Пикник, костёр и враньё (Часть 2)

Направляясь в сторону заготовленного места Ромкой и Бяшей, друзья постепенно сближались и общались между собой. Посёлок жил своей жизнью — дети бегали, вечерело, кто-то пытался успеть поиграть, порезвиться в догонялки или со скакалкой. А наша компания всё глубже уходила в лес, туда, где стихали крики родителей и звонкие голоса. Чем дальше они шли, тем тише становилось вокруг. И в этой тишине, почти естественно, завязался разговор. Антон первый нарушил молчание: — Ребят, а кому какая музыка нравится? Ромка удивлённо посмотрел: — Тоха, у меня гитара с собой, значит, музыку слушаю. Думаешь, мы тут дикари? У нас радио есть, между прочим. — Да я не к тому. Просто интересно. У кого какие вкусы, — пояснил Антон. — Ну я люблю Шафутинского, Круга... — сказал Ромка. Полина добавила: — А я классику предпочитаю. Что-нибудь спокойное, без крика. — Я слушаю всё подряд, — хмыкнул Бяша. — Главное, не рэп. — Да хорош гнать, — ткнул его локтем Ромка. — Он у нас ещё тот рэпер. Особенно когда под шаурму. Смех пробежал по группе. — А я под настроение, — сказала Юля, стараясь не отстать от ребят с сумкой. — Иногда поп, иногда инди. Как пойдёт. Катя усмехнулась: — Панк-рок и металлика. В основном тяжёлое. Все как-то сразу притихли, переглянувшись. Но никто не сказал ничего — они и сами знали, что эта музыка соответствовала её прежнему образу. Когда взгляды обратились к Антону, он пожал плечами: — Я меломан. Слушаю всё, что откликается внутри. Иногда и классику, иногда и рок. Как-то так. А мы когда на место придём? Ромка, услышав вопрос Антона, сделал круговой взгляд и кивнул, поднимая немного ремень с гитарой, чтобы не натирал плечо: — Скоро, Тоха. Тут по тропке направо и у валуна налево. Полянка уже рядом. Катя слегка сдержанно выдохнула — даже если она и выглядела уверенно, по походке выдавало, что каблуки всё-таки были не лучшая идея для леса. Но никто не подколол, никто не прокомментировал — атмосфера уже не школьная, а походная. Здесь действуют другие законы. Юля, устав таскать огромную сумку, шмыгнула носом и хмыкнула: — Я, конечно, не ною, но давайте уже встанем, а то я в следующий раз припрягу кого-нибудь из вас тащить всю эту махину. — Да хоть на себя надень, и не будет тяжело, — буркнул Бяша, но, как и положено, взял сумку у неё. Внутренние коды мужиков — молча тащить, не обсуждая. Антон чуть отстал, чтобы подышать и посмотреть в небо — между ветвями деревьев проступал блекнущий свет. Ветер шевелил верхушки сосен, и от этого казалось, что сам воздух говорит: ещё чуть-чуть — и ты дойдёшь до самой сути. И это его волновало сильнее всего. В этот момент Катя, шедшая рядом, вдруг обронила: — А что ты так глубоко в небо смотришь, Белобрысик? Философский настрой перед шашлыками? Он чуть улыбнулся, не глядя на неё: — Просто думаю… Не знаю, может, странно. Иногда хочется, чтобы такие вечера длились дольше. Чтобы не надо было делать вид, будто всё под контролем. Катя притихла. На мгновение — молчание. Только скрип веток под ногами. — Это ты сейчас про кого-то конкретного? — тихо спросила она. И голос у неё был уже не из «маски» королевы, не из роли гопницы. А просто… голос. — Про всех нас, наверное, — ответил Антон. — Мы все притворяемся. Иногда — слишком старательно. Катя хотела что-то сказать, но Ромка уже весело воскликнул: — Тоха, хватит там философствовать, вот же она, наша поляна! Как я и говорил — топ место. И правда — небольшая расчищенная территория у старого пня, рядом бревна, удобные для сидения, а сбоку — кострище из собранных заранее камней. Открывалась небольшая просека, и сквозь неё виднелась речушка, блестящая в отблесках заходящего солнца. Юля, радостно вскрикнув, начала раскладывать вещи, Ромка начал доставать мясо из сумки, Полина — скатерть и пластиковую посуду. Катя молча поставила контейнеры с салатами. А Антон просто смотрел на них всех, и внутри у него было ощущение... что всё правильно. Пока ещё да. Но что-то надвигается. Когда всё улеглось, когда расставили необходимые вещи и начали готовиться к ночёвке, наблюдающего за действиями других Антона Петрова вывел из задумчивости голос Ромки: — Так! Ромка вызывает на базу Антона Петрова! Давай, шевелись! Нам ещё палатки ставить, вечер уже подкрадывается. В потёмках палатки ставить — всё равно что чай в кастрюле варить без воды. Ромка сложил руки на груди и с командирским тоном сказал: — Кто за то, чтобы заняться палатками? Руки поднимите! Юля подскочила с энтузиазмом: — Я! Я! Я буду! И Бяша мне поможет! — А с какого перепугу? — буркнул Бяша. — Я-то тут при чём? — Напомнить, как ты в прошлом году спор проиграл и признался, что не умеешь палатку ставить? — Ладно-ладно, — махнул рукой Бяша, — займёмся мы, чего уж там... Ромка потёр руки и продолжил: — Ну а мы с Тохой тогда пойдём за дровами. Чё, будем в темноте на телефоны греться? — А фонарики есть? — спросила Полина. Все переглянулись. Никто не взял. — Вот и понятно всё с вами, — фыркнул Ромка. — Хорошо, что я свои припрятал! Пока девчонки с Бяшей остались в лагере и занимались палатками, Антон и Ромка ушли вглубь леса за дровами. Они шли, собирали бересту и сухие ветки, когда Ромка нарушил тишину: — Слушай, Тохич... Ты как? Антон ответил спокойно: — Да нормально. А что? — Просто, ну... Ты почему вообще этот пикник решил замутить? — Да просто... Хотел подарок друзьям сделать. Поближе вас узнать. Да и просто... подружиться. — Антон пожал плечами. — Не из-за Катьки случайно? — прищурился Ромка. Антон остановился, покосился на друга и сказал: — Рома... Ты мне, конечно, друг, но хватит. Почему ты решил, что я делаю это ради неё? То, что я с ней нормально общаюсь, не значит, что я ради неё тут на уши встаю. Ромка пожал плечами: — Просто... Я понял это после нашего разговора в воскресенье. Ну, типа... Антон вытер лицо рукавом и тяжело вздохнул: — Вот из-за этого я и бешусь. Почему каждый раз, когда человек меняется — у всех сразу мысли: "О, что-то затевает!". А если просто... просто захотел стать лучше? — Потому что, — Ромка насупился, — никто в здравом уме не меняется за один день. Тем более она. — Ага, — усмехнулся Антон, — говорит человек, который при взгляде на Полину забывает, как зовут. — У меня с Полинкой всё серьёзно, — сказал Ромка с уверенностью. — Уверен? Ромка молчал. Сухостой был собран. Антон взял в руки охапку веток и уже собирался идти, но замер, когда услышал тихо: — Я просто за тебя беспокоюсь, дурила. Антон чуть улыбнулся. И в этом лесу, полном запахов, влаги и хрустящих под ногами листьев, вдруг стало чуть теплее. Что же происходило у девчонок, пока Антон с Ромкой собирали дрова? Лагерь постепенно оживал. Ткань палаток шуршала на ветру, сумки были раскиданы рядом, и в воздухе витал лёгкий запах осени и костровых углей. Девчонки вели себя спокойно, каждая занята чем-то своим. Катя, по привычке, держалась уверенно, хотя внутри бурлило что-то тревожное. Юля, активно возившаяся с палаткой и при этом тренирующая Бяшу, первой нарушила тишину: — Девчонки, а может, в бутылочку сыграем, когда Ромка с Антоном вернутся? Полина с удивлением приподняла бровь: — А зачем? — Ну как зачем? — улыбнулась Юля. — Весело же будет. Не будем же весь вечер в салаты пялиться или в дурака играть. При этих словах она выразительно посмотрела на Бяшу. Тот, почёсывая затылок, буркнул: — Да что опять не так? — Потому что вы с Ромкой только и умеете, что курить да в дурака катать, причём на уроках, как я слышала, — фыркнула Юля. Полина, едва сдержав смешок, добавила: — Что правда — то правда. Катя же, в этот момент стоявшая у своей палатки, будто потерялась. Мысли крутились вихрем. Всё вроде бы шло по плану: маска отличницы сидит прочно, поведение безупречно... Но внутри всё равно было не по себе. Когда, наконец, можно будет перестать играть? Когда можно будет просто быть собой, не оглядываться, не бояться, что снова оттолкнут? Неужели это чувство настоящести навсегда останется чужим? Голос Полины выдернул её из этих мыслей: — Катя, у тебя палатка сейчас упадёт! — Ой-ой, нет-нет, всё нормально! — встрепенулась та, поспешно натягивая крепление. — Я уже почти... — Угу, молодец, — сухо заметила Полина, возвращаясь к своей сборке. Через несколько минут палатки были готовы. Даже Бяша, с ворчанием и под колким наблюдением Юли, справился. Катя вернулась в себя, но всё ещё время от времени бросала взгляд в сторону тропы, по которой должны были вернуться Антон и Ромка. И вот они появились — с охапками дров и рюкзаками за плечами. Группа оживилась. Вскоре разгорелся костёр, и запах еды начал тянуться в воздухе. Кто-то разложил бутерброды, Катя достала салаты, Полина — свой фирменный компот, и начался ужин. — Ром, — спросил Антон, когда шашлыки начали потрескивать на шампурах, — а где ты мясо достал? Ромка потупил взгляд и с деланным драматизмом сказал: — У соседа стырил... Тишина. Все уставились на него. Бяша захихикал, но остальные напряглись. Ромка выдержал паузу, потом махнул рукой: — Да шучу я, вы чего. Батя мой мясо заготовил. У нас мамкин день рождения, вот он целый казан мяса с маринадом сделал. А я выпросил чуть-чуть — типа для "культурного мероприятия". — Он гордо показал на алюминиевую ёмкость, едва не доходящую ему до пояса. — Батя у меня не экономит. Все выдохнули с облегчением. Ромка, как всегда, устроил интригу, но зато теперь ужин обещал быть сытным. И с этого момента атмосфера в лагере стала по-настоящему домашней. Полина, откинувшись на локти, посмотрела на всех и сказала, будто между прочим — — Есть ли у кого-нибудь здесь, из присутствующих, свои секреты? Такие, знаете… не обязательно страшные. Личные. Но такие, чтобы можно было и посмеяться, и подумать. Вопрос прозвучал спокойно, но Катя, сидевшая чуть в стороне, напряглась. Незаметно, почти неуловимо — но Антон всё же уловил, как она чуть сжала плечи и отвела взгляд в сторону. — Ты в порядке? — тихо спросил он, присаживаясь ближе. — Ты как-то… побледнела немного. Замерзла? Катя тут же взяла себя в руки, приподняла брови и выдала с лёгкой усмешкой: — Нет, всё нормально, просто... Лес, природа — не моя стихия, наверное. Не переживай, белобрысик. Я в порядке. Антон улыбнулся, но что-то в её тоне заставило его задуматься. Глаза были живые, и всё же... что-то прятали. Он перевёл взгляд вниз и вдруг осознал: — А ты в каблуках, что ли?.. — удивился он. — В походе, в лесу? Ты... серьёзно? Катя резко посмотрела на ноги — будто сама только сейчас заметила: — Вот чёрт… Я в спешке собиралась, даже не посмотрела. А запасной обуви у меня нет. Антон усмехнулся и, недолго думая, снял с рюкзака свои сменные кеды: — У меня всегда с собой запас. На случай, если куда-то вляпаюсь. Или если ботинки промокнут. Держи. — Откуда в тебе столько предусмотрительности, белобрысик? — удивилась Катя, взяв кеды в руки. — Из города, наверное, — пожал плечами Антон. Они переглянулись — и будто без слов решили, что стоит немного отойти. Не из-за неловкости, просто... чтобы поговорить. Тихо. Без глаз и ушей, без костра, в котором гудит голос каждого. Они отошли ко второму костру — небольшому, где угли едва тлели. Сюда принесли шампуры, начали обжаривать мясо, Ромкой заготовленное заранее. Разговор был не нужен — в этом молчании уже было больше, чем в шуточках у общего костра. И всё же, после долгой паузы, Антон решился: — Кать... — произнёс он, глядя на огонь. — Я давно хотел спросить. Зачем ты так резко изменилась после той субботы?.. После того, как я на тебя наорал. Это было так внезапно... как щелчок. Будто... другая ты. Катя чуть передёрнулась от слов Антона. Он сказал это без упрёка, без язвительности, просто... как факт. Но, может быть, именно эта прямота и задела глубже всего. — С чего ты это взяла? — повторил Антон, чуть тише. В голосе не было агрессии. Только... усталость. Не наигранная — та самая, от которой тяжелеют плечи и сжимается горло. Катя усмехнулась, но уже не так дерзко, как обычно. Её голос стал мягче, в нём дрогнула неуверенность: — Просто… знаешь, ты был первым, кто сказал мне это вслух. Не шепотом. Не за спиной. Не как шутку. Прямо в лицо. И не из злобы, а... как будто ты действительно пытался понять. Даже если злился. Антон слушал, не перебивая. Шампур в руке медленно поворачивался, мясо потрескивало, раздавая аромат по округе. — Я не менялась ради тебя, — продолжила Катя. — По крайней мере, не только ради тебя. Ты просто попал в момент. Когда всё уже трещало по швам. Я устала притворяться. Притворяться сильной. Притворяться, что мне на всех плевать. Притворяться, что у меня нет слабостей. А у меня — есть. И плевать я ни на кого не умею. Я просто боюсь. Она посмотрела на Антона — взгляд впервые был не колючим, не оценивающим. А открытым. Настоящим. Беспомощным, как у ребёнка, который боится темноты, но не говорит об этом вслух, чтобы не посчитали слабым. — Я боюсь, что если я снова стану собой, настоящей… меня опять предадут. Опять выставят дурой. Опять выбросят. — Катя отвела взгляд, добавила тихо: — Как Полина тогда. Антон молчал. Потом, неспешно, сказал: — Ты не обязана быть сильной всё время, Кать. Особенно перед теми, кто просто хочет тебя понять. Она усмехнулась сквозь чуть влажные глаза: — Понимание не всегда спасает. Иногда — больнее, чем обида. Потому что вдруг становится стыдно... за то, что ты всё это время притворялась. Он положил ладонь рядом, не дотрагиваясь, просто чтобы она видела: он рядом. Не как судья. Не как обвинитель. Просто как друг. — Мы все немного притворяемся. Весь класс — маскарад. Только кто-то играет свою, кто-то в чужую, кто-то — в героя. Я вот… — Антон усмехнулся, — …вроде бы добрый парень, но в душе иногда так злюсь, что самому страшно. Просто не показываю. Катя повернулась к нему. — Ну что, тогда... может, начнём с нуля? Антон кивнул. — Ага. Только без «белобрысика», а? — Ни за что, — рассмеялась она, чуть уткнувшись в колени. — Ты теперь мой личный белобрысик. Слишком поздно сдавать обратно. Они оба засмеялись. Нервно, немного глупо, но от этого как раз и по-настоящему. Костёр потрескивал, а между ними впервые — не было тумана недомолвок. Антон продолжал терпеливо держать шампуры, то и дело переворачивая мясо, чтобы оно прожарилось равномерно. Руки у него уже начали слегка подрагивать от усталости, пальцы будто застыли в одном положении. Но он не сдавался — всё-таки хотел, чтобы получилось вкусно. Для всех. И для неё тоже. Над костром гулял дымок, тихо потрескивали угли, а между ними повисла странная, чуть плотная тишина. И в ней, будто на грани надлома, Антон выдохнул: — Кать… А ты когда-нибудь... ну, влюблялась? Он не смотрел на неё — взгляд был прикован к огню, к мясу, к вечному кручению шампуров, которое вдруг стало символом его внутреннего беспокойства. Катя вздохнула. Не по-театральному, а тихо, по-настоящему. Та самая старая интонация — с тем легким раздражением, будто он поймал её на мысли: — Говори уже, белобрысик, что надо? Антон, чуть сбившись с мысли, покачал головой, но всё же повторил: — Ну… любила ли ты кого-то? Его слова, сказанные просто и буднично, отозвались в ней эхом. Воспоминание, пронзившее словно дрожь: как в пятом классе она запнулась, расплакалась и получила в ответ равнодушное «Ты мне не нравишься». Всё это пронеслось в голове за секунду. Катя отвела взгляд и сдержанно ответила: — Нет. Не любила никогда. Антон кивнул, будто ожидая такого ответа. И всё равно внутри что-то кольнуло. Он тихо сказал: — Понятно… Отношения — это сложно. Хотя… у Ромки с Полиной, кажется, что-то выходит. — Я бы не радовалась за них, — цокнула Катя. — С чего это вдруг? — удивился он. — Просто. — Катя перевела взгляд в сторону, чтобы не смотреть ему в глаза. — Я кое-что знаю. Но тебе не скажу. Так что не выпрашивай. Антон уже собирался было задать следующий вопрос, но Катя опередила его: — А ты, белобрысик… влюблялся? Он задержал дыхание. Подумал. Пожал плечами: — Нет. Наверное, тоже нет. Кого любить? Всё время то переезды, то… другие заботы. Думал, может, с тобой у нас как-то… ну, по-дружески всё, а потом… Он начал сбиваться, в привычной для себя манере запутываясь в собственных фразах. Но Катя толкнула его плечом, почти по-приятельски, но с теплом: — Да говори уже, господи. Не сожру я тебя. Горилла не снесёт тебе мозги, — усмехнулась она, мягко указывая на их старую перепалку. И на свою маску. Антон усмехнулся в ответ, но быстро скривился: — Блин… я сбился. Не помню, о чём хотел. И тут, будто спасение, он резко переключился кричя: — Ромка! Ты мангал-то вообще взял? Или мы как дикари на палках до утра? Ромка вышел из своей группы, где обсуждали какую-то шутку, и, не особо понимая, зачем его позвали, протянул: — Так я взял. Он у моей сумки стоял, я собрал его, пока вы в свою бутылку играли. Видишь, вон, уже сложенный. — Так ты его поставил? — удивился Антон, поднимаясь. — Ага, — гордо кивнул Ромка. — Пока костёр горел, я отошёл и всё сделал. Ты, кстати, зачем мой шашлык трогаешь? — Да это я, — ответил Антон. — На пробу. Не удержался. Да и переживал — Ха! Не воняй. Тохич, я же всегда всё заранее готовлю! Антон рассмеялся и вернулся к мангалу. Но взгляд всё ещё скользнул к Кате. А Ромка вернулся к Полине и другим продолжая что то обсуждать Антон, разогнув спину, выдохнул. Руки устали держать шампуры, костёр полыхал уже не жарко, но ровно. Он передал часть шампуров Кате, аккуратно, чтобы не уронить, и сказал с легкой улыбкой: — Подержишь? Я быстро — мангал подтащу. — Давай уже, профессор белобрысик, — фыркнула Катя. — Подержу я твой шашлык. Он кивнул и ушёл, растворившись между палатками и дымком от другого костра, а Катя осталась — с шампурами в руках и с собой. Словно кто-то внутри включил невидимый проектор — перед глазами мелькнула тень, старая, как гвоздь в сердечном ящике. Старая Катя. Та самая. Гопница, с прищуром и перекошенной ухмылкой, как будто вылезла из зеркала. — Смотри, как удобно устроилась, — сказала она. — С шашлыком, у костра. Забыла, зачем сюда пришли, да? Катя вздрогнула. На секунду показалось, что всё вокруг стихло. Даже угли затихли. — Мы должны напомнить. Мы — не для фальши. Мы не про эти игры. Нам разбили сердце. Мы тоже сломаем чьё-то. Катя зажмурилась. И, как будто отгоняя муху, прошептала: — Сгинь, нечисть. В этот момент шаги, лёгкие и быстрые, вернули её в реальность. Антон — с маленькой складной лопаткой и оживлённым лицом. — У Юли выпросил, — сказал он, — Ромка, как обычно, половину не взял. Ща угли сдвину, и можно жарить по-человечески. Катя кивнула. Словно ничего не было. — Не устала? — спросил Антон, перекидывая горячие угли в мангал. Катя чуть задержала дыхание, потом ответила: — Нет. Просто задумалась. — Прям как я, — усмехнулся Антон. — Заткнись, а то без достоинства останешься, — фыркнула Катя. Они оба чуть усмехнулись. Тишина между ними повисла, но не тяготила — просто ждала. — Ты так и не договорил, — сказала она. — Что ты там мямлил тогда. Я не поняла. Антон сел рядом, вытирая руки от пепла. Посмотрел на огонь, потом на неё. — Уже не важно. Сам не знаю, чего хотел сказать. Просто... тревожно. Внутри как будто всё клокочет, будто чувствую — что-то не так. Но не могу понять, что. Катя посмотрела на него внимательно. Потом вздохнула и сказала: — Помнишь, я обещала тебе подарок за тот брелок? — Думал, ты его уже вручила, — пожал плечами Антон. — Шоколадка была, вроде бы. — Это был не он, — сказала она. — Настоящий подарок — сейчас. Он замер. Смущённо, по-детски. — Что за подарок? Она молчала пару секунд, а потом, заметив, куда устремился его взгляд, сощурилась: — Куда уставился, извращенец? — А? — Антон отдёрнул взгляд, заметив зайчика и клубнику на её футболке. — Да я... это... просто эмблема яркая... Катя качнула головой и усмехнулась, а огонь между ними потрескивал — как будто слышал всё, но хранил тайну. Антон с Катей уселись плотнее, ближе друг к другу, чуть уставшие, но спокойные. Мангальный жар трещал у их ног, тлея ровно, не отвлекая от мыслей. Ночь опускалась на лагерь, как тонкое тёплое покрывало. Лес словно затаился, слушая. — Так... — начал Антон, неловко почесав затылок, — что за подарок, Кать? Я всё-таки не понял. Катя опустила взгляд. Пальцы дрожали слегка, но она их сжала. Тараканы в голове колотились об стенки черепа, крича: «Ты чего, дура? Опять подставишься!» Но она устала быть стеной. Устала быть ролью. Она хотела стать собой, впервые — не громкой, не грубой, не закрытой. Просто Катей. — Закрой глаза, — выдохнула она. Антон моргнул. — А ты точно не... — Просто... закрой, — перебила она, чуть мягче. Он послушно прикрыл глаза. Вдохнул. Сердце било тревожный ритм: “Не будь дураком. Это же Катя. Ну и что? Это же Катя.” Катя посмотрела на него. В этот момент она была без масок. Ни гопницы. Ни отличницы. Ни злой девчонки с каблуками. Просто девочка, боящаяся, что если откроется — её снова сломают. Но перед ней сидел не тот, кто сломает. Он не бежал от неё. Не кричал. Не смеялся. И не требовал. Она наклонилась. Медленно, будто преодолевая шторм внутри. Обхватила его за шею. Почувствовала, как Антон чуть вздрогнул, но не отпрянул. И в следующее мгновение их губы встретились. Это был не всплеск киношной страсти. Это было робкое прикосновение двух несовершенных. Порыв. Глупый. Настоящий. Антон в первый момент растерялся, но потом подался вперёд — ответил. Неловко. По-детски. С замиранием сердца. Как будто всё внутри кричало «Так нельзя!» и одновременно «А вдруг?» Воздуха не хватало. Голову кружило не от поцелуя, а от ужаса того, что это на самом деле происходит. Что Катя — та самая Катя — сейчас рядом. Не бьёт, не язвит, не убегает. А целует. Когда они отстранились, она выдохнула резко. Рука поправила волосы машинально, будто маскировалась обратно. — Вот, — сказала она чуть сипло. — Вот мой подарок. Антон смотрел на неё, будто не веря. — Ты... ты серьёзно? Катя кивнула, взгляд в сторону. — Не спрашивай, зачем. И не спрашивай почему Он хотел что-то сказать, но не смог. Просто опустил взгляд. И через паузу — с лёгкой улыбкой: — Лучше любой шоколадки, если честно. Катя чуть дернулась, но потом... усмехнулась. Первая, по-настоящему живая улыбка за всё время, с момента начала школы. Тёплая, почти семейная идиллия у второго костра, мерцание углей, лёгкое прикосновение пальцев, недавний поцелуй, тишина леса… Всё это в одно мгновение разбила глухая трескотня — одно из поленьев с громким стуком соскользнуло с мангала. Антон и Катя вздрогнули одновременно, как мыши под окрик. И увидели его. Ромка. Он стоял чуть поодаль, с закушенной губой, прищуром и непроницаемым выражением лица. В глазах у Антона и Кати промелькнул один и тот же ужас: он видел. Он. Видел. Поцелуй. — Ромка, — начал было Антон, вскакивая, — ты... ты не подумай... Это не то, что ты... Катя схватила Антона за ворот рубашки и, шипя, прошептала в ухо: — Если он расскажет — закопаю живьём. Но Ромка не слушал. Он уже стремительно шёл к мангалу. Глаза его не светились ревностью, обидой или даже подозрением. Они... горели трагедией. — Вы… вы... вы чего творите вообще?! — процедил он, вглядываясь в шампуры. — Шашлык! Вы забыли про шашлык, мать вашу лесную! Катя и Антон переглянулись. Не то чтобы разочарованные — скорее в смятении. — Ещё раз подойдёте — без него останетесь, поняли? Ушли отсюда Палатка там. Свободна. Идите. Вон отсюда. Уйдите с моих глаз, предатели вкуса! — Прости, Ром... — попытался было Антон. — Молчи, Тоха. Ты меня разочаровал. — Ответил Рома Оставалось только уйти. И они ушли. В одну из палаток, не говоря ни слова. Не из стыда — а скорее из осознания, что вот теперь точно что-то началось. Катя молчала. Она села, поджав ноги. Антон устроился напротив. Тканевые стены палатки давили чуть больше, чем ожидалось. Тишина между ними висела мягко, тревожно. Они говорили потом. Потихоньку. Без шуток, без ехидства. Просто — как друзья. Словно нужно было удержаться за остатки нормальности. Хотя внутри у Кати всё ломалось. «Кто я? Где я? Я настоящая или притворяюсь?» — этот водоворот мыслей не давал покоя. Катя вздохнула и, поймав взгляд Антона, вдруг резко сказала: — Антон... Я... (он чуть удивлённо поднял бровь) — Мне нужно тебе кое-что сказать. Серьёзное. Очень серьёзное. И воздух будто застыл.