Часть 5

      Дождь казался Леви бесконечным в те дни. Даже здесь, на кладбище, он не прекращался, превращая землю в липкую грязь, которая намертво приставала к подошвам его новых, неудобных ботинок. Священник бубнил заученные слова где-то на фоне, но мальчишка не слышал ни слова. Он смотрел на простой деревянный гроб, опускавшийся в яму, и чувствовал лишь пустоту, которую уже несколько месяцев заполнял лишь тихий кашель матери, доносившийся из-за стены.       Все его детство было построено на хрупком мифе о справедливости, мол, если слушаешься старших, то все непременно будет хорошо. Какой же грандиозный обман!       Он всегда убирал игрушки на свои места, съедал завтрак до последней крошки и не грубил старшим, выполнял все правила, будто от этого зависела его жизнь. И в каком-то смысле это действительно было так, просто правила оказались иными. Вселенная не требовала чистых рук и сложенных в кучу кубиков. Ее единственным, незыблемым законом было равнодушие. Она могла отнять все, не моргнув космическим глазом. Не за проступок и не за дерзость, просто могла.       Самое главное он понял здесь и сейчас, под ледяным душем небес, глядя, как земля принимает его последнюю опору. Можно быть идеальным ребенком, и все равно это не застрахует тебя от того, что вся жизнь может разрушиться в один момент.       Он вытер ладонью мокрое лицо, не понимая, слезы это или дождь.       Внезапно над ним нависла тень, перекрывая тусклый дневной свет, он обернулся и поднял голову. Кенни стоял позади него с усталым выражением лица.       — Поехали, малец, — проворчал мужчина, — Стоять здесь бесполезно. Мертвых уже не вернешь.       Аккерман резко развернулся и пошел, больше не удостоив племянника ни взглядом, ни словом. Леви, после секундной паузы, поплелся следом, как привязанный.       Дорога до дома Кушель на окраине промелькнула как сплошное серое пятно. Машина остановилась, и Кенни, что-то бурча себе под нос, скрылся за дверью. Ребенок застыл на пороге, будто перед невидимой стеной. Воздух изнутри, пропитанный запахом лекарств, казался ему ядовитым. Вместо того чтобы сделать шаг внутрь, он развернулся и рванул прочь. Он бежал, не разбирая дороги, по тропинке к единственному месту, которое еще хранило следы тепла в его воспоминаниях.       Дождь прекратился. Леви рухнул на мокрую землю у самого обрыва, обхватил колени и уткнулся в них лицом. Здесь, в полном одиночестве, когда не на кого было больше злиться и не от кого ждать спасения, лед внутри него, наконец, треснул. Тело сотрясли беззвучные, судорожные рыдания, вырывавшиеся из самой глубины, где уже не было слов, только первобытный вопль утраты.       Кенни не спешил его искать.       — Надоест мерзнуть, сам припрется, — бросил он в воздух, открывая бутылку дорогого виски.       Но к позднему вечеру, когда племянник так и не появился, он с раздражением выругался, накинул плащ и вышел на улицу, оставив подчиненных присматривать за домом сестры.       Мужчина шел, слегка пошатываясь, его сознание затуманил алкоголь, но внутренний компас безошибочно вел его вперед. Он нашел его там же, где и предполагал. Мальчик сидел, сгорбившись, и смотрел на водную гладь, отражающую тучи. Он даже не пошевелился, когда Кенни встал рядом.       — Ну, кончил свой спектакль? — фыркнул он, поправляя шляпу, — Или собрался здесь тоже кости сложить? Вставай! Не заставляй меня поднимать тебя.       Леви не ответил, но его плечи чуть заметнее сжались. Кенни вдруг с ужасающей ясностью, на мгновение протрезвев, осознал вес собственной низости. Слова сорвались с языка прежде, чем он успел их обдумать. Перед ним был не соперник, а ребенок, только что потерявший мать. Его племянник.       Он тяжело вздохнул, мысленно проклиная себя.       — Ладно... — его голос потерял всю свою резкость, — Хватит уже. Замерзнешь совсем, — он наклонился, и взял племянника за плечо, помогая ему подняться, — Пойдем домой.       Домой, в новую реальность.       И Кенни знал, даже спустя двадцать лет, что найдет его здесь.       Ночной воздух был холодным и чистым. Леви вышел на террасу, плотно закрыв за собой дверь. Участок тонул в темноте, которую лишь местами прорезали мягкие круги света от вкопанных в газон фонариков. За низкой оградой, в тени придорожных деревьев, стояли мотоциклы, а рядом безмолвно курили трое мужчин, ожидая своего босса.       Он уже ждал его, прислонившись к перилам и закуривая сигарету. Оранжевый огонек зажигалки на мгновение осветил его грубые, иссеченные морщинами черты.       — А ты неплохо устроился, — хрипло проговорил мужчина, выпуская струйку дыма в ночь. Его взгляд скользнул по чистой террасе, дорогой уличной мебели, по подстриженному газону участка, — Самому не противно от такой идиллии?       — Говори, зачем приперся, Кенни, и убирайся к черту.       — Прямолинеен, как всегда, — усмехнулся старший Аккерман, обнажая зубы, — Суть в том, что у меня для тебя дело.       — Нет.       — О, как резко, даже не выслушаешь?       — Я завязал, с тобой и со всем этим дерьмом, что ты за собой тащишь.       Кенни медленно, с наслаждением затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул, освещая на мгновение его холодные, пустые глаза. Где-то далеко в лесу прокричала сова.       — А я-то думал, что семейные узы для тебя чего-то да значат. Тем более, после всего, что я для тебя сделал. Или ты уже забыл, кому обязан тем, что не сгнил в детском доме, как падаль? Кто тебя, сопляка, отмыл и в люди вывел?       «В люди?»       Да, он его вытащил. Вытащил из одной ямы прямиком затащил в другую, где он узнал, как снимать дубликаты с чужих ключей и где бить, чтобы не оставить синяков. «В люди» означало умение выжимать долги из дрожащих ладоней и не моргать, когда «клиент» начинал хрипеть под ударами. Кенни не брезговал ничем: ни рэкетом лавочек, ни поставкой дешевых девочек с окраин, ни заказными разборками, после которых в канавах находили изуродованные тела. Он «отмыл» его от детского дома, чтобы замарать куда более въедливой грязью, от которой не отмыться и за три жизни.       Леви сделал едва заметное движение подбородком, и в темноте блеснули зубы.       — Тч. Ты ничего для меня не сделал, — резко перебил он, — Ты выполнял последнюю волю матери, и то спустя рукава. Я выжил не благодаря тебе, а вопреки, считай, что мы в расчете.       — Вот как значит, Кенни усмехнулся, но в глазах не было веселья, — А за тех, кто не выжил, мы тоже в расчете? За тех, кому твоя честная жизнь оказалась дороже старой верности? «Начать все с чистого листа»… Так вы это себе придумали?       — Не смей о них говорить! Ты сам отправил их туда, зная, чем это кончится.       — Я отправлял на работу, — парировал Аккерман, — А они решили, что могут просто уйти. В нашем мире за предательство платят самую высокую цену. Ты это знаешь лучше всех, так что не рассказывай мне сказки о том, кто кому что должен. Долги списываются только кровью.       — Нет смысла продолжать это. Разговор окончен, Кенни. Убирайся, пока я еще помню, что ты брат моей матери.       Он сделал последнюю, глубокую затяжку, так что сигарета дотлела до фильтра, и бросил окурок в гравий, за террасой.       — Как знаешь. Играть в честного труженика — твое право. Посмотрим, как долго у тебя это получится.       Он равнодушно повернулся к племяннику спиной и направился прочь, его силуэт медленно растворялся в темноте участка. Но, пройдя несколько шагов, он внезапно остановился, будто его дернули за невидимую нитку. Его голова слегка склонилась, словно он прислушивался к тишине.       — Если передумаешь… Ты знаешь, где меня найти, — бросил Кенни через плечо, и, не дожидаясь ответа, он тронулся с места, оставив после себя лишь запах табака и тяжелое, невысказанное предупреждение.

___________________

      Свет на террасе был приглушенным, но его хватало, чтобы различить очертания мужских фигур. Петра стояла у панорамного окна на втором этаже, вцепившись пальцами в тяжелый бархат шторы. За ее спиной мягко горел старый торшер с кремовым абажуром, отбрасывая ее растянутую тень на стену, но сама она оставалась в тени, невидимая снаружи.       Этот мужчина, Кенни… Он был похож на гангстера из тех старых черно-белых фильмов, которых отец иногда смотрел по выходным, когда она была еще ребенком. Гангстер? Да, пожалуй. Или бандит, или ростовщик, или что-то еще похуже. Назойливая мысль билась в сознании, как пойманная в кулак муха: что связывает ее строгого, педантичного босса с таким типом?       Она слышала приглушенные голоса с террасы, но не могла разобрать слов. Только низкий, ровный тон Леви и периодический, хриплый смех Кенни, от которого по спине пробегал невольный холодок, а пальцы сильнее сжимали штору.       Рал задержала дыхание, когда высокий мужчина резко развернулся и скрылся в темноте сада. Через мгновение, со стороны дороги, донесся сдержанный рев мотоциклов, быстро удаляющийся и растворяющийся в ночной тишине.       В доме внизу щелкнула дверь. Тяжелые шаги прошли по паркету гостиной, а затем начали подниматься по лестнице.       Она отступила от окна, ее босые ноги не издали ни звука на мягком ковре. Ей не хотелось, чтобы Леви застал ее здесь, подсматривающей, но отступить толком было некуда.       Его черный силуэт появился наверху. Аккерман остановился на последней ступени, и его взгляд, острый, как у хищника в темноте, мгновенно метнулся к ее тени у окна. Он не удивился, словно знал, что она там, еще не поднявшись.       — Все в порядке? — она сделала шаг из тени навстречу, позволив слабому свету торшера коснуться своего лица, — Ты выглядел напряженным…       — С Кенни всегда стоит быть наготове, — Леви чуть заметно кивнул, глядя куда-то в сторону окна. Она попала точно в цель, и он не стал это отрицать, — Он как ржавый капкан, притворяется безобидным хламом, пока не защелкнется на кости.       — Этот мужчина, он... Твой друг?       — Дядя, — ответил он, — Брат моей матери. Наше общение закончилось много лет назад, не думал, что он снова объявится, — Взгляд серых глаз скользнул по ее лицу вниз и остановился на руках, которыми она все еще обнимала себя за плечи, будто замерзла, — Испугалась?       Рал покачала головой.       — Нет, — выдохнула она, — То есть, не испугалась его или чего-то такого. Просто… Это было неожиданно, — она попыталась снова улыбнуться, но мышцы щек предательски дернулись, и улыбка рассыпалась, — Уже поздно, мне пора возвращаться. Я вызову такси, — она встретилась с ним взглядом, и в ее янтарных глазах мелькнуло что-то теплое, несмотря на всю усталость, — Спасибо тебе за этот вечер. Было по-настоящему здорово.       Оставаться здесь сейчас, после такого вторжения, когда воздух все еще казался заряженным чужим присутствием, было неловко. Леви явно не планировал этого. Он пригласил ее прокатиться, не зная, что вечер закончится визитом родственника из прошлого и что она окажется в его доме, став невольным свидетелем… Чего? Семейной разборки? Деловых переговоров? Чем бы это ни было, это не входило в план. Ее присутствие здесь было простой случайностью, накладкой.       Ей нужно было дать ему пространство, сейчас, пока это еще можно было сделать без лишних слов.       Она потянулась в карман за телефоном. Яркий свет экрана ослепил ее, заставив на секунду зажмуриться. Голубоватое сияние выхватило из темноты напряженные черты ее лица.       — В этот час, такси будет ехать минимум пятьдесят минут, — проговорил сероглазый, — Если вообще повезет, и кто-то согласится выехать за город.       — Я подожду.       Леви молча смотрел на ее тщетные попытки найти в приложении доступную машину. Она раз за разом тыкала в экран, и когда на дисплее высветилось «Ближайший автомобиль: 52 мин», а внизу мелким шрифтом мигала предварительная стоимость, от которой могло свести скулы, сумма, превышающая ее дневной заработок, ее плечи безнадежно поникли.       «Прекрасно. Просто замечательно!» — раздраженно подумала Петра, прикусывая щеку изнутри. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, готовясь подтвердить заказ, когда его голос раздался совсем близко.       — Останься.       Рал замерла, ее палец так и завис в миллиметре от экрана, будто тот внезапно стал раскаленным.       — Что? — спросила она, подняв голову на его голос.       — Останься, — решительно повторил он, — Здесь есть свободная комната. Там все чисто, — он замолчал на секунду и сразу же продолжил, — Утром я поеду в кофейню и отвезу тебя домой.       — Леви, я, — она выдохнула, поднимая подбородок, — Мне неловко. Врываться к тебе вот так…       — Глупости, — резко ответил он, — Комната свободна, никто ею не пользуется. Решай.       Он не стал давить, не стал уговаривать, просто стоял и ждал, предоставляя ей пространство.       Петра опустила взгляд на экран телефона, где все еще горели цифры «52 мин» и сумма, которая казалась теперь не просто дорогой, а абсурдной. Она представила эту поездку, холодное сиденье чужой машины, напряженную спину незнакомого водителя и свой собственный, взволнованный голос, говорящий адрес.       А потом ее взгляд поднялся на него. И в этот миг она поняла, что ее решение уже давно принято. Не рассудком, а чем-то более глубинным. Страх перед одинокой поездкой, неловкость, все это было лишь фоном, за которым пряталась простая правда: она не хочет уезжать.       Ей хотелось не просто остаться под одной крышей.       Ей хотелось остаться рядом.       Она подняла палец и нажала кнопку блокировки. Синеватый отблеск экрана погас, смывая с ее лица холодный свет. Она сдалась.       — Хорошо, — произнесла она, и губы ее дрогнули в слабой улыбке, — Я остаюсь. Спасибо за гостеприимство.       Он кивнул, словно и не ожидал другого ответа.       — Иди за мной.

___________________

      Они миновали несколько закрытых дверей, пока он не остановился у последней.       Свет от коридора осветил пространство, выхватывая из полумрака минималистичные формы. На кровати лежало темно-серое покрывало, на прикроватной тумбочке расположились лампа с черным абажуром и книга с потертым названием на корешке. Ни фотографий, ни безделушек, ничего, что говорило бы о человеке, который здесь спит. Лишь над кроватью висела черно-белая графика.       Петра замерла на пороге, чувствуя себя вторженцем в запретную зону. Леви же, будто не замечая ее смущения, подошел к комоду и бесшумно выдвинул ящик. Внутри лежали аккуратные стопки одежды. Он быстро достал белую футболку и черные шорты, протянул ей.       — Держи.       — Спасибо, — поблагодарила она, следуя за ним.       Мужчина вышел в коридор и толкнул дверь по правую руку от его комнаты, пропуская рыжеволосую вперед.       Эта комната была совершенно иной.       Теплый воздух ударил ей в лицо. Здесь пахло сухими травами из маленьких льняных мешочков и едва уловимым пудровым шлейфом духов, который давно впитался в ткань штор и обивку мебели.       Лунный свет, пробиваясь сквозь занавески с мелким цветочным узором, выхватывал из темноты резное изголовье кровати из светлого дерева, заправленной лоскутным покрывалом. На полке у стены стояли книги в потертых переплетах, а рядом с ними замерли несколько керамических фигурок: птица с отбитым кончиком крыла, олененок с слишком большими глазами, танцующая балерина, а рядом с ними детские поделки и дешевые безделушки.       Здесь был абсолютный покой.       — Ванная в конце коридора слева, — он коротко кивнул в сторону двери, — Если захочешь принять душ, в шкафу на верней полке есть чистые полотенца. Мыло и шампунь в душевой.       — Да, — она кашлянула, прочистив горло, — Наверное, так и сделаю.       — Располагайся, — он задержался на пороге на секунду, его взгляд скользнул по ее лицу, и, развернувшись, он вышел, прикрыв за собой дверь.       Словно лунатик, Петра сделала несколько шагов и опустилась на край кровати, и пружины мягко скрипнули под ее весом. Некоторое время она просто неподвижно сидела, глядя на лунную дорожку, что лежала на полу, выхватывая из мрака узор на старом паркете, а затем, поддавшись внезапной слабости, накопившейся за бесконечный день, позволила себе рухнуть назад.       Она прижала свернутую одежду к груди, закрыв глаза. Грубая хлопковая ткань его футболки была прохладной, но быстро впитывала тепло ее кожи. И запах… Резкий, чистый аромат стирального порошка, без отдушек был чертовски успокаивающим.       Взгляд янтарных глаз с интересом метнулся к двери.       Что он делал прямо сейчас? Там, за стеной. Стоял он ли у окна или уже лег в свою идеально заправленную постель, уставившись в свой собственный белоснежный потолок? Думал ли он о ней? О том поцелуе?       Она потянулась к выключателю у двери. Щелчок и комната залилась резким, желтоватым светом люстры под потолком. Тени спрятались в углах, и комната предстала перед ней во всех деталях, уже не таинственной, а просто старой и немного печальной.       Рал скинула рюкзак с курткой на маленький пуфик у туалетного столика, подхватила с собой его футболку и шорты и направилась в ванную.       Стянув с себя одежду, она зашла в душевую. Вода хлынула горячими струями по коже, заставив вздрогнуть. Она прислонилась лбом к стене, позволив потокам смывать с себя дорожную пыль, пот и запах дыма. Пар заполнил кабину, превратив пространство в слепое небытие. Казалось, что в этом коконе из шума и жара, можно было, наконец, перестать думать, но мысли накатывали сами.       Что, если это была просто случайность? Миг слабости? Для человека, который держал всю свою жизнь под контролем, такой срыв должен был наверняка казаться неприемлемым. Может, он уже жалеет?       Она провела руками по лицу, смывая с ресниц остатки туши и что-то солоноватое, что смешалось с водой. Глубокий, сдавленный вдох. Выдох, от которого дрогнули плечи.       «Я целовалась с Леви…»       Мысль обжигала сильнее воды.       Не с холодным и хмурым владельцем кофейни, которым все так привыкли его видеть, а с человеком, в чьем доме она сейчас находилась, в чьем душе мылась и чью одежду скоро наденет.       «И теперь остаюсь здесь на ночь…»       Внезапно сквозь шум воды до нее донесся резкий, отчетливый стук в дверь. Сердце бешено заколотилось, мгновенно возвращая ее в реальность запертой ванной комнаты.       — Петра?       Женщина резко выключила воду, и в наступившей тишине ее собственное дыхание показалось оглушительно громким.       — Д-да? — выдавила она.       — Фен на кровати, можешь не искать.       — Хорошо, спасибо!       Через несколько минут, вытертая насухо, Петра стояла посреди ванной, закутанная в его одежду. Футболка висела мешком, шорты болтались на бедрах. В этом наряде она казалась себе не взрослой женщиной, а подростком, стащившим одежду у взрослых.       Она собрала свою одежду в комок и, прижимая его к груди, вернулась в спальню.       Фен нашелся там же, где и сказал Леви. Теплый воздух обдувал кожу головы, прядь за прядью высушивая рыжие волосы, пока она сидела на краю кровати и смотрела на фарфоровую статуэтку. Птица с расправленными крыльями, застывшая в вечном полете, который никогда не начнется.       Ее взгляд упал на полку пониже. Стоящие в ряд неказистые глиняные фигурки, явно детские поделки: неуклюжий олень с отломанным рогом, кривая ваза, раскрашенная неровными мазками. Эрвин как-то обмолвился, что Леви осиротел еще будучи ребенком...       Комната его матери.       Он поселил ее здесь, в самом сердце своего самого прошлого. Ее губы сами дрогнули в слабой, почти неуловимой улыбке. Она присмотрелась к кривому оленю. Такое мог слепить только совсем маленький, неловкий ребенок. Тот самый ребенок, который потом вырастет в человека с руками, умеющими починить неисправную кофемашину или вести мотоцикл на безумной скорости.       Петра смотрела на кривые фигурки, и сердце сжалось от щемящей, горькой нежности.       Она сберегла.       Каждую неуклюжую поделку, каждый корявый рисунок, который приносил ей маленький сын. Она ставила их на эту полку, вероятно, хвалила его, целовала в макушку. И после ее ухода Леви оставил все на своих местах. Может быть, потому что не мог прикоснуться. Может быть, потому что это была последняя нить, связывавшая его с тем временем.       Когда волосы наконец высохли, шум прекратился. Петра выключила свет в комнате, оставляя детские поделки тонуть во мраке. Прежде чем выйти, она на секунду задержала взгляд на том самом олененке.       «Спасибо», — беззвучно прошептала она женщине, чье присутствие витало в каждом предмете.       Спасибо за него. За то, что он вообще есть.       Ноги сами понесли ее вниз, по лестнице, поскрипывающей под ее легкой поступью.       Кухня оказалась просторным помещением в стиле лофт с высокими потолками. Основной свет был выключен. Пространство освещалось холодной синевой экрана ноутбука и тонкой полосой яркой LED-подсветки под навесными шкафами, выхватывавшей из темноты столешницу из черного матового камня и фигуру мужчины, пальцы которого быстро перемещались по тачпаду.       Леви, уже успевший переодеться в домашнюю одежду, сидел за островом, слегка сгорбившись над экраном. Рядом расположился чайник и две белые керамические чашки, от которых поднимался легкий пар.       Босые ноги Петры коснулись плитки с едва уловимым подогревом, одна из тех незаметных роскошей, которые он встроил в свой безупречный быт. Она подошла и села на высокий стул с другой стороны острова, не напротив, а под углом, чтобы видеть и его, и часть экрана. На мониторе были не яркие картинки или соц.сети, а строгие столбцы цифр, диаграммы и несколько открытых вкладок браузера с аналитикой рынка кофе.       — Что ты делаешь?       — Проверяю отчет бухгалтерии, — ответил он, не глядя, — В этом месяце была хорошая посещаемость, прибыль выросла на несколько процентов.       — Вот как, — Петра наклонила голову набок, оценивая его слова, и ее губы вдруг расплылись в улыбке, — Значит ли это, что мы можем рассчитывать на внеплановую премию, мистер Аккерман? — произнесла она, с озорным огоньком в глазах, приподняв бровь.       — Возможно, — хмыкнул он, улавливая ее настроение.       Мужчина бессознательно потянулся к своей чашке, но его рука на секунду замерла в воздухе, когда она засмеялась. Короткий смешок облегчения от того, что он не отшатнулся от ее дурацкой шутки.       — Часто приходиться работать так поздно? — спросила она, сделав глоток чая. Напиток был крепким, без сахара.       — В основном. Лучше, чем смотреть в потолок, пытаясь уснуть, — брюнет оторвался от экрана и потянулся за своей чашкой, — А ты? Почему не пошла спать?       — У меня в голове сейчас полный беспорядок, — она пожала плечами, — Мысли... крутятся.       — О чем?       — Обо всем. О сегодняшнем вечере, об озере, — она сделала паузу, подбирая слова, — О том человеке, твоем дяде.       Аккерман провел пальцем по тачпаду, завершая действие, а затем отодвинул ноутбук в сторону.       — Ты слышала, о чем мы говорили?       — Нет. Только голоса. Вы очень холодно общались. Даже для родственников, которые в ссоре.       — У Кенни нет семьи, только имущество и люди, которые ему должны. Я перестал быть и тем, и другим. Его это раздражает, — он говорил об этом так спокойно, что у Петры по спине пробежали мурашки.       — И это нормально для вас? Такие отношения?       — Для нас это единственно возможный вариант. Пары детских воспоминаний не хватит, чтобы перекрыть то, что происходило в то время.       Петра кивнула, глотая чай, который вдруг показался ей горче. В ее голове всплыл образ комнаты наверху. Кривые, бережно сохраненные, глиняные фигурки. Его дядя был частью того детства. Неужели он был настолько чужеродным элементом в его прошлом, что от него не осталось ничего, кроме горечи?       — У вас... было что-то хорошее? Когда ты был маленьким? — рискнула вдруг спросить Рал.       — Бывало, — он на секунду задумался, закидывая руку на спинку стула, — Он приезжал к матери, когда она болела, помогал по хозяйству. Тогда мог и велосипед починить, и костер научить разводить... Там, у озера. Мы с матерью ходили туда за травами. Она брала его с собой, чтобы Кенни таскал корзины. Он ворчал, но шел. А потом, когда заканчивали сборы, мог показать, как правильно бросать на воде плоские камни, чтобы они отскакивали, — Он сделал глоток чая, будто смывая вкус воспоминания, и взгляд снова стал острым, — Но это было давно и теперь это не имеет значения.       — Имеет, — возразила Петра, — Иначе ты не повел бы меня сегодня именно туда, на тот самый обрыв. Это место для тебя что-то да значит.       «Как и твой дядя» — мелькнуло у нее в голове, но говорить об этом вслух она не стала.       Он медленно перевел на нее взгляд. В полумраке зрачки его были расширены, от чего глаза казались бездонными. Что-то вроде краткого замешательства мелькнуло в них, смягчив линию бровей.       — Возможно, — произнес он, делая глоток, — Должно же у вечера быть какое-то хорошее начало, прежде чем все пойдет наперекосяк.       — Озеро было прекрасным началом, — произнесла она, с лучезарной улыбкой на лице, — И пирог... Пирог был идеальным.       — Значит, не все сегодня пошло прахом.       Тяжесть в воздухе рассеялась, уступив место легкой домашней усталости. Им вдруг стало странно, необъяснимо спокойно. Петра наблюдала, как он сидит в полумраке кухни, освещенный лишь полоской света. Он выглядел... Не таким неприступным. Просто человеком, усталым мужчиной после сложного дня. Его черная футболка обтягивала мощный торс, подчеркивая ширину плеч и рельеф мышц предплечий, лежавших на столешнице.       В этой обыденности в ее груди зародилось странное, новое чувство. Не острый жар страсти или трепет, а что-то глубокое и умиротворяющее. Тихое тепло, расходящееся от самого сердца. Она играла с рукавом его футболки, надетой на себя, и ее пальцы наткнулись на небольшое потертое пятнышко у шва. Она провела по нему подушечкой большого пальца, глядя на сидящего впереди мужчину, чуть склонив голову к плечу.       — Мне с тобой так спокойно, — слова вырвались тихо, но четко. Петра не планировала их говорить, они пришли сами собой и вырвались наружу, как правда, которой уже не было смысла скрывать.       Она почувствовала, как жаркий румянец вспыхнул на ее щеках. Она поспешно отхлебнула чаю и закашлялась.       — Прости, это... — забормотала она, чувствуя, как горит все лицо.       — Не извиняйся, — перебил он, — Мне тоже.       Она облизнула внезапно пересохшие губы. Сердце застучало где-то в горле, отдаваясь в висках глухими ударами. Она смотрела на его губы, сжатые в привычную тонкую линию, и вспоминала, как они размягчались под ее прикосновением.       — Леви.       — Что?       — На озере... Тот поцелуй...       — Что с ним?       — Он был... Это было... — Она снова запнулась, чувствуя себя дурочкой. Как можно описать то, что снесло все мысли? Иногда тишина между двумя людьми становится важнее всех слов, потому что в ней живет то, для чего слов еще не придумали, но сейчас… — Я просто не понимаю. Что это было?       Он не отвечал. Долго. Так долго, что Петра уже готова была провалиться сквозь землю от стыда.       — Это было не по плану, — сказал он наконец, — Я не рассчитывал, что все выйдет именно так, — взгляд серых глаз столкнулся с ее янтарными, — Но теперь жалею лишь о том, что не решился на это гораздо раньше.       Жалею. Не о поцелуе, а о том, что медлил. Он сожалел о промедлении, о времени, потерянном в молчании. Значит, эти взгляды украдкой, неловкие прикосновения, эта раздражающая внимательность к деталям ее работы и это тепло в его редких, скупых улыбках… Все это было лишь началом?       — Вот как... — прошептала она, и это было все, на что хватило духа. Слова казались слишком хлипкими, чтобы выдержать вес его признания. Она опустила взгляд на свои руки, сжатые на коленях, — И что это значит для нас теперь? — спросила она, заставляя слова преодолеть комок в горле, — Для работы, для... всего?       Леви медленно провел ладонью по лицу, и этот жест усталости был для него необычайно откровенным.       — Значит, что нужно расставить точки над i, — сказал он, — На работе все остается как было. Никаких поблажек, никаких особых взглядов. Дисциплина останется дисциплиной. Там по-прежнему начальник и подчиненная. Все остальное - наше личное дело, и оно никого не касается.       — Значит, будем скрывать? — она запнулась, подбирая не слишком пугающее слово, — Наши отношения?       — Мы не будем афишировать, — поправил он, — Это не одно и то же. У нас будет своя территория, отдельная от кофейни, — он отхлебнул чаю, его взгляд стал пристальным, вдумчивым, — Сегодня, на том обрыве, я сознательно перешел черту, и у меня нет намерения отступать назад.       Петра обхватила чашку ладонями, чувствуя ее тепло. Да, она понимала. Это было страшно и совершенно не тем, о чем мечтают в юношеских фантазиях. Это было взрослое, взвешенное решение. Под его пристальным взглядом она почувствовала, как слова обретают физический вес и ответственность, которая возлагается на обоих. Ее плечи непроизвольно сжались под этой ношей, и тепло чашки вдруг перестало доставать до внутреннего холода. В ее собственной жизни царил хаос, который она боялась ему показать. Мысль о сообщениях, о всепроникающем страхе, снова накрыла ее холодной волной. Леви предлагал порядок, а что могла предложить она? Панику? Проблемы?       Петра закусила губу.       — Леви, — начала она, и ее голос предательски дрогнул. Она сжала ладони под столом, — Есть кое-что, что тебе следует знать.       — Говори.       — Кто-то... Преследует меня, — выпалила она, — Мне присылают анонимные сообщения. Я чувствую, что за мной следят...       Аккерман слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря. Голос женщины был ровным, будто она зачитывала скучный отчет о вышедшем из строя оборудовании, а не историю собственного, медленного погребения заживо, словно, чем меньше эмоций, тем менее реальным это все казалось.       — Как долго?       — Несколько месяцев.       Ее взгляд был прикован к темному узору на столешнице, будто там, в переплетении прожилок камня, можно было найти ответы или просто спрятаться. Смотреть в его сторону сейчас было все равно что подставить лицо под удар. Она боялась увидеть в его глазах раздражение от этой женской истерики, от груза чужих проблем, которые она принесла.       И сквозь этот гул в ушах она услышала медленный, глубокий выдох и подняла глаза.       — И ты ничего не сказала.       — А что я могла сказать? «Извините, мистер Аккерман, у меня тут сталкер, можно я не буду закрывать кофейню?» — она пыталась пошутить, но голос предательски дрогнул.       — Ты знаешь, кто это может быть?       — Нет. Я никогда не видела его в лицо. Только… Ощущение. И эти сообщения, они приходят с разных номеров. Я их блокирую, но появляются новые.       — Показывала кому-нибудь? Полиции?       — Полиции, да, — она горько усмехнулась, — Рекомендовали сменить номер и поставить камеры. Будто я сама не догадалась.       — Значит, у него есть каналы, — заключил он, — Твой номер он уже знает. Адрес пробьет за пару часов, если захочет, нужно лишь знать, кому платить.       Его холодный анализ был одновременно пугающим и обнадеживающим. Он встал перед ней, заслоняя собой свет ленты, Рал запрокинула голову, встречаясь с его взглядом.       — Завтра утром, до открытия кофейни, — начал он, как диспетчер, объявляющий маршрут, — Поедем к тебе. Соберешь самое необходимое. Одежду, документы, то, без чего не сможешь обойтись.       — Предлагаешь мне уехать в другой город?       — Не так радикально. Останешься здесь на время, — продолжил он, как будто это было самым логичным следствием из всего сказанного, — Так будет безопаснее.       — Леви, я не могу... это слишком...       Она сказала это почти машинально, потому что так полагалось говорить из вежливости, но даже произнося эти слова, она понимала, что ее варианты были исчерпывающими. Поехать к отцу? В другой город, оставив работу и свой налаженный быт, превратив спокойную жизнь ее старика в кошмар из-за своих страхов? И друзья… У нее были приятели, коллеги, но не было такого человека, в чью дверь она могла бы постучаться среди ночи с чемоданом и историей про преследователя. Даже Нифа, самая близкая, жила в крохотной студии с младшей сестрой. Не было никого, кто мог бы, и, что важнее, был бы готов защитить ее. Никого, кроме этого угрюмого, закрытого мужчины, который сейчас смотрел на нее взглядом командира, принимающего решение на поле боя. Возможно, таким он был и во время службы.       — Можешь, — перебил он, — Потому что альтернатива это позволить этому ублюдку делать выбор за тебя. А последствия чужих выборов я видел слишком часто. Тот, который ты совершила, пытаясь справиться одна, привел тебя сюда. Был ли этот путь верным или нет, покажет только время, но сейчас у тебя есть новый выбор, — в его глазах горела та же решимость, что и тогда, когда он смотрел на Кенни, — И он только твой.       Она молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слезы, которые она сдерживала все это время, не столько от страха, сколько от этого внезапного, оглушительного облегчения, наконец прорвались. Они потекли по ее щекам горячими, тихими струйками, и она, сжавшись от стыда, быстро смахнула их ладонью.       Леви наблюдал за ней, не двигаясь. Что-то дрогнуло в его взгляде, когда он медленно, почти с нерешительностью, протянул руку. Его большой палец, шершавый и теплый, осторожно провел под ее глазом, сметая остатки влаги.       — Эй, хватит плакать, — сказал он, и его голос потерял стальную твердость, став почти шершавым от тишины, — Пока я здесь, никто тебя не тронет.       Рал кивнула, глотая соленый комок в горле, и ее рука, будто движимая собственной волей, потянулась к его. Ее дрожащие пальцы нашли его ладонь, прижались к его тыльной стороне. Она сидела, опустив голову, чувствуя, как ее мир, который еще час назад раскалывался на осколки, теперь медленно и тяжело собирается вокруг точки соприкосновения их рук. Ее губы пересохли, она непроизвольно облизнула их.       Петра не видела, как изменилось его лицо, но почувствовала. Его дыхание на мгновение замерло, и она медленно подняла на него заплаканные глаза. Она чувствовала, как бешено стучит ее сердце, отдаваясь глухим гулом в ушах. Каждая клетка ее тела кричала, требовала прекратить это невыносимое напряжение.       Взгляд Леви был прикован к ее губам. Мышцы его скул напряглись, челюсть сжалась, выдавая невероятное внутреннее усилие. Он сделал едва заметное движение всем телом навстречу и замер в сантиметре от нее. Последний рубеж. Последний шанс отступить, отвернуться, разорвать эту невыносимо натянутую нить и вернуться в безопасные, понятные рамки начальника и подчиненной.       Она не отступила.       Леви медленно наклонился, он дал ей время увидеть каждую долю секунды этого приближения, почувствовать, как его тень накрывает ее, как тепло его тела становится осязаемым. Его свободная рука поднялась и осторожно, почти с благоговением, коснулась ее щеки, пальцы вплелись в рыжие волосы у ее виска.       Их первый поцелуй у озера был взрывом, вырвавшимся наружу. Этот был… медленным и осознанным погружением. Его губы были мягче и теплее, чем она помнила, но тверже в своем намерении. Петра вздохнула в его губы, звук, похожий на тихий стон облегчения, и ответила на поцелуй, отдаваясь ему полностью. Ее свободная рука поднялась, нащупала твердые мышцы его плеча, вцепилась в ткань футболки, притягивая его еще ближе, стирая и тот последний сантиметр.       Их лбы соприкоснулись. Дыхание спуталось, стало общим, теплым и влажным облаком в прохладном воздухе. Он не отпускал ее, его рука все так же лежала на ее щеке, большой палец продолжал совершать медленные и осторожные движения по ее коже.       Все было сказано и решено.