голосе. Он искал на лице героя хоть какой-то намёк на ложь или злобу, но обнаружил лишь искреннюю пылкость. Мир словно замедлился, и Изуку не смог остановить новую волну слёз, которая захлестнула его, обрушившись на него с такой силой, что грозила свалить его с ног. Только тогда Изуку наконец-то нашёл слово, чтобы описать свои чувства. На него обрушился шквал эмоций со всех сторон, словно град пуль, изрешетивших его тело дырами и изливавших его чувства, как кровь. Но больше всего на свете; больше, чем гнев, больше, чем печаль, больше, чем разочарование… Изуку испугался. Ему было ужасно страшно. Он боялся, что его накажут за то, что он Мотылёк, боялся, что его вернут к отцу, боялся, что его заберут в детский дом или отправят в приёмную семью, боялся, что его исключат из школы его мечты. А потом, во время нападения на USJ, он боялся, что ему придётся наблюдать, как Айзава и его одноклассники умирают у него на глазах. Теперь ему было страшно, потому что всё так быстро изменилось, и он не знал, что делать. Он не знал, что произойдет дальше. Над его головой нависло облако неопределенности, преследующее его, словно тень. И, сидя там, плача и дрожа, Изуку понял, что ужасно боялся ненависти Айзавы к нему. Боялся, что первый человек, который отнёсся к нему с добротой, отвернется от него, потому что у него нет причуды и он сломлен. Изуку пытался оттолкнуть его. Он пытался отдалиться от единственного взрослого, который когда-либо заставлял его чувствовать себя ценным, потому что чертовски боялся, что его самого оттолкнут. Как бы сильно он ни хотел доверять Айзаве, страх быть отвергнутым, снова брошенным намного перевешивал желание попросить о помощи. — Прости меня, — извинялся Изуку сквозь сдавленные рыдания. — Мне так жаль! — он сжался, не в силах больше игнорировать сокрушительную тяжесть своего страха. — Прости меня! Знакомые руки обхватили его, и он был притянут на колени к герою. Изуку тут же вцепился в ткань рубашки Айзавы побелевшими от напряжения костяшками пальцев и уткнулся лицом в изгиб его шеи, словно прячась от мира. И, возможно, так оно и было. Возможно, он мог бы спрятаться там и никогда не выходить, впитывая нежную привязанность, которой ему так не хватало, потому что он даже не осознавал, что жаждет её. — Не уходи! — умолял Изуку, его плечи невольно дрожали. — Пожалуйста, пожалуйста, не уходи! Прости меня! Грудь Изуку наконец-то распахнулась, обнажив все его уязвимости и страхи, которые он был вынужден скрывать в глубине души ради выживания. Его кровоточащее сердце теперь было полностью обнажено, хрупкое и разбитое, как керамическая чаша Айзавы. Изуку смутно почувствовал руку, которая начала перебирать его волосы, нежно распутывая пряди и отводя выбившиеся локоны от лица. Его голова была очень нежно прижата к груди героя, и он слышал ровное сердцебиение мужчины, синхронизированное с его собственным. И чуть выше шума, доносившегося из-под их ребер, он мог разобрать тихие слова, словно сотканные из карамелизированного сахара, нежные, но сладкие. Вибрация приглушённого голоса Айзавы была похожа на звук горящего очага, потрескивающего над сухими поленьями, с уверенностью согревающего всю комнату. — Всё в порядке, я с тобой, — пообещал Аизава, — ты в порядке. Я именно там, где мне нужно быть. Я никуда не уйду, крольчонок. Изуку чуть не вздрогнул от этого прозвища. Оно показалось странным для обычно невозмутимого героя, но в нем было что-то знакомое, ностальгическое, словно почти забытое воспоминание. Айзава называл его так раньше? Он не мог вспомнить. Но почему-то это звучало правильно. Это звучало как дом. И хотя Изуку всё ещё был напуган, всё ещё до смерти охвачен ужасом, он прижался к груди Айзавы, свернулся калачиком, насколько это было в его силах, и наслаждался теплом своего героя, чьи нежные, но крепкие объятия обещали ему защиту от грядущих бурь. Впервые в жизни Изуку почувствовал себя в безопасности.