Envy/Зависть || Arima Kana.

«Люди друг к другу зависть питают; я же, напротив, только завидую звездам прекрасным.»

– Михаил Юрьевич Лермонтов.

☩_✷_☩

      У Аримы Каны и Курокавы Аканэ отношения — как тонкий лёд над тёмной водой: тронешь — и треснет. И в этом нет ничего удивительного.             Одногодки. Обе актрисы. Обе — слишком часто в одних и тех же кадрах, под одним и тем же светом софитов, где сравнение происходит быстрее, чем вдох.             Между ними давно легла ненависть — плотным, холодным пластом. Она пролегла, как шрам по нежной коже, и сколько ни делай вид, что всё затянулось, стоит задеть — и рана раскрывается вновь. Вне объектива они улыбаются сдержанно, но стоит остаться без камеры — и воздух между ними густеет, зубы оголяются в беззвучном оскале.             Кану разъедает зависть. Не вспышка — нет. Червь. Медленный, терпеливый, с её же чертами. Он ползает внутри, оставляя за собой влажный след сомнений, питается её тревогой, её страхом оказаться хуже, незаметнее, менее нужной. И чем ярче сияет Аканэ, тем сытнее становится этот червь превращаясь в полноценно змея.             Она сама виновата в своём незавидном положении.             Не Курокава. И даже не её мать.      

О н а.

      Слишком посредственная, слишком наивная. Когда-то ей казалось, что сцена — это игра. Весёлая, почти детская. Стоит лишь забыться в роли, вложить в неё всё своё актёрское сердце — и тебя обязательно заметят. Оценят. Полюбят.             Какая глупость.             И где она теперь?             Вшивый, завистливый айдол. Девчонка с рассыпающейся самооценкой, с острым языком и характером, который никто и никогда не назовёт милым.             А где Аканэ?             Одна из признанных актрис Японии.             Наверное, она заслужила всё. Яркие софиты сцены. Восторженные взгляды. Любовь публики и ведь даже Акву забрала.             А Кане достался лишь червь.             Тонкий, холодный, прожорливый — он медленно извивается где-то внутри, питается завистью и обидой, и однажды обязательно сомкнётся вокруг горла.             И тогда она задохнётся.             Не от чужих рук.             От собственной обессивной зависти.