Часть 31. Уставший папа старается изо всех сил

Шота не хотел засыпать. Ладно, отчасти это была ложь. Он не собирался спать дольше десяти минут. Но как только плач Изуку стих и его дыхание стало поверхностным и ровным, как во сне, Шота тоже почувствовал, как расслабляется. Маленькое тельце, прижавшееся к его груди, стало для него утешением, словно приятная тяжесть, смягчающая стресс последних нескольких дней. Надо признать, Шота был удивлён, когда Изуку прижался к нему, отчаянно нуждаясь в разговоре и утешении после вчерашних событий. Он был ещё больше шокирован, услышав, как парень умоляет его не уходить, словно боясь, что Шота бросит его. Боялся ли Изуку, что Шота откажется от него после их ссоры, или дело было в чём-то более глубоком? В любом случае, эмоциональный шок был несколько неожиданным, но не совсем неприятным. Как бы ни было тяжело видеть, как сильно страдает мальчик, он гораздо больше предпочитал, чтобы Изуку приходил к нему за утешением, чем отталкивал его в гневе. И если Изуку решил, что чувствует себя достаточно безопасно, чтобы заснуть у него на груди, то кто он такой, чтобы отказывать жаждущему прикосновений мальчику? Итак, пока малыш крепко спал у него на коленях, его кудряшки цеплялись за подбородок и щетину, Шота закрыл глаза и позволил себе отдохнуть. Он собирался лишь немного поспать, но вместо этого проснулся через два часа от звонка будильника на телефоне. Сонно Шота, спотыкаясь, достал из кармана телефон и выключил будильник, который вырвал его из глубокого сна. 7:30 утра Слишком рано. Но это также было началом утреннего расписания Изуку. Боже, Инуи собирался превратить его в жаворонка, не так ли? Каков ублюдок. Со стоном Шота провел рукой по лицу, чтобы окончательно проснуться. Солнце за занавесками светило гораздо ярче, и утренние птицы радостно пели мелодичные щебетания. Как бы ни было прекрасно, ему нужно было выпить хотя бы полный кофейник, чтобы в полной мере оценить это зрелище. Но сначала… — Изуку, — прохрипел он, проведя рукой по густым зеленым кудрям, щекочащим шею. Мальчик слегка пошевелился, устроился поудобнее и тут же снова заснул. Как бы ему ни хотелось дать Изуку поспать подольше, им действительно нужно было поработать над его режимом сна, и мальчик почти ничего не ел последние два дня. — Ну же, малыш, тебе нужно вставать. Он легонько толкнул Изуку в плечо, отчего тот снова зашевелился. На этот раз Изуку зевнул и распрямился из своего свернувшегося калачика. И если сердце Шоты замерло от того, как Изуку потянулся, словно кошка, распластавшаяся на солнечном луче, то об этом должен был знать только он сам. Прошло добрых тридцать секунд, прежде чем Изуку наконец открыл свои затуманенные глаза, и Шота мысленно поморщился, увидев, какими опухшими и красными они стали от плача. Он ещё раз провел пальцами по волосам мальчика — его кудри были невероятно мягкими — и подвинулся так, чтобы они оба могли сидеть прямо. — Всё хорошо, малыш? — пробормотал он. Изуку, всё ещё полусонный, ответил бессмысленным мычанием, потирая глаза кулаками, при этом его голова всё ещё покоилась на груди Шоты. Шота никогда не был из тех, кто заискивает перед детьми, и, возможно, он просто был предвзят, но никак не могло быть законным то, что какой-либо ребенок был настолько милым. Честно говоря, как только Изуку освоит умоляющий взгляд кошачьих глаз, если он ещё этого не сделал, Шота будет обречён. Прошло ещё три минуты, прежде чем они оба, с онемевшими конечностями и сдавленными зевками, выкарабкались с дивана. Шота тут же бросился к кофеварке. Если уж ему приходится просыпаться так рано в выходные, то прежде всего он позволит себе хотя бы одну чашку божественного нектара. Пока варился кофе, Изуку осторожно подошёл к нему сзади. Шота повернулся к нему. — Ты хочешь что-нибудь конкретное на завтрак? — спросил он мальчика, который рассеянно смотрел на капающий кофе. В ответ он издал ещё одно неразборчивое гудение. — Хочешь на моё усмотрение? — внимание Изуку наконец переключилось с кофемашины на кофеварку, и он поднял на него усталые, ищущие глаза. — Мм, можно... э-э... — Изуку теребил рукав своей толстовки, — сначала принять душ? — неуверенно спросил он. — Конечно. Я могу начать готовить, пока ты принимаешь душ, если хочешь, — Изуку кивнул. — Хочешь, я покажу тебе, как пользоваться душем? — ещё один кивок. Шота с большой неохотой отошёл от своей драгоценной кофемашины и направился в ванную, а мальчик молча последовал за ним. Шота показал ему, как включить воду, как настроить параметры и где находятся средства для ухода за волосами и гель для душа. Он был рад, что Изуку не спросил, можно ли ему помыться в ванной после душа, потому что мысль о том, что мальчик может попытаться утопиться, честно говоря, до этого момента не приходила Шоте в голову. Велика вероятность, что если Изуку когда-нибудь захочет помыться, Шота должен будет присматривать за ним, а сейчас ему совсем не хотелось вести такой разговор. Пока Изуку брал сменную одежду, Шота взял полотенце из шкафа с бельем и вытащил табурет для душа из-под раковины. К тому времени, как Изуку вернулся в ванную, все было готово. Ну, почти всё. — Прежде чем ты примешь душ, мне нужно снять повязки с твоей руки… — Я могу сделать это сам, — быстро перебил Изуку. Шота поднял бровь. — Я знаю, что ты сможешь, но я хочу убедиться, что всё заживает как следует, или что мне нужно будет перевязать что-нибудь после того, как ты примешь душ. Изуку быстро покачал головой, последние остатки сна исчезли в его панике. Шота не мог понять, просто ли Изуку стесняется, или же он что-то скрывает. Он очень, очень надеялся, что это первое. — Малыш... — Я же сказал, что могу сделать это сам, — перебил его Изуку, широко раскрыв глаза и сгорбившись. Он прижал руки к груди, защищая себя. Шота сдержал вздох. Он уже чувствовал, как начинает подкрадываться к основанию черепа головная боль, вызванная недостатком кофеина. — Я не спрашиваю тебя, Изуку, я говорю тебе, что произойдет, — сказал он с раздражением. Видимо, это были не те слова, поскольку тревожное выражение лица Изуку сменилось на настороженную хмурость. Шота с трудом сдержал желание потереть виски, поскольку надвигающаяся головная боль лишь усиливала нарастающее раздражение. Он понимал, что Изуку расстроен, и у него было полное право быть подавленным, но, боже, неужели этому парню нужно было спорить с ним из-за каждой мелочи? Так рано утром? — Пожалуйста, не отстраняйся, — умолял Шота, — я уже видел твои руки, и обещаю, что не буду тебя осуждать. Изуку стоял в ванной, прислонившись спиной к стене и опустив голову. Его взгляд метался между Шотой и дверным проëмом ванной, который герой сейчас перекрывал. Планировал ли он попытаться сбежать? — Ты обещаешь? — раздался тихий и явно нервный голосок Изуку. Шота скрыл своё удивление. Он готовился к очередной истерике или скандалу, но вместо этого Изуку, явно настороженно переминаясь с ноги на ногу, смотрел на героя умоляющими, влажными глазами. Ох. ​​Это была проверка доверия. Хорошо. Он мог это сделать. — Обещаю, — твердо сказал Шота. — Я не буду тебя осуждать и не расстроюсь. Изуку отвëл взгляд и задумчиво теребил рукава своей толстовки. Он понимал, что это большой шаг для Изуку, и искренне надеялся, что сможет доказать этому робкому мальчику, что он заслуживает доверия. Спустя, казалось, несколько минут, Изуку наконец шагнул вперед и протянул руки. Он по-прежнему отказывался смотреть на Шоту, и его язык тела показывал, насколько он встревожен, но, по крайней мере, он сотрудничал. Осторожно Шота закатал рукава, обнажив бинты. Он едва сдерживался, чтобы не отреагировать на небольшие пятна крови, просочившиеся на его запястьях. Он пообещал Изуку, что не расстроится и что бы ни случилось, сдержит своё слово. Шота быстро, но осторожно развернул бинты на каждой руке. Теперь, стоя под ярким светом его ванной, а не под тусклым светом старой квартиры Изуку, Шота мог с ужасом разглядеть порезы и шрамы мальчика. Не было ни одного сантиметра кожи, не покрытого следами лезвия, и тот факт, что Изуку считал необходимым причинить себе это, вызывал у него резкую боль в сердце. Никто, особенно ребенок, никогда не должен чувствовать, что причинять себе боль безопаснее или проще, чем просить о помощи. Каждая нанесённая Изуку самим себе отметина была не признаком слабости. Это был знак того, как взрослые в его жизни подвели его. В его сознании мелькнул образ маленького Изуку. Малыш с ярко-зелёными глазами, которые сверкали, как галактика, излучая безграничный оптимизм. Кто-то, скорее всего, несколько человек, причинили боль этому маленькому мальчику. Они увидели ребёнка с лицом, покрытым веснушками, ещё округлое от детского жира, которому ещё предстояло пережить ужасы этого мира, и они причинили ему боль. И теперь пострадал и этот мальчик постарше, хотя и совсем маленький. Дети должны сосредоточиться на играх с друзьями, а не на избегании своих обидчиков. Они должны беспокоиться о том, когда появится новая игрушка, а не о том, где достать еду на завтра. Дети должны читать только книги и комиксы, а не оценивать настроение родителей, чтобы избежать криков или ударов. Изуку пережил так много, слишком много, и эту боль уже невозможно было предотвратить. Но Шота ни за что не позволит Изуку страдать дольше. Осмотрев руки Изуку, Шота с облегчением заметил, что некоторые из открытых ран уже зажили корочкой. Ничего, что нельзя было бы исправить с помощью антибиотического крема и простой повязки. Длинный вертикальный порез на левой руке, к счастью, был неглубоким и уже хорошо заживал. Возможно, он даже не оставит постоянного шрама. Шота снова поднял взгляд, чтобы встретиться с глазами Изуку. Только тогда он заметил, что Изуку все это время пристально наблюдал за ним. Его губы были сжаты в тонкую линию, а эмоции скрывались за толстыми стенами. Ни один ребёнок не должен так выглядеть. Шота слегка улыбнулся ему и осторожно опустил руки. — Все хорошо заживает, — объяснил он. — После душа я нанесу на свежие раны антибиотическую мазь и перевяжу их. Изуку отвёл руки назад и снова прижал их к груди, его взгляд снова устремился в землю. Он ничего не ответил словами, но медленно кивнул, показывая, что услышал его. Шота помедлил. Затем, осторожно, со всей осмотрительностью, словно переходя минное поле, он спросил: — Ты причинил себе вред в других местах? Он уже знал ответ. В медицинских записях Изуку было указано, что у мальчика много шрамов на бедрах и животе, но это была проверка доверия со стороны самого Шоты. Он хотел убедиться, что Изуку будет честен с ним. — Нет, — ответ был неуверенным, тихим. Он сдержал вздох. Он ожидал, что Изуку соврëт ему об этом, но это ничуть не уменьшило его разочарования. Не в Изуку, нет, он никогда не будет по-настоящему разочарован в Изуку, он просто надеялся, что парень будет доверять ему достаточно, чтобы быть более откровенным. Это значительно упростило бы будущие обсуждения на эту тему. Не желая заострять внимание, Шота пока принял его ответ. — Спасибо, малыш, что доверился мне и позволил мне посмотреть на твои руки, — Шота сделал паузу. — Я горжусь тобой. Изуку резко поднял голову и широко раскрытыми глазами посмотрел на Шоту, словно герой открыл ему секреты вселенной. И, о, как это было больно. Видеть, как три простых слова могут вызвать такое недоверие у столь юного человека. Кто-нибудь говорил ему это раньше, или Шота был первым? Изуку просто смотрел на него мгновение, прежде чем набрался смелости заговорить. — Прости, — пробормотал Изуку. Шоте не нравилось, что извинения стали его автоматической реакцией почти на всё. Он не мог не заметить, как быстро этот парень брал на себя вину за всё и вся или извинялся, когда не знал, как ответить. Его к этому приучили, и сама мысль об этом приводила Шоту в ярость. — За что ты извиняешься? — мягко спросил герой. — Эм… — запнулся Изуку. — Не знаю. Просто… просто так получилось? Шота присел на корточки, чтобы не нависать над ним. — Тебе не за что извиняться, — твердо сказал он. От этой привычки парню будет нелегко избавиться, но с чего-то же нужно начинать. — О, — Изуку выглядел неуверенно, слегка теребя край своей толстовки. Шота подождал немного, чтобы Изуку смог освоиться в разговоре, прежде чем задать ещё один вопрос. — Хочешь обнять меня, Изуку? На этот раз, когда Изуку уставился на него широко раскрытыми глазами, они блестели от непролитых слёз. Не желая, чтобы мальчик чувствовал себя стеснённым или загнанным в угол, Шота остался на месте и просто протянул руку ладонью вверх, чтобы Изуку мог сам решить, хочет он физического контакта или нет. Герой был вознагражден маленькой, нерешительной ручкой, которая легла ему на руку, после чего он нежно притянул мальчика к себе. Это произошло почти мгновенно: Изуку так легко уткнулся под подбородок Шоты и схватился за переднюю часть его рубашки. Его маленькое, костлявое плечо дрожало от беззвучных слёз, пока Шота обнимал его, не слишком крепко, чтобы Изуку знал, что может разорвать объятия в любой момент, но достаточно крепко, чтобы чувствовать себя уверенно. — Сегодня ты сделал очень большой шаг, малыш, и я горжусь тобой, — прошептал Шота, уткнувшись лицом в копну зелёных кудрей. В ответ Изуку лишь всхлипнул и крепче сжал его руку. И они пробыли там ещё несколько минут, пока Изуку не пришел в себя в безопасности в объятиях Шоты. В конце концов, он отпрянул, чтобы Изуку мог принять душ, а Шота мог начать готовить завтрак. Это было безмолвное прощание, простое поправление волос, после чего Шота вышел из ванной и наблюдал, как Изуку закрыл дверь. Это должно было стать для него сигналом уйти, отправиться на кухню и разогреть оставшийся рис на завтрак, но что-то заставило его прилипнуть к месту. Чувство тревоги от осознания того, что Изуку совершенно один в комнате без присмотра. Воспоминания о ванной комнате в старой квартире Изуку всплыли в памяти Шоты, и это вызвало волну паники в его груди. Он точно знал, что достал бритвы и опустошил аптечку, а когда выдвинул табурет для душа, ещё раз проверил, нет ли под раковиной чистящих средств. Значит, в ванной не должно быть ничего, чем Изуку мог бы пораниться. Верно? Если только он что-то не упустил. Тщательно ли он проверил все ящики и шкафы? Или, возможно, Изуку каким-то образом умудрился пронести в своей куче одежды небольшой нож или лезвие бритвы? Черт. Ему следовало проверить. Он... Внезапный шум включившегося душа прервал его стремительные мысли. Герой затаив дыхание ждал, пока не услышит движение под каскадом воды. Он с облегчением вздохнул. Как бы Шота ни хотел отмахнуться от своих страхов, убедить себя, что он просто преувеличивает, он достаточно долго был профессиональным героем, чтобы знать, что всё может произойти меньше чем за минуту. И он мучительно осознавал, что если Изуку действительно захочет, он, вероятно, сможет найти способ причинить себе вред, независимо от того, что находится в ванной. Эта мысль не давала ему покоя, словно грызла зубы, и непреодолимое желание стоять у двери, прислушиваясь к любым признакам необычного движения или крикам боли, тяжело давило на него. Но он не мог. Ему нужно было дать Изуку шанс доказать, что он может справиться с некоторыми вещами самостоятельно. Им нужно было заложить фундамент доверия, на котором можно было бы строить дальнейшую жизнь. Итак, с неохотой, Айзава отошёл от двери и направился на кухню. Это был лишь второй раз за последние несколько дней, когда Изуку полностью исчез из поля зрения, и между ними была закрытая дверь более чем на минуту. Первый раз был, когда доктору Мизуно пришлось провести психиатрическую экспертизу Изуку. Шота воспользовался этим временем, чтобы сбегать домой, принять душ и взять чистую сменную одежду. Он отсутствовал не более получаса, всё это время его охватывала непривычная паника, несмотря на то, что он знал, что Изуку не оставят одного. Это не остановило его, как обезумевшую курицу, мчащегося обратно в больницу и стоявшего у двери Изуку, пока доктор Мизуно не закончил. Внезапный прилив защитных чувств был странным и новым, ничего подобного он раньше не испытывал, и это ужасно сбивало с толку. Он понятия не имел, откуда взялось это чувство, и его невероятная интенсивность порой вызывала у него головокружение. Не поймите его неправильно, Шота готов был бы принять пулю за любого из своих учеников, но в его стремлении обеспечить безопасность Изуку было что-то особенное, что-то почти дикое, и это… Боже, неужели это и есть родительство? Неужели это та эмоциональная реакция, которую испытывали родители его учеников, когда их дети оказывались в опасных ситуациях? Неудивительно, что половина родителей его класса опасалась отдавать своих детей в общежитие после нападения на USJ. Шота глубоко и тяжело вздохнул, словно желая развеять давящую тяжесть на груди. Ещё двенадцать минут. Он сможет проведать Изуку через двенадцать минут. Однако сейчас ему нужно было приготовить завтрак. Изуку закончил принимать душ менее чем за четырнадцать минут, и Шота демонстративно проигнорировал мгновенное чувство облегчения, охватившее его в тот момент, когда он увидел, как парень открыл дверь в ванную. Он только что закончил готовить им еду, когда Изуку бесшумно вышел из ванной. Изуку переоделся из толстовки и спортивных штанов в рваные серые джинсы и поношенный черный свитер, который сильно обтрепался по низу. Ребёнку определённо нужна была новая одежда. — Давай быстренько обработаем твои руки, прежде чем будем есть, хорошо?— сказал Шота, провожая Изуку обратно в ванную. Изуку не ответил, но послушно последовал за героем и подождал, пока Шота достанет из-под раковины небольшую аптечку. В ней было только самое необходимое — бинты, марля, крем от ожогов, антисептические салфетки и антибиотическая мазь. Его более продвинутая аптечка была спрятана в его собственной комнате. Шота жестом предложил мальчику снова протянуть руки, но, как и прежде, Изуку колебался. — Пожалуйста, Изуку, — тихо взмолился он. Шота не отличался терпением, поэтому потребовалось немало силы воли, чтобы подождать около трех минут, пока Изуку наконец не сдался и не протянул руки. Он знал, что давление на парня, когда в этом нет необходимости, только помешает его продвижению. Терпение в таких ситуациях крайне важно. Как и завоевание доверия бездомной кошки, это требует времени. Шота, так же осторожно, как и в первый раз, закатал рукава Изуку, но затаил дыхание, заметив, насколько красными стали руки мальчика. Было ясно, что он слишком сильно тер кожу, и некоторые порезы, покрытые коркой, снова были покрыты свежей кровью. — Ребенок... — Прости, — извинился Изуку, его тихий голос дрожал от слез. Шота закрыл глаза и заставил себя на мгновение вздохнуть. Он не расстроится. Ради Изуку и ради себя самого, он не расстроится. В конце концов, ситуация была не такой уж и ужасной. Он снова открыл глаза, всё ещё нежно держа Изуку за руки. — Всё в порядке, — заверил его Шота. — Просто в следующий раз тебе нужно быть немного осторожнее, хорошо? — Изуку кивнул, но опустил голову, пытаясь скрыть румянец стыда, покрывший его щёки. — Спасибо. Шота быстро намазал открывшиеся раны антибиотическим кремом и перевязал их бинтами. Как только он закончил, Изуку закатал рукава и защитно обнял себя, его поза выражала тревогу и беспокойство. Молча, они направились обратно на кухню, где Шота жестом пригласил Изуку сесть за стол, на котором была накрыта еда: миска белого риса с яйцом и водорослями нори сверху, миска мисо-супа с тофу и нарезанное яблоко. Это был далеко не изысканный завтрак, но он был сытным и не слишком вредным для детского желудка. — Необязательно съедать всё, но постарайся съесть то, что сможешь, — уговаривал Шота. Изуку кивнул, всё ещё глядя вниз, чтобы избежать зрительного контакта, и тихо взял палочки для еды. Они ели в относительной тишине, нарушаемой лишь хором щебетаний птиц за окном. Шота использовал это время, чтобы проверить уведомления на телефоне, время от времени украдкой поглядывая на парня. Хизаши и Немури прислали ему множество сообщений с вопросами о его травмах из USJ, несмотря на то, что он уверял их, что с ним всё в порядке. В учительском групповом чате, в который его заставили вступить, также активно обсуждалась новость о переезде в общежитие. Казалось, все преподаватели согласились жить в кампусе. Он закатил глаза, когда Немури с восторгом назвала общежитие «одной большой ночёвкой», на что Незу вежливо напомнил ей, что ей нельзя приносить алкоголь в кампус, после чего она добавила несколько смайликов с хмурым лицом. Однако по-настоящему взбудоражило сообщение Незу о том, что в общежитии для учителей будет жить ещё и человек, не являющийся сотрудником. Да, Шота попросил Незу держать ситуацию с Изуку в секрете до тех пор, пока они не смогут провести официальное собрание, но этот мерзавец прекрасно знал, что делает, стараясь быть как можно более загадочным. Было выдвинуто миллион предположений о том, кто это мог быть, включая, по какой-то причине, героя номер три — Хоукса. Шота сдержал фырканье, когда Снайп предположил, что это Суши, кот Полночи. Как и ожидалось, Незу не ответил ни на одну из теорий, оставив персонал в неведении. Быстро устав от выходок коллег, Шота сунул телефон обратно в карман и посмотрел на Изуку, который съел примерно четверть своей еды. К этому моменту мальчик, по сути, просто перебирал еду палочками. Шота уже собирался попросить его съесть ещё хотя бы кусочек-другой, когда Изуку заговорил первым. — Ты их сохранил, — пробормотал он почти бесшумно, так что герой его почти не услышал. Эти внезапные слова застали его врасплох. — Хм? — Ты их сохранил, — повторил Изуку, — кошку и записки. Ты их сохранил. Ой. Взгляд Шоты скользнул к книжным полкам, где плюшевый кот сидел на коробке с записками, а затем снова вернулся к Изуку, который по-прежнему не поднимал глаз. — Да, — подтвердил он. Наконец, Изуку поднял на него взгляд. — Почему? Шота на мгновение изучил лицо Изуку. В его вопросе не было ни замешательства, ни сомнения, а искреннее любопытство, как у маленького ребёнка, спрашивающего родителей, откуда берется дождь. В его голосе звучала нежность, и это напомнило Шоте, насколько мал Изуку на самом деле. — Как ты, наверное, уже догадался, я не совсем материалист, но я храню вещи, которые мне дороги, — объяснил Шота. Затем, ухмыльнувшись, добавил. — Как думаешь, почему я держу тебя рядом? Глаза Изуку слегка расширились, когда до него дошли слова, и если бы Шота не наблюдал за мальчиком так внимательно, он бы не заметил едва заметного движения его губ. Это была не совсем улыбка, но, учитывая то, что мальчик пережил за последние семьдесят два часа, это было почти то же самое. На этом их разговор за завтраком и закончился. Изуку успел сделать ещё несколько укусов, даже без просьбы Шоты, и как только стол убрали и посуду вымыли, в комнате воцарилось беспокойство. Изуку по-прежнему сидел за столом, теребя рукава свитера, пока Шота доливал себе кофе. Герой понял по тому, как Изуку время от времени бросал на него взгляды, что парень хотел что-то сказать, но собирался с духом. Поэтому, молча подбадривая мальчика, Шота снова сел за стол и терпеливо ждал, пока тот не заговорит. Изуку потребовалось почти десять минут и пустая кружка кофе, чтобы наконец заговорить. — Эм, — начал Изуку, перебирая пальцами, как обычно делал, когда нервничал. — Насчёт… насчёт общежитий. Мне действительно нужно? То есть, мне действительно нужно жить в общежитии для персонала? — Да, парень, это так, — ответил Шота, рассеянно помешивая осевший на дне кружки осадок кофе. Он совершил ошибку, подняв взгляд от кофе и посмотрев на Изуку, потому что то, как дрожала нижняя губа парня и как затуманились его глаза, заставило его почувствовать себя самым жестоким человеком на свете. — Неужели я буду единственным в классе, кто не переедет в студенческое общежитие? Шота вздохнул и потер пересохшие глаза. — Насколько мне известно, да, — ответил он, стараясь извиниться. Изуку начал скручивать пальцы ещё сильнее, пока один из его суставов не хрустнул. На этот раз Шота, не колеблясь, протянул руку и раздвинул его руки. — Помни, будь осторожен, — пробормотал он. — Класс поймёт, что со мной что-то не так, — всхлипнул Изуку. — Провожу свободные уроки с Гончим Псом и… и не переезжаю к остальным. Что я должен им сказать? — Шота продолжал держать руки на руках Изуку и нежно сжал их. — Тебе не обязательно рассказывать им что-либо против воли, даже если они спросят. Но мы сможем узнать мнение Гончего Пса или Незу о ситуации, когда увидимся с ними через пару дней. Изуку покачал головой, и случайная слеза упала на деревянный стол. — Я всегда был изгоем! Я всегда был уродом без причуды, и я не… я не… — пробормотал Изуку, не в силах закончить фразу. Шота снова сжал его руки, на этот раз крепче. — Эй, малыш, посмотри на меня, — он подождал, пока Изуку поднимет глаза, прежде чем продолжить. — Если кто-то из твоих одноклассников будет тебя дразнить за то, что у тебя нет причуды, за то, что ты не живешь в общежитии, или за что-то ещё, то я хочу, чтобы ты подошёл ко мне, хорошо? Я не потерплю никакого осуждающего или предвзятого поведения в моем классе. И, как я уже сказал, мы можем придумать какую-нибудь историю, если хочешь. Вместо того чтобы успокоиться, Изуку лишь расстроился, услышав этот ответ. — А как же остальные учителя? — А что с ними? — Как они отреагируют, узнав, что я живу в их общежитии? Шота замялся. Он сосредоточил взгляд на их соединенных руках, удивляясь тому, насколько маленькими были руки Изуку по сравнению с его собственными. Он провёл большим пальцем по костяшкам мальчика. — Другие учителя… будут проинформированы о твоей ситуации, — Он почувствовал, как Изуку напрягся. — Только самые основные вещи. Но им нужно будет сообщить о некоторых вещах, только ради твоей безопасности. — О, — прошептал кто-то в ответ. — Тогда все узнают, что я сломлен. Шота медленно вдохнул, чтобы сохранить спокойствие и хладнокровие. — Никто из других учителей не будет тебя осуждать, никто из них не подумает, что ты не в себе, потому что это не так. — Но... — Каждый профессиональный герой, которого я когда-либо знал, включая меня самого и всех учителей в UA, сталкивался с какими-либо проблемами психического здоровья. Чаще всего это посттравматическое стрессовое расстройство, потому что работа с травмирующими событиями — это часть профессии, — он отвёл взгляд от их рук и посмотрел на лицо Изуку. Мальчик не смотрел на него, вместо этого его глаза метались по комнате, а мысли проносились в его голове. — Я понимаю, но я… это не…! — Шота заметил, что Изуку начинает раздражаться, и отстукивал по тыльной стороне ладоней ритмичные движения, имитирующие дыхание. — Притормози и сделай глубокий вдох. Изуку то открывал, то закрывал рот, пытаясь подобрать слова. — Это совсем не то же самое! — наконец произнес он. — Ты прав, — Шота слегка откинулся на спинку стула. — Это не одно и то же. Потому что ты ещё ребёнок, Изуку. Твоими единственными обязанностями должны были быть школа и друзья, но тебя этого лишили. На твои плечи легла тяжесть, которой ты никогда не должен был нести, и никто из твоих учителей не осудит тебя за это. — Это не имеет значения! — Это так. Ведь ни в чём из этого нет твоей вины, так почему ты должен брать на себя вину? Изуку не ответил, и, насколько мог судить Шота, у него не было ответа. Тем не менее, герою нужно было убедиться, что мальчик всё понял. — Разве это Тринадцатая виновата в том, что получила травму в USJ? — Изуку резко поднял голову, его глаза расширились от внутренней паники. — Нет! Конечно, нет! — Несколько лет назад Эктоплазм потерял обе ноги в схватке со злодеем. Это была его вина? — Н-нет. — Как ты думаешь, кто-нибудь из них ослаб из-за полученных травм? Или кто-нибудь из них сломлен, потому что им потребовалась помощь и время на восстановление? Изуку опустил голову. — Нет, — прошептал он. — Малыш, — Шота снова наклонился вперёд, желая подчеркнуть свою мысль, — наша задача, как героев и твоих учителей, — помочь тебе расти и обеспечить твою безопасность. Если это означает, что тебе нужно жить с учителями, то пусть так и будет. Ты ребёнок, Изуку, и наша обязанность как взрослых — заботиться о тебе. Если бы кто-то из твоих одноклассников оказался в такой же ситуации, мы бы тоже без колебаний помогли им. Ты понимаешь? Казалось, Изуку был погружён в размышления, обдумывая слова Шоты. Он рассеянно теребил руку мужчины, которая всё ещё держала его собственную, его тонкие пальцы скользили по едва заметным шрамам. — Ты обещаешь? — прошептал он. — Что другие учителя не будут меня осуждать? — Нет, — бесстрастно ответил Шота. — Но я могу пообещать, что если кто-нибудь из них доставит вам неприятности, я без колебаний сломаю ему нос. Изуку уставился на него с изумлением. — Ты бы ударил другого учителя? Другого профессионального героя?! — Без колебаний, — безэмоционально ответил Шота. Мальчик съёжился на стуле, на его лице отразился шок. — Почему я тебе верю? — пробормотал он, скорее себе под нос. Шота с насмешкой фыркнул и попытался взъерошить волосы Изуку. — Как я уже говорил, я не терплю осуждающего или предвзятого поведения, даже среди своих коллег. Изуку снова почти улыбнулся и кивнул. — Спасибо, — тихо сказал он. — В любое время, малыш.