Та сторона...

Сердце выпрыгивало из груди, ноги подкашивались, но адреналин гнал вперёд. Арина влетела в вагон электрички с таким ускорением, что портфель шлёпнулся о мокрый пол, а дверь с грохотом захлопнулась сразу за её спиной. — Фух… — выдохнул кто-то из пассажиров. Электричка дёрнулась и плавно тронулась, увозя от вокзала-чудовища, от ужасного оцепенения и от… Девочки? А она, вообще, была? Может, это был просто кошмар, наваждение? Арина, тяжело дыша, прислонилась к стеклянной перегородке. В салоне почти пусто и тихо. Немногочисленные пассажиры, в основном сонные и уставшие, уткнулись в телефоны или дремали, покачиваясь в такт стуку колёс. Никто из них на лихорадочное появление Арины особого внимания не обратил. Она села на свободное место у окна. За стеклом проплывали унылые огни ночных окраин, размазанные дождём в длинных светящихся «червяков». Колёса отбивали чёткий, почти гипнотический ритм: «тук-ты-тук, тук-ты-тук». Под этот стук её собственное сердце начало успокаиваться, замедляться, входить в резонанс с мерным ходом поезда. Тук… тук… тук… Слишком медленно. Монотонно и лениво. Будто кто-то ударяет по огромному барабану с интервалом раз в десять секунд. Арина положила ладонь себе на грудь, потом нащупала пульс на шее. Да, именно так. Неспешное, тяжёлое, почти замедленное биение. Ни страха, ни паники — только странное, отрешённое спокойствие, накатывавшее волнами вместе с этой неестественной заторможенностью. «Просто устала. Выдохлась. Нервы», — убеждала она себя, глядя на своё бледное отражение в тёмном окне. Тут же, в отражении, прямо за её спиной, в проходе, появилась тень. Неясный силуэт, промелькнувший и растаявший, лишь стоило ей повернуть голову. В проходе никого не было, только пассажир на дальней лавке клевал носом. Арина снова уставилась в окно. В чёрном стекле, помимо её лица, отражался весь вагон: спинки сидений, потолок с жёлтыми светильниками, противоположное окно. И снова — движение. Чьи-то ноги в ярких, кислотных штанах прошлись по проходу. Не спеша, словно крадучись. Она замерла, не дыша, впиваясь взглядом в отражение. Силуэт замер, в конце вагона, у двери. Неясный, расплывчатый, но узнаваемый. Толстовка ядовитых цветов. На голове — уродливо-гротескный контур маски дракона. Сердце пропустило один удар. Сделало один, тягучий и глухой. Арина медленно, очень медленно повернула голову, костяшки пальцев побелели, схватившись за портфель. Там никого нет… Стылая дрожь пробежала по её спине. Она рванула обратно к отражению в окне… Чтобы увидеть снова тот же силуэт? Теперь её кошмар находился на несколько шагов ближе, повернув голову-маску в её сторону. Казалось, из-под маски на неё смотрят. Это было не здесь. Не в реальном вагоне. Это было там в зеркальном мире за стеклом, в мире отражений… Логика кричала о галлюцинации, об игре света, тени и усталости. Но древний, животный ужас сковал тело ледяными тисками. Арина не могла пошевелиться и не могла оторвать взгляда от стекла. Сердце заныло тупой, тяжёлой болью, будто его сжимала чья-то рука. Силуэт в отражении сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Он шёл по вагону, которого не было, не обращая внимания на спящих пассажиров-отражения. Цель была одна. Нужно бежать… Кричать… Что-то делать… Но тело, апатично не слушаясь, существовало в своём, замедленном ритме, под стук колёс и ленивые удары сердца. Мысли текли густой патокой. «Это не настоящее. Это в голове. Это от усталости. Надо добраться до тётки. Всё наладится. Просто перестань смотреть». Она с судорожным усилием воли опустила голову, уставившись в грязный пол вагона. Посидела так, может, минуту. Может, пять. Считая удары своего непослушного сердца. Раз. Два. Три. Поезд заскрежетал на стрелке. Арина подняла глаза. Напротив, в другом ряду сидений, спал мужчина в рабочей спецовке. В тёмном стекле над его головой, как на экране, она вновь увидела это. Оно теперь сидело рядом со спящим мужчиной, склонив свою драконью голову к его уху, будто что-то шепча. Мужчина-отражение не шевелился. Арина закрыла глаза. «Нет, нет, нет». Когда снова рискнула их открыть, силуэта в отражении уже не было. Отражались её испуганное лицо и спящий мужчина. От внезапного острого облегчения, хотелось рассмеяться. Это была галлюцинация. Точно. Она подняла взгляд выше, где на полке для багажа, лежали чужие сумки. Замерла. На глянцевой пластиковой поверхности полки, будто в тусклом зеркале, отражался проход. По проходу, плавно и бесшумно, к ней приближалась фигура в пёстрой толстовке. Маска дракона болталась теперь прямо за её спиной, в двух шагах. Арина резко обернулась. Пусто. Она снова посмотрела на отражение в полке. Там ничего не отражается. Вообще… Дыхание перехватило. Она чувствовала это. Чувствовала взгляд на себе, холодный и безразличный. Взгляд был здесь. Не в отражении, а словно присутствовал, в вагоне. Невидимый, но ощутимый, как сгусток холода в тёплом воздухе, как паузы тишины меж ударами колёс. Её сердце почти замерло. Пауза меж двумя ударами растянулась в вечность. В ушах звенело… Она больше не могла этого выносить. Арина вскочила, схватив портфель. Пошатываясь, побрела к выходу в тамбур. Надо идти к людям. В другой вагон. К проводнику. Каждый шаг давался с трудом, ноги стали «ватными». Наконец, она толкнула тяжёлую дверь и вывалилась в холодный, грохочущий тамбур. Электричка мчалась сквозь тёмные поля. В стёклах тамбура отражалась одна она — испуганная, растрёпанная. Больше ничего. Но отражение её собственной руки, судорожно сжимающей портфель, показалось ей чужим. А на плече её отражения лежала чужая ладонь, рукав — фиолетово-зелёная толстовка. Арина закричала, но горло не издало ни единого звука. А медленное, ленивое сердце вообще остановилось. На миг. На два. Потом оно снова сжалось в груди, сделав один тяжелейший, мучительный удар. И ещё один. Она упёрлась лбом в ледяное стекло двери, чувствуя, как холод проникает в мозг, прогоняя ужас. «Держись, — приказала она себе. — Скоро Обнинск. Скоро всё кончится». Так она и стояла, не решаясь двинуться с места, слушая, как сердце отбивает странный, какой-то чужой ритм. Ледяное стекло двери жгло лоб, но этот холод был единственной нитью, связывающей её с реальностью. Стук колёс превратился в монотонный гул, а её сердце… оно билось раз в сто лет?.. Тяжёлый, глухой удар, где-то в бездне. Она почувствовала его. Присутствие. Невидимое, но давящее, как перепад давления перед грозой. Оно было прямо за спиной. Не видя его в отражении, не слыша шагов, она точно знала — он здесь. В этом тамбуре. Дышит ей в затылок. …Зажмурилась, готовая к прикосновению, к удару, к чему угодно. И тогда позади раздался голос. Тихий, безмятежный, почти детский, с мягкой проворкованной жалостью: — Эх, простишь ли?.. Жаль-то как. Голос был обволакивающий, сладкий, будто сироп. И от этой сладости несказанно жуткий. Прежде чем Арина успела среагировать, что-то холодное и острое ткнулось ей в спину, чуть ниже лопаток. Не больно. Как укол анестезии у стоматолога ледяная волна, мгновенно разливающаяся по всему телу… Мышцы тут же обмякли. Ноги подкосились, перестав слушаться. Вес тела грузно пришёлся на дверь. Порванное сознание пыталось зацепиться за реальность: за скрип металла, за вибрацию пола, за отсвет одинокого фонаря, проплывавшего за окном. Слишком поздно. Мир накренился, поплыл, съехал в темноту. Звуки стали отдалёнными, словно звучащими за слоями ваты, будто голову Арины обернули толстым одеялом. Последнее, что она успела почувствовать, чьи-то руки, подхватившие её под мышки, прежде чем она рухнула на пол. Руки не грубые, скорее… деловитые. И снова тот же тихий, почти ласковый вздох у самого уха: — Всё. Спи. Тьма поглотила её без остатка.

***

Падение — ключевой момент трансформации.

***

Тьма — это не отсутствие света. Плотная, вязкая, как смола, заливающая легкие и сознание, тьма. Арина существовала лишь как клубок сжатого ужаса, запертого в неподвижном теле. А потом — толчок. Жестокий, выворачивающий наизнанку рывок, будто душу отрывали от плоти, с корнем. С этим рывком появилось зрение. Странно отстранённое, будто смотришь через линзу камеры, установленной у тебя же на затылке. Она увидела своё тело. Тело падало вперёд, головою вниз, вялое и безвольное, будто тряпичная кукла. Руки беспомощно повисли, голова откинулась, открывая бледную шею. Она увидела, что тело её ударяется обо что-то, не об пол тамбура — между полом и ним возникла невидимая преграда. Барьер, как будто сотворённый из самой сути реальности, плотный и упругий. Удар был страшен, бесшумен, жёсток и жесток. Она не слышала хруста, но чувствовала смешное английское слово «крак», каждой клеточкой своего отделённого сознания чудовищное напряжение, сопротивление материи, которое никак не могло длиться вечно. И не длилось… Словно лопнула огромная мыльная плёнка, которую растягивали до предела. Реальность сдалась с тихим, упоротым вздохом — «хлюп». Её тело проломило Е́ё. Словно тонкий лёд на луже. Так же, как лёд. Эта плёнка реальности треснула и засверкала звёздочками вокруг пролома… Серость. Не цвет, а его полное отсутствие. Бесконечное монохромное море мелкой, сухой пыли, похожей на пепел или прах бесчисленных умерших миров… Её тело… точнее, уже просто груда плоти, лишённая воли, летела в эту серость. Падение было тихим и стремительным. Она — наблюдатель — летела рядом, видя, как её физическая оболочка переворачивается в пустоте, как развеваются её русые волосы, сливаясь со всепоглощающей серостью вокруг… Ни ветра, ни звука, только жуткая, давящая тишина падения в бездну. Падение это не ускорялось и не замедлялось. Оно было постоянным и вечным… Законом тяготения в мире, где нет ни верха, ни низа? Арина наблюдала, как её собственные пальцы судорожно сжались в последней запоздалой попытке схватиться за что-то. Коричневый портфель, верный спутник, отделился и исчез в серой мгле, растворившись без следа… Не было страха. Не было боли. Только всепоглощающее, леденящее ощущение того, что всё кончено. Пройдена точка невозврата. Правила прежнего мира перестали действовать. Остался только бесконечный полёт сквозь Прах — вечный, холодный и безразличный. Последняя мысль, промелькнувшая в её отделённом сознании, прежде чем оно тоже начало растворяться в серости.

«Я же умерла?»

Бесконечность падения стала её единственной реальностью. Сознание, растёртое в прах, почти угасло, приняв серую вечность как данность. Но в глубине этого распылённого «я» вдруг шевельнулось что-то острое и колючее! Животный, слепой, невыносимо мощный порыв — наружу! Спазм всего её существа, яростный протест против небытия!

НЕТ!!!

Её воля, собравшись в тугой, раскалённый шар, рванула вверх: Слой-за-слоем, сквозь безвременной пепел. Похоже, это было попыткой всплыть из бассейна, наполненного бетоном. Каждый сантиметр давался нечеловеческими усилиями, сжимал и дробил… кости души. И тогда жадный прах ответил. Он вовсе не хотел отпускать свою добычу. Прах… сжался вокруг неё, превратившись из пыли в монолитную стену из абразива… Ощущение, будто живьём сдирают кожу. Со свистом, с треском рвущихся тканей.

Боль…

Настоящая, физическая, огненная боль ворвалась в её парализованное сознание, сжигая остатки оцепенения! Она почувствовала, как миллионы острых частиц скребут обнажённые нервы, пытаясь содрать с неё всё: личность, память, надежды — все эти слои, до самого нутра. Она закричала. Но крик застрял… в горле?.. Вытесняемый давящей тяжестью праха… И вдруг — сопротивление исчезло. Словно пробку вырвало из бутылки. …Её вышвырнуло. Мир перевернулся с неистовой скоростью. Серое месиво сменилось промозглой тьмой, рвущимся в лёгкие холодным воздухом и стремительным полётом над мокрым асфальтом!.. Её швырнули. Жёсткий, краткий полёт закончился ударом о землю, отозвавшимся во всём теле оглушительной волной боли. Она кубарем покатилась по шершавому асфальту, обдирая и без того содранную кожу о камни и стёкла… Замерла, лёжа на спине, беспомощно раскинув руки… Над ней горел один-единственный уличный фонарь. Жёлтый, невыносимо пронзительно-яркий, после вечной серости. Он был солнцем этого крошечного, заброшенного мира. Его свет резал глаза, заставляя жмуриться, одновременно, являясь единственной точкой опоры в опрокинувшейся вселенной. Лёгкие с судорожным хрипом вдохнули воздух, пахнущий дождём и гниющими листьями… Каждая клетка тела горела, ныла, кричала о нанесённом ущербе. Рубашка с кофтой превратились в лохмотья, местами содранная кожа под ними была кроваво-красной, воспалённой, будто обработанной крупным наждаком. …Она лежит под фонарём, на какой-то тёмной, заброшенной дороге. Смотрит в мутное, затянутое тучами небо, не в силах пошевелиться. А в ушах… ещё слышен тот тихий, проворкованный голос, приправленный теперь новым, саркастичным оттенком: «А чего ты ожидала?..» Жёлтый свет фонаря резал глаза, являясь единственной точкой отсчёта. Арина лежала на спине не в силах пошевелиться. Дышала. Каждый вдох был похож на стон — рваный, хриплый, отдававшийся огненной болью в груди и в ободранной коже… Сознание медленно, с трудом, как ржавый механизм, начало цепляться за детали. Холодный, шершавый асфальт под спиной. Влажный воздух, пахнущий прелыми листьями и озоном. И этот свет. Немигающий, яркий, гипнотический… Она моргнула, пытаясь очистить взгляд от пелены боли. Свет стоял на месте. Неподвижный. Как прибитый. Но вдруг… он дрогнул. …Спустился. Совсем чуть-чуть, плавно, будто шарик на ниточке опустили ниже. Арина замерла, прекратив дышать. Сердце, только начавшее адаптироваться, успокаиваться, зашкалило с новой дикой силой, гулко стуча в ушах. «Не надо, — промелькнула мысль. — Не надо, не надо, не надо…» Свет снова спустился. Теперь он был не где-то в небе, а прямо над ней, метров на пять выше её. Освещал так, будто наводил луч именно на неё, выделяя из окружающей тьмы. Инстинкт, древний и неумолимый, заставил пошевелиться. Скрипя каждым мускулом, с ощущениями, что воспалённая кожа трескается и кровоточит, она начала поворачиваться на бок. Это было мучительно медленно, словно тело залили бетоном. Плечо, потом бок, таз… Она упала на бок, свернувшись калачиком в позу эмбриона, пытаясь закрыться от этого немигающего, пристального взгляда свыше. Дыхание прерывистое, судорожное. Она ловила воздух ртом, котрого не хватало. Грудь болезненно вздымалась. Каждый вдох отдавался огнём в рёбрах. Свет снова опустился. Теперь он был прямо над ней, может, метрах в трёх. Ослепляюще яркий, он отбрасывал её чёткую, чёрную тень на асфальт — тень сжавшегося в комок существа… Из горла вырвался хриплый шёпот, будто слипшийся от сухости и боли: — Какого… чёрта… Свет не издавал ни звука… Просто висел. Яркий, жёлтый, круглый и абсолютно бесчеловечный. Арина приоткрыла рот… Слова полились сами, тихие, оборванные, матерные. Не из злости, а от абсолютного, всепоглощающего ужаса, от невозможности осознать происходящее… Это был последний бастион её рациональности, обрушившийся под натиском чистого, нефильтрованного безумия. Хлёсткие, уродливые слова, которые она редко произносила, вылетали наружу, как заклинание, как молитва отчаяния. — Что ты такое, бл… Отстань… Отъеб… Свет сделал последнее движение. Он спустился к ней. Плавно, неумолимо, как маятник судьбы. Висел прямо пред её лицом, в полуметре. За фонарным стеклом не было ни лампы, ни нити накаливания. Там была лишь слепящая, бездонная яркость… что пристально смотрела на неё… Это был глаз. Одинокий, безразличный, всевидящий глаз… Арина перестала материться. Дыхание замерло. Невозможность отвести взгляд от светящегося диска?.. Зрачки её сузились, стали с булавочные головки, но она не могла закрыть глаза. Была парализована, пригвоздена этим взором. …На выдохе, который был жутко схож с предсмертным, она прохрипела то, что оставалось на дне её опустошённого сознания, единственную правду этого момента: — Ох… ре… не… ть… Мир сузился… до нереальной яркости света… И тогда раздался звук. Низкий, вибрирующий, исходящий из самой сердцевины света. Свет перед её лицом, дрогнул. Металлический обод фонаря вытянулся, истончился. С горящим шаром на конце, он всё больше напоминал чудовищную, механическую шею длинношеего динозавра… сделанную из тёмного, потрескавшегося металла и слепящей энергии. Сама круглая «голова-фонарь» наклонилась, «глядя» на Арину сверху вниз. Стекло… распустилось по швам, как лепестки жуткого цветка, обнажая клубящуюся, ослепительную сердцевину. Из этого ядра, из глубины света вытянулись щупальца — на этот раз не светящиеся, а чёрные, жилистые, похожие на сплетённые провода под высоким напряжением. Они извивались в такт низкому гудению. Тихое воркование просочилось прямо в сознание девушки. — С-с-с-покойно… н-н-не д-д-ёргайся… Длинная металлическая шея с фонарём-головой изогнулась, и один из чёрных усиков плавно потянулся к её лицу. Арина, застывшая в параличе, чувствовала, как холодный кончик щупальца мягко касается её лба… Её подняли. Тело, разбитое и беспомощное, оторвалось от асфальта, повинуясь невидимому притяжению. Она повисла в воздухе, как марионетка. Ноги мягко коснулись земли, но не удержали вес. Удерживало на месте силовое поле, исходящее от чудовищного фонаря. Инстинкт самосохранения заставил дёрнуться. Руки судорожно рванулись вперёд, пытаясь оттолкнуть кошмар. Пальцы, на мгновение, сомкнулись вокруг холодной, пульсирующей «шеи». Арина вскрикнула. Это было ощущение живого, пульсирующего потока энергии безумия?.. Через ладони в неё ворвался вихрь чужих образов. Она тут же разжала пальцы, но было поздно. Холодная энергия уже текла по её венам. Фонарь-динозавр медленно покачал своей «головой» перед ней. Его чёрные щупальца нежно обвили её руки, плечи, шею — оставляя на коже ледяные, пылающие следы. Воркование стало настойчивее, ласковее… невыносимо отвратительнее. Ноги, ведомые неизвестной силой, скользили по мокрому асфальту. Ослепляющий свет фонаря-шеи освещал лишь пару метров вокруг, за пределами этого круга сгущалась непроглядная, зловещая тьма. Казалось, они шли вечность, двигаясь через ничто. И вдруг, Арина упёрлась. Тело, всё ещё не вполне ей принадлежащее, сделало резкое, судорожное движение, пытаясь остановиться. Щупальца на её руках лишь слегка напряглись, но не стали тащить её сильней. — Стой… — её голос прозвучал хрипло, неестественно-громко в звенящей тишине. — Постой. Длинная металлическая шея с фонарём-головой плавно изогнулась, развернув слепящий «взгляд» к ней. Низкий гул на мгновение стих. — Где мы? — выдохнула она, и в её голосе была не только жуть, но и измождённая, тупая растерянность. — Что это за место? Последовала пауза. Тишину нарушало лишь едва слышное шипение энергии, исходящей от монстра. Проворкованный голос прозвучал в её сознании с прежней спокойной, почти ленивой интонацией, как если бы её вопрос был до абсурда неуместен. — Я-я-я на м-м-месте. Всегда тут. Арина замерла, медленно соображая. Мозг, затуманенный болью и страхом, с трудом цеплялся за смысл сказанного. — Что значит «на месте»? А я? Откуда я тут взялась? Откуда я… упала? Ещё одна пауза, на этот раз чуть длиннее. В ней чувствовалось тупое, отстранённое недоумение. — Т-т-ты упала с-с-верху. Я не з-з-з-наю, откуда. Ты просто… появилась. В м-м-моём свете. Он говорил об этом так, будто она спросила о происхождении листа, упавшего с дерева. Это спокойное принятие её падения, эта абсолютная, вселенская незаинтересованность, пугали больше, чем любая ярость и ненависть. Арина потерянно огляделась, но вокруг, кроме тьмы, ничего не было. Ни намёка на знакомые ориентиры. Она была в ловушке абсолютного одиночества, с этим существом, которое даже не понимало смысла её вопросов. И тут фонарь-монстр, всё так же мерно покачиваясь, задал свой вопрос. Его воркование стало чуть более витиеватым, почти заискивающим… От этого, в тысячу раз более жутким. — А т-т-т-тебе… н-н-не хочется забрать м-мой свет? Он такой я-яркий. Такой т-тёплый. М-м-можно попробовать. Предложение повисло в воздухе… Звучало абсурдно, словно предложение съесть луну или выпить океан. Но, за этими словами, чувствовалась какая-то древняя, тёмная уловка. Испуг, ужас и удивление, на миллисекунду опередили парализующий страх. Ответ сорвался с её губ резко, отрывисто, на грани истерики: — Нет! Конечно нет! Сразу же после этих слов её охватила ледяная дрожь. А что, если этот ответ его разозлит? Но монстр не разозлился. Он лишь тихо, почти разочарованно проворковал. — Жаль. Он мог быть т-т-воим. Длинная металлическая шея с фонарём-головой всё так же мерно покачивалась перед ней, освещая жутким жёлтым светом несколько метров унылого асфальта. Щупальца, обвивавшие её руки, пульсировали едва ощутимой энергией, ведя её в никуда. …Вдруг, гул прекратился. Свет погас. Не мигнул и не потух — исчез мгновенно и бесшумно, будто его вовсе не было. Абсолютная, густая, бархатная тьма обрушилась на Арину, ослепив её куда сильней, чем прежде ослеплял свет. Она ахнула. Замерла на месте, почувствовав, как щупальца ослабевают и медленно соскальзывают с её кожи, оставляя лёгкое ледяное жжение. Сначала ничего не было видно. Только чёрный мрак, давящий на глазницы. Она зажмурилась и снова открыла глаза. Постепенно мир начал проступать из ничего. Сперва это были лишь размытые силуэты, но через несколько секунд зрение адаптировалось. Она увидела. Над линией горизонта, плоской и безликой, поднималось солнце. Огромное, бледное, серое?.. Не слепящее и не дающее тепла — лишь разливающее по всему миру холодный, пепельный, монохромный свет. Это был свет с забытой фотографии, свет лунного дня в аду, где только котлов не хватало. Всё вокруг: бескрайние поля, ухабистая дорога под ногами, — было окрашено в оттенки серого: от цвета мрачного графита до оттенков грязного пепла. Небо — бледнее земли, однотонное, без намёка на облака или голубизну. Серый мир. Безжизненный, беззвучный, застывший. Арина стояла, забыв дышать, впитывая этот бескрайний, унылый пейзаж. Ужас сменился ошеломляющим, всепоглощающим ощущением тоски и потерянности. Это было хуже любой тьмы. Она услышала. Сначала был едва уловимый гул, вибрация в костях. Потом — отдалённый, но такой знакомый стук колёс. Ритмичный, неумолимый. Резко обернулась. Вдалеке, на едва видимом возвышении, медленно, словно призрачный кортеж, двигался поезд. Электричка. Такая же, как та, из которой её выбросило. Контуры поезда плыли в серой дымке, он был похож на карандашный набросок на серой бумаге. Он был ненастоящим! Окна, сквозь которые не пробивался ни один лучик света, были слепы и взирали мёртвыми глазницами. Электричка уехала, увозя с собой последние крохи прошлой жизни и надежды на спасение… Она не кричала и не звала на помощь. Просто смотрела, как призрачный поезд растворяется в серой пелене и чувствовала, как последнее тепло покидает душу… Осталась одна. В серости. Под безразличным взглядом серого солнца. Рядом раздалось шипение: — В-в-от. Теперь видишь. Так п-п-раввильнее. Вглядываясь в ту точку, где исчез призрак поезда, пыталась хоть как-то, что-то осознать… Серое солнце, висящее в блеклом небе, не давало ни тепла, ни утешения, лишь подчеркивало безжизненность этого места. Длинная шея фонаря-монстра плавно развернулась, указывая направление вглубь бескрайней серой равнины. — П-п-пора идти, — проговорил в её сознании тот же безмятежный голос, будто они перекурили, с минутку, а не наблюдали за лжеСоставом. Арина не двинулась с места. Вопрос, который жёг её изнутри, вырвался наружу, сорвавшись с губ хрипло и отчаянно: — Куда? Куда ты меня ведёшь? Металлическая шея качнулась, фонарь-голова повернулся к ней, но свет внутри не зажёгся. Он был просто тёмным шаром. — На ст-т-танцию, — последовал немедленный, простой ответ, лишённый всякой тайны. Он прозвучал так же обыденно, как если бы кто-то сказал «в булочную». Арина почувствовала, как в груди что-то ёкнуло. Слово «станция», озарило лучом надежды. — Станцию? — переспросила она. В голосе, впервые, звучал не только страх, но робкое ожидание чуда. — Какую станцию? Там есть люди? Поезда? Я смогу уехать? Монстр снова издал своё тихое, шипящее воркование. В нём слышалось лёгкое недоумение, будто её вопросы были напрочь нелепыми. — Ст-т-танция — это ст-т-танция. Там всегда ст-т-танция. Все туда идут. Иногда п-п-оезда п-приходят. Куда-то идти. Была причина двигаться вперёд. Не стоять столбом, при этом сходя с ума под жутким, серым солнцем. Она молча кивнула, больше себе, чем ему… — Не т-т-ты первая, — Фонарь не оборачивался, его длинная шея покачивалась в такт шагу. — Многие пр-р-риходят. По-разному. Он сделал паузу, словно перебирая в памяти картинки. — Большинство… гаснут. Прямо в моём свете. Иногда… бывает иначе. Арина насторожилась, инстинктивно чувствуя, что сейчас прозвучит что-то важное. — Иначе? — Иногда… они вылетают. Свет. Из их голов. — Его голос стал ещё более отстранённым, повествовательным. — И тогда они идут сами. Своей д-д-дорогой. Со своим светом. Он наконец развернул свою тёмную «голову» к ней, и в его безликом шаре ей почудилось нечто вроде одобрения. — Я р-р-рад, что ты не захотела мой. Самый яркий свет — самый лживый. С-с-самое страшное — не в темноте. Оно — в свете. Арина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Его слова противоречили всему, что она знала. Свет — это безопасность, это спасение. А тьма… — В смысле? — выдавила она. — Что в нём страшного? — Т-т-те, кто хочет света… кто забирает его в свою голову… — его воркование стало шепотом, полным мрачного предзнаменования, — они о-о-очень быстро… безумеют. Арина, сама не зная почему, механически поправила его, её разум цеплялся за формальности, чтобы не сойти с ума от сути услышанного: —Погружаются в безумие? Фонарь замер на месте. Казалось, он переваривает эту поправку. Длинная металлическая шея медленно склонилась, будто в раздумьях. …Раздался новый звук. Тихий, механический скрежет. Из того места, где основание фонарной шеи встречалось с невидимым телом, выдвинулись три тонких, сложенных, как у штатива, конечности. Они были такими же тёмными и покрытыми мелкими трещинами, как и всё существо фонаря. Он мягко опустился на свою «треногу», и его «голова» теперь находилась на одном уровне с её лицом. Это было одновременно и менее угрожающе, и в тысячи раз более жутко. Теперь он не парил в воздухе, а стоял. Был более… осязаем. — Да, — проговорил он, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, напоминающего уважение. — Погружаются. В безумие. Т-т-точнее. Он развернулся на своих тонких, скрипящих ногах и медленно, уже не как призрак, а как некое насекомое, зашагал по серому пеплу. — Идём, — проговорил он. Они шли. Серый пепел глухо шуршал под тонкими ногами её проводника и под её собственными ступнями. Пейзаж не менялся: бескрайняя равнина под блеклым куполом неба. Но вскоре Арина начала различать в этой однородной пустоте детали, от которых кровь стыла в жилах. Вдалеке, словно редкие, уродливые деревья, стояли высокие, тонкие конструкции, увенчанные тёмными, потухшими шарами. Безголовые фонари. Их металлические шеи были скрючены и покрыты налётом серой пыли, а вместо света они источали лишь тихое, тоскливое гудение, похожее на предсмертный хрип. Некоторые из них медленно, почти незаметно, раскачивались на месте. — Они… тоже как ты? — шёпотом спросила Арина, сжимая руки в кулаки. Её проводник, не поворачивая головы, тихо проворковал: — Они… п-п-потеряли свой свет. Или отдали. Чем дальше они продвигались, тем чаще стали попадаться другие фигуры. Статуи. Не из камня или бронзы, а будто вылепленные из того же серого пепла, что земля под ногами. Это были человеческие фигуры в самых разных позах: одни застыли в беге, другие — с лицами, искажёнными беззвучным криком, третьи — стояли, уставившись в пустоту. Их черты были размытыми, расплывчатыми, словно стерты самой серой бесконечностью, в которой здесь тонуло всё… Арина с ужасом заметила, что у некоторых из этих пепельных изваяний, вместо головы, из плеч рос маленький, тлеющий огонёк. Он был тусклым, болезненным, и казалось, вот-вот погаснет навсегда. — А это… что? — она с трудом оторвала взгляд от очередной статуи, женщины, которая, казалось, пыталась прикрыть лицо руками, но пепельные пальцы намертво срослись со щеками. Фонарь на мгновение остановился, его тёмный шар склонился в сторону изваяния. — Т-т-те, кто слишком хотел света. Забрали его в себя. Но свет… он не греет. Он выжигает. Пр-р-ревращает в пыль. Память. Она смотрела в спину своего проводника, точнее на тонкое тельце между ногами и головой, на его длинную, тёмную шею, впервые подумав, что, возможно, он — не самое страшное. — Идём, — повторил он, словно подгоняя её. — До ст-т-танции ещё идти и идти. Здесь задерживаться нельзя. Можно… остаться. Арина не спросила, что значит «остаться». Она и так всё поняла, глядя на пустые глазницы пепельной статуи, мимо которой они проходили.

***

Они шли так долго, что Арина перестала что-либо понимать. Поле статуй и безголовых фонарей осталось позади, сменившись пустынным плоским ландшафтом. И вот, наконец, на горизонте, в месте, ничем не отличающемся от всего остального, возникла станция. Они близко подошли к навесам под которыми… Две низкие платформы из спрессованного пепла, а между ними покорёженные пути… сразу же оборванные с обеих сторон. Её проводник подвел её к краю платформы и остановился. Его тонкие ноги мягко вжались в пепел. Длинная шея изогнулась. Тёмный шар «головы» оказался прямо перед её лицом. — В-в-вот и всё, — прозвучало в её сознании, и в ворковании послышались незнакомые нотки — нечто вроде удовлетворения. — С-с-спасибо за разговор. Обычно они… молчат. Или кр-р-ричат. С тобой было… ин-н-т-тересно… Арина молчала, ошеломлённая этой внезапной благодарностью. — Чт-т-тобы переродиться, — продолжил он, его голос вновь стал наставительным и безмятежным, — нужно сесть на скамью. Ждать свой поезд. Он пр-р-риедет. Когда-н-н-нибудь. Пр-р-риедет обязательно. Внутри… отпусти всё. Память. Боль. С-с-страх. Они горят топливом для печи, как всё тут. Чем их больше, тем д-д-дальше ты уедешь. В новое место. В новую ф-ф-форму. — Постой… — её голос прозвучал тихо, но твёрдо, заставив фонарь замереть. Она подняла на него широко раскрытые глаза. — Я… я не умерла. Тишина. Давление серого мира, казалось, усилилось. — Что? — проговорил фонарь. Простое, короткое слово, полное искреннего, неподдельного недоумения. — Я не умерла! — повторила она… голос её окреп, зазвенел отчаянием. — Меня… меня вытолкнули! Я была в электричке, а потом… эта, в маске… она воткнула мне что-то в спину, и я просто… провалилась! Сюда! Я не умерла, я просто… попала сюда! Она тыкала пальцем в грудь, чувствуя, как бешено бьётся её живое, настоящее сердце. Оно билось здесь, в этом мире мёртвых душ и погасших фонарей. Фонарь отклонился назад, его длинная шея выгнулась вопросительным знаком. — Нет, — выдохнула она, отступая шаг назад. — Нет, нет, нет! Фонарь-проводник издал растерянный, щелкающий звук, его шея вытянулась к ней. — С-с-стой… Но Арина уже развернулась и побежала. Она бежала по серой пыли платформы, не разбирая пути, прочь от этого монстра и его чудовищных откровений. Громкие шаги эхом отдавались в звенящей тишине… Она метнулась за угол низкого станционного здания и замерла, прислонившись к шершавой стене, тяжело дыша. Перед ней открылся вид на другую часть платформы… Она увидела их. Тени. Десятки, сотни полупрозрачных, размытых фигур, сидевших на скамьях или стоявших неподвижно у края платформы. Они не разговаривали, не двигались. Ждали… Их формы колебались, как марево, и сквозь них была видна серая каменная кладка. Вдруг, среди этого леденящего душу зрелища, в её сознании, ярко и чётко, вспыхнула простая, бытовая мысль: «Портфель. Я чуть не забыла свой портфель». Мысль была настолько нелепа, настолько неуместа в этом аду, что на секунду выбила из оцепенения. Она повертела головой, словно ища взглядом свою старую, коричневую кожаную сумку, которую потеряла ещё в падении. — Не могу без него… — прошептала сама себе, и в голосе её слышались следы подступающей истерики. Она забегала по небольшому пятачку, метаясь между стеной и углом, ведомая внезапным, паническим импульсом найти что-то знакомое, что-то из своей прошлой жизни. Её метания привлекли внимание. Одна из ближайших теней — фигура со сгорбленной спиной, в сером платочке, похожая на бабушку — медленно повернула в её сторону размытое лицо. Тихий, шелестящий, голос прозвучал прямо в уме Арины, беззвучно и холодно: — Дитя? Что ты ищешь? Что потеряла? Арина, обрадованная хоть каким-то признаком осознанного контакта, рванулась к тени. — Портфель! — голос её сорвался, дрожа от непонятной надежды. — Коричневый, кожаный, с ремнём! Вы не видели? Я не могу его оставить, вы не понимаете, мне без него нельзя! Она подбежала к фигуре очень близко, наступив на размытый контур её ног. В своём отчаянии она не заметила, как тень бабушки резко отпрянула, её форма заколебалась сильнее, стала ещё более прозрачной. — Ты!.. — прошелестел голос, и в нём впервые появилась не тоска, а нечто иное. Испуг. — Ты-ы… горячая! Арина замерла, не понимая. Тень отшатнулась ещё сильней, прижавшись к скамье. Безликие очертания исказились паникой. — Ты горишь! Отойди! Не подходи! Визг «теней», пронзительный и беззвучный, разрывал пространство. Арина металась на месте, ощущая, как от неё шарахаются эти полупрозрачные призраки, словно от качающегося в их пространстве маятника… из раскалённого железа. … На плечо её опустилась чья-то рука… Тяжёлая, как чугунная гиря, обёрнутая кожей перчатки. Хватка, словно тиски. Удар сотряс всё её тело, заставив кости затрещать. Инстинкт, заставил её взгляд подняться по этой руке, к тому, кому она принадлежала… Сначала она увидела голову. Металлическую, идеально овальную пластину без единой черты. Ни глаз, ни рта, ни намёка на нос. Только гладкая, непроницаемая поверхность с серединой гранью, отражавшая в себе искажённое, охваченное паникой, её собственное лицо. Потом её взгляд скользнул ниже, и увиденное… обрушилось на неё лавиной. Длинная, поношенная шинель, потёртая на плечах. Широкий кожаный пояс с массивной пряжкой. Фуражка с тульёй, на которой красовалась та самая, узнаваемая с первого взгляда, Красная звезда. Он держал её, рассматривая своим безликим «лицом» обращённым к ней. Давление его руки говорило само за себя: «никуда не денешься». И тут… что-то в Арине взорвалось. Весь накопившийся ужас — от маски дракона, от падения в серость, от фонаря-монстра, от визжащих теней — мгновенно переплавился в чистую, белоснежную ярость… Как всё это за-дра-ло!!! Задрали грёбаные чудища-монстры, задрал бесцветный ад!.. Задрало, что хватают, тащат, чего-то от неё хотят!.. — Отцепись!!! — заорала она. …И рванулась с такой силой, на какую только было способно её измученное тело… Не то чтобы вырваться было невозможно… К её собственному удивлению, железная хватка ослабла на мгновенье… не потому, что он не смог удержать, а от неожиданности… Плечо Арины, со свистом, выскользнуло из хватки перчатки!.. Она, не помня себя, бросилась прочь. …Сделала несколько шагов и обернулась… Он стоял на том же месте. Металлическая голова была склонена набок. Во всей монолитной, грозной позе читалось одно чистейшей воды, неподдельное чувство: изумление. Где-то так тупит кот, увидав в своей миске одинокий огурец… Этот безликй монстр, реально, удивился?..

***

Адреналин ещё кипел в крови, заставляя сердце колотиться где-то в горле… Арина бежала от станции. Ноги увязали в серой пыли, дыхание рвалось наружу свистящими рывками. И, сквозь весь этот ужас, настойчиво, как назойливая муха, в сознании билась одна мысль: «Портфель. Мой портфель». Чистый абсурд. Безумие на фоне безумия… В мире, где фонари ходят на ногах, а души, тлея, ждут поезда в никуда, её волновала потрёпанная сумка из кожзаменителя… Но мысль о портфеле была якорем. Единственной ниточкой, связывающей её с той, прежней, нормальной реальностью. Она остановилась, опершись руками о колени… пытаясь сообразить, куда же она могла его выронить, в падении? В тот миг, когда её вышвырнуло из реальности? Этот вопрос был сейчас единственным… Она засунула руки в карманы своих штанов, тех самых, в которых ехала в электричке, отчаянно желая нащупать что-то знакомое. Ключи, телефон… В правом кармане пальцы наткнулись на смятый клочок бумаги. Билет. Бумажный билет на электричку. Что это?.. Сначала лёгкое, едва уловимое шевеление. Словно в кармане копошился крупный жук… Замерла, не веря своим ощущениям. Шевеление повторилось, стало настойчивее. Что-то холодное и жидкое просочилось сквозь ткань, обжигая кожу бедра ледяным холодом. С криком ужаса она выдернула руку из кармана. Пальцы, кисть, — всё было испачкано густой, вязкой, смоляной жидкостью. Жидкость… медленно ползла и была холоднее льда. Из кармана выползали чёрные, переливающиеся в сером свете струйки… Арина, в ужасе, стала отряхивать руку, но жижа не отставала, лишь тянулась за её пальцами тонкими, липкими нитями… Из кармана, с тихим щелчком, будто лопнул пузырь, вывалилось нечто. Небольшой, размером с ладонь, комок той же чёрной жижи. Он упал в серую пыль, отскакивая, с неестественной упругостью волейбольного мяча… И замер. Арина, задыхаясь, смотрела на это, не в силах пошевелиться. Комок дрогнул. Из его массы вытянулись два длинных, жидких отростка, заплескались в воздухе и застыли, словно расправленные крылья. Другой конец заострился, образовав подобие хвоста. Форма стала стремительной, обтекаемой. Ласточка. Её крошечное тельце пульсировало, словно дышало. Оно начало расти… …Рывками, с тихими хлюпающими звуками. С размеров ладони — до размера горлицы. С размеров горлицы — до ворона. Птица расправляла свои огромные, бесшумные крылья, поднимаясь над землёй на тонких, как спицы, ножках из той же смолы. Её глаза, ослепительно-белого, бездушного света, вспыхнули в центре чёрной головы, уставившись на Арину. Арина попятилась, не отрывая глаз от чудовищной птицы, растущей из тьмы. Спина наткнулась на что-то твёрдое, но податливое, с тихим металлическим скрипом. Она резко обернулась, ожидая увидеть шинель и фуражку. Но… Длинная шея, тёмный шар головы, тонкие ноги-штативы. Фонарь стоял неподвижно, его безликая «голова» была повёрнута к парящей в воздухе чёрной «ласточке». Казалось, он с интересом её разглядывал. Затем его шея плавно изогнулась, и тёмный шар повернулся к Арине. В её сознании прозвучало тихое, безмятежное, знакомое воркование, без единой нотки удивления или упрёка, будто они старые знакомые и встретились в парке при самых обычных обстоятельствах. — С-с-с-нова здравствуй. Арина застыла, в параличе, меж двумя монстрами, — безмолвным, ужасом с крыльями и своим бывшим проводником… чьё спокойствие было не менее пугающим, чем быстрый неконтролируемый рост птицы-мутанта. Воздух звенел от напряжения, от тяжёлого, «маслянистого присутствия чёрной ласточки»… И вдруг… она улетела. Один мощный, бесшумный взмах гигантских, «жидких» крыльев… и тёмная форма ринулась ввысь. Не стала атаковать, не издала ни звука. …Устремилась в блёклое серое небо. Очертания «птицы» быстро таяли, пока не растворились в однородной пелене, словно капля чернил в стакане мутной воды. Исчезла. Бесследно… Арина несколько секунд смотрела в пустое небо, не в силах осознать эту внезапную развязку… Напряжение ушло, оставив после себя запах расплавленного пластика, густо повисшего в воздухе… Тишину нарушило знакомое воркование. Фонарь, не изменив позы, повторил: — С-с-с-нова здравствуй. Арина медленно перевела на него взгляд. Шок от исчезновения ласточки начал сменяться новой волной истощающего недоумения. — Ты… — её голос сорвался. — Ты видел? Длинная шея качнулась в знак утверждения. — В-в-видел. Красиво… Нездешне. Очень. — Что это было? — выдохнула Арина, всё ещё не в силах поверить, что это не галлюцинация. — Желание, — просто ответил Фонарь. — Или страх. Или в-в-воспоминание. Иногда они так пр-р-роявляются. Оживают… Ты чем-то нак-к-кормила. Он сделал паузу, и его безликий шар снова повернулся к Арине. — Т-т-теперь поняла, почему т-т-тебе нужен проводник? Здесь м-м-можно потеряться не только в пр-р-остоте. Но и в себе. Пойдёшь на ст-т-танцию? Или… — он элегантно взмахнул одним из щупалец в сторону пустого неба, — п-п-пойдёшь искать свою п-п-птицу? Арина сглотнула. Вариант с птицей казался равносильным самоубийству. Посмотрела на безмятежного монстра и на опустевшее небо. Выбора, по сути, не было. Фонарь двинулся. Арина, понурившись, поплелась следом, чувствуя, как тяжёлый, льдистый холодок на её руке медленно испаряется, не оставляя и следа. Они снова брели по бескрайней серой равнине, и она, наконец, нашла в себе силы нарушить тягостное молчание. Мысль о металлическом солдате с красной звездой не давала ей покоя. — Я тут… встретила одну очень специфическую личность, — проговорила она, глядя на Фонарика. Тот, не оборачиваясь, сразу отозвался: —С-с-с-мотрителя? Арина кивнула, хотя понимала, что он не видит этого жеста. Но, казалось, он и не нуждался в зрении. —Да. Фуражка со… звёздочкой. — Он на ст-т-танции порядок наводит, — безразличным тоном объяснил Фонарь, словно рассказывал о смотрителе в городском парке. — Следит, чтоб т-т-те, кто без белого билета, не прошли. Он… не пр-р-роминает. — Так что же это, наконец? — выдохнула она, останавливаясь. — Что такое этот «белый билет», который ты упомянул? Фонарь замер и плавно развернулся к ней на своих тонких ногах. Его тёмный шар смотрел на неё с тем же безмятежным… любопытством. — Б-б-белый билет… — протянул он, и в его ворковании послышались нотки чего-то почти торжественного. — Это… отк-к-каз. — Отказ? От чего? — От всего: от п-п-памяти, что жжёт, от б-б-боли, что тянет вниз, от ж-ж-желаний, что не дают уснуть. Это… Пустота. Лёгкость. Ты с-с-сжигаешь всё, что было тобой, в топке п-п-поезда. И то, что остаётся… это и есть билет. Чистый. Б-б-белый. Пропуск в м-м-место, где нет ни серости, ни света. Где просто… тишина. Он помолчал, давая ей осознать. — Его дают не всем. Только т-т-тем, кто сможет всё отпустить. Добровольно. П-п-по-настоящему. Арина стояла поникшая. — То есть… чтобы уехать, мне нужно… перестать существовать? — прошептала она. Фонарь мягко качнулся вперёд-назад, словно в такт её мыслям. — Нет. С-с-существование продолжится. П-п-просто… сменит ф-ф-форму. Станет легче. Как тишина м-м-между ударами сердца. П-п-покой, которого все ищут. Он снова повернулся и тронулся в путь. — Но т-т-тебе, наверное, ещё рано. Ты же ещё не умерла. И… твой п-п-портфель ещё не найден. Последнюю фразу он произнёс с почти издевательским оттенком, и Арина почувствовала возмущение. Это звучало какой-то эзотерической чушью… — Но… как? Как это сделать? — Есть два п-п-пути, — объяснил Фонарик. — Первый — с-с-сесть на скамью и ждать п-п-поезда. В его движении, в г-г-гуле колёс, твоя История будет медленно с-с-сгорать. Как топливо. Это д-д-долгий путь. Очень. Многие т-т-так и сидят… вечность. — А второй? —В-в-второй… — его щупальца повелительным жестом указали вперёд, на угадывающиеся в серой дымке, очертания станции, — о-о-отработать. Стать п-п-полезным для Серого мира. Н-н-найти того, кто запутался сильнее тебя, и п-п-помочь ему. Провести его до станции. У-у-успокоить. Или… — его голос стал чуть тише, — найти тех, кто м-м-мешает Порядку. Кто п-п-пытается пройти без билета. С-с-смотритель иногда… берёт помощников. Мысль о том, чтобы работать на это безликое металлическое чудовище, заставила Арину содрогнуться. — И за э-э-это… дают билет? — За э-э-это… дают шанс его получить. Твоя История, п-п-пройдя через помощь другим… истлевает быстрее. Перестаёт ж-ж-жечь. И когда от неё не остаётся и с-с-следа… появляется Б-б-белый билет. Разр-р-решение на выход. На п-п-перерождение. Или… на что-то иное. «Отработать свою Историю…» — пронеслось у неё в голове. Какая у неё история? Студенческие зачёты, побег от монстра в маске, падение? Это казалось таким ничтожным. И таким бесконечно тяжёлым. Она сжала кулаки, чувствуя, как под ногти впивается песок. Не оставаться. Ни за что не остаться здесь навсегда. Только не превратиться в одну из этих пепельных статуй или, что ещё хуже, в безголовый, бессмысленно гудящий столб. — Ладно, — выдохнула она, и это слово прозвучало как приговор самой себе. Она посмотрела на Фонарь. — Я… пойду. Поработаю. Тёмный шар его «головы» медленно покачался из стороны в сторону. — Э-э-это не прогулка в парке. И не игра в героя. Это… обмен. Часть т-т-тебя, твоей воли, будет о-о-оставаться здесь. Холодеть. — У меня нет выбора, — отрезала Арина. Ей было всё равно. Любая цель, даже самая чудовищная, была лучше этой парализующей безысходности. — Пр-р-рекрасно, — проговорил Фонарь без тени эмоций. — Тогда в-в-вернёмся. Арина стояла, чувствуя, как холод Серого мира начинает просачиваться уже не в кожу, а куда-то глубже. В самую душу. Её история, только что, сделала новый, решительный тёмный виток.