Sexy mamma and daddy

Прошло три недели. Последние дни были неспешными. Велия заканчивала какие-то дела по работе семьи, Массимо то и дело уезжал с Алессио и Римо на встречи, и между ними повисла лёгкая, но тёплая пауза: не напряжённая, а скорее уютная, как молчание между близкими, где нет нужды всё время говорить. Она не обижалась на это, он не оправдывался. Просто… они были. И этого хватало. И вот, поздним субботним утром, когда Велия в коротких пижамных шортах и старой футболке от старшего брата не спеша протирала кухонную столешницу, в дверь позвонили. Она прищурилась: никто не должен был приходить. Не заказала ничего. Грета была с Невио и родителями. Ребята? Вряд ли — они всегда писали заранее. Открыв дверь, она замерла. Массимо стоял на пороге в чёрной рубашке, чуть расстёгнутой сверху, джинсах и с тем самым слегка ленивым, слегка хищным выражением лица. В его руках был огромный букет — настолько огромный, что Велия даже не сразу поняла, какие это цветы. — Красные… пионы? — пробормотала она, будто проверяя, не галлюцинация ли это. — Угу, — кивнул он, глядя на неё как ни в чём не бывало. — Кто-то сказал три недели назад, что это любимые. Я просто слушаю. Она взяла букет и вдохнула аромат — терпкий, чуть медовый. Пионы будто ещё больше подчёркивали её растрёпанные кудри и лоск спонтанности в образе. Она выглядела настоящей: домашней, тёплой, из тех, кто умеет быть красивой не «несмотря на», а именно потому что без лишней позы. — Массимо… — голос у неё вдруг стал мягким. — Это… я не ожидала. — И не должна была, — пожал он плечами. — Просто увидел их на рынке, подумал: «Если сегодня не притащу — убью потом себя за упущенный момент». Она хмыкнула, поставила букет в раковину и вернулась к нему. Обняла крепко, уткнувшись в грудь. — Ты вломился ко мне в субботу без предупреждения с охапкой самых красивых цветов в городе, — прошептала она, — а я в футболке старшего брата, с хвостиком и без капли макияжа. — И выглядишь лучше всех, кого я видел за последние три недели, Беллучи. — Он наклонился, прижав губы к её лбу. — У тебя что-то случилось? Он посмотрел в сторону и чуть нахмурился. — Нет. Просто соскучился. — Я тоже, — тихо призналась она. — Тогда кофе сделаешь? — Только если принесёшь молоко из магазина. У меня закончилось. Он рассмеялся и поцеловал её в уголок губ. — Как скажешь, regina della casa. Массимо вернулся с пакетом из ближайшего магазина, неся молоко, какой-то дурацкий кекс с клубникой («он на тебя смотрел, я не мог пройти мимо» — прокомментировал он) и баночку мёда, «на случай, если захочется сладкого… или понадобятся липкие руки». Велия засмеялась и покачала головой, принимая пакет. — Ты ужасен. — Знаю. И ты это обожаешь, — хмыкнул он, проходя на кухню. Букет уже стоял в высокой стеклянной вазе на подоконнике, в лучах солнца цветы казались почти бархатными. Велия поставила на плиту турку, быстро засыпала молотый кофе, добавила щепотку корицы и включила газ. Пока она возилась у плиты, Массимо подошёл сзади, обнял за талию, прижавшись подбородком к её плечу. — Ммм… пахнешь кофе и собой. — Надеюсь, собой ты не называешь лавандный кондиционер для белья. — Нет. Своим «собой». Тем, что сводит с ума. Она улыбнулась, прижавшись спиной к его груди, и ответила, как будто невзначай: — Ты как будто соскучился по утренним обнимашкам. — Ага. И по твоим волосам в моём рту, когда ты резко поворачиваешь голову. — Это… очень романтично, Фальконе. — Я стараюсь.

***

Через час они сидели за столом, пили кофе и ели кекс прямо с коробки, не заморачиваясь на вилки или тарелки. Массимо рассказывал про последнюю поездку с Алессио и Нино, Велия перебивала, вставляя свои острые комментарии, от которых он только сильнее смеялся. — Клянусь, если ещё один тип в дорогом костюме начнёт рассказывать, что «семья — это прежде всего бизнес», я прикушу себе язык, — ворчал он, — особенно когда у него ботинки криво зашнурованы. — Бизнес — это когда ты умеешь завязывать шнурки, а не когда папа дал тебе клуб. — Велия фыркнула. — А вообще… мне нравится, когда ты приходишь вот так. Неофициально. Без костюмов и машины на шесть миллионов. — А мне нравится приходить сюда. В твой мир. Он… чище, чем наш. Она посмотрела на него внимательно, задержав взгляд на его лице. Свет от окна мягко падал на его скулы и тень под глазами. Он устал, но не от неё. — Останься на ночь? — А если я скажу, что уже взял с собой смену одежды? — Скажу, что ты хитрый ублюдок, — усмехнулась Велия, — и что мне это нравится. Он подтянул её к себе через стол, легко и быстро, будто она ничего не весила, и поцеловал — медленно, с нажимом, по-взрослому, как умеет целовать только тот, кто чувствует. — Я не хотел терять ни минуты, — прошептал он ей в губы. — Три недели — это много, Беллучи. — Тогда наверстывай, — прошептала она в ответ. — И держи меня крепче, потому что я, может, и не скажу вслух, но скучала как безумная. Вечер выдался тихим, без телефонных звонков, без шума — только мягкий свет настольной лампы и покой, которого так не хватало обоим. Велия лежала, уткнувшись носом в шею Массимо, водя пальцами по его груди, оставляя ленивые, едва заметные узоры. — Ты расслабился, — прошептала она, прикасаясь губами к его ключице. — С тобой всегда, — ответил он хрипло, обнимая её за талию. Она приподнялась немного, заглянула в его глаза, сияющие от нежности и желания, и в её взгляде появилась озорная искра. Велия провела рукой вниз, медленно, с намерением, и прошептала: — Хочу, чтобы ты почувствовал, насколько ты нужен. Он уже понимал, к чему она клонит, но не остановил. Даже не пытался. Его дыхание участилось, когда она опустилась ниже, прикасаясь губами к животу, а руки её скользнули по бокам. Каждое движение было пропитано лаской и доверием. Велия не спешила — ей нравилось чувствовать его реакцию, видеть, как он тяжело дышит, как пальцы вцепляются в простыни. Это было не про власть, не про контроль. Это было про любовь. Про желание дарить удовольствие, зная каждую его грань, каждый вздох. — Ты… — хрипло выдохнул он, приподняв голову и глядя на неё с таким выражением, будто мир сжался до одного момента, одного ощущения. Велия подняла взгляд, и, не отрываясь от него, прошептала: — Просто расслабься, Массимо. И он больше ничего не сказал. Массимо откинулся назад, позволяя себе полностью расслабиться. Его взгляд — полузакрытые глаза, тень улыбки и лёгкое подрагивание уголков губ — говорил больше любого слова. Он всегда держал всё под контролем, всегда был хладнокровным… Но с Велией он позволял себе быть уязвимым. Настоящим. Она двигалась неторопливо, будто играла на любимом инструменте — чутко улавливая каждую реакцию, каждый вдох, каждый звук, вырвавшийся у него из груди. Губы касались чувствительно и точно, язык чередовал мягкие ласки с горячими, смелыми движениями, а руки крепко держали его бёдра, будто утверждая своё присутствие. Массимо сжал пальцы в её волосах, не направляя — просто ощущая, что она рядом, что она его. Его голос дрогнул, вырвался низким, с хрипотцой: — Велия… ты сведёшь меня с ума. Она только улыбнулась уголками губ, не отрываясь от него, всё ещё продолжая действовать в собственном темпе — то сводя его с ума сладкой, мучительной нежностью, то добавляя глубину, от которой у него перехватывало дыхание. Его дыхание сбилось окончательно, тело напряжённое, почти дрожащее. Он больше не мог сдерживать стон, когда накрыла волна блаженства — резкая, сильная, почти невыносимая. Он выдохнул её имя, сжав зубы и запрокинув голову. А Велия, грациозная, раскрасневшаяся, с разбушевавшимися кудрями и довольной улыбкой, поднялась к нему и устроилась рядом, укладываясь на его грудь. — Что бы ты без меня делал, Фальконе? — шепнула она, проводя пальцем по его подбородку. — Жил бы в вечном напряжении, Беллучи, — хрипло усмехнулся он, притянув её ближе. — А теперь — сдохну от любви. Она тихо рассмеялась, прижавшись щекой к его шее, и всё стихло. Был только их мир — тёплый, живой, настоящий.

***

Прошло два дня. Утро выдалось по-весеннему мягким — небо заливал тёплый свет, на улицах Лас-Вегаса уже чувствовалась лёгкая суета, но на вилле Фальконе всё было спокойно. Велия ехала в машине, играя пальцами с тонкой золотой цепочкой на шее. Волосы были собраны небрежно, несколько кудрей упали на лицо, а лёгкий аромат персикового крема витал вокруг. Киара Фальконе пригласила её на шоппинг. Просто так — «Дорогая, ты обязана поехать со мной. Я не могу ходить по бутикам с мужчинами, они ноют хуже детей» — так она и написала в голосовом. Велия не могла отказать: во-первых, она искренне уважала и любила эту женщину, а во-вторых… да и не хотелось отказываться. С тех пор как она сблизилась с Массимо, Киара стала казаться ей почти родной. На пороге её уже встречала сама хозяйка дома — элегантная, как всегда, в светлом кашемировом кардигане, с мягкой улыбкой и тем взглядом, который умел обнимать теплее любого прикосновения. — Cara mia! — Киара прижала её к себе. — Как ты хорошеешь с каждым днём. — Это всё ваш сын, синьора Фальконе, — с усмешкой отозвалась Велия, и они рассмеялись. — Ну, будем честны, ты и до него была сногсшибательной. Пойдём, у нас много дел. Проходя по коридору, Велия не удержалась и заглянула в сторону, где обычно находился Массимо. Но сегодня всё было тихо — он был на выезде с отцом и Алессио. — Идём пить кофе. А потом я покажу тебе новый шоу-рум у Джованни. Ты влюбишься, обещаю, — Киара включила чайник, и в кухне запахло свежей выпечкой и ванилью. Велия устроилась на высоком стуле, наблюдая за тем, как Киара наводит порядок с такой лёгкостью, как будто делает это не ради уюта, а ради любви. И в какой-то момент сердце кольнуло — в доме Беллучи не было такой домашней тепла. Был порядок, сила, чёткая структура, даже нежность… но не вот этого. Не тонкой заботы, не смеха на кухне, не этих маленьких жестов. Киара заметила перемену в её лице. — Что случилось, дорогая? — Ничего, — Велия чуть пожала плечами, пытаясь улыбнуться. — Просто вы… такие настоящие. У вас так уютно. Я такого не помню у нас. Мои братья всегда были при деле, отец — серьёзен до костей. А мама… она старалась, но это было не то. Киара подошла ближе и, не говоря ни слова, погладила её по плечу. — Теперь ты у нас тоже часть этой семьи. И я хочу, чтобы ты знала — ты всегда можешь прийти сюда. Не потому, что ты с Массимо. А потому что ты — ты. Горло Велии перехватило. Она кивнула, сдерживая влагу в глазах, и улыбнулась. — Спасибо, Киара. — Всё. Хватит слёз, иначе у нас будет драма прямо в бутике. А нам нужны только красивые наряды, капучино и немного сплетен. — Сплетни? — Велия фыркнула. — Ладно. Только если начнём с того, кто в мафиозном мире сделал самую ужасную ринопластику. — Идём, ragazza mia, — рассмеялась Киара. — Ты будешь идеальной невесткой. Бутик, куда привела Киара, находился в тихом переулке. Витрина была выдержана в минимализме: только мерцающее платье на манекене и вырезанное вручную имя дизайнера. Внутри пахло дорогим парфюмом, кожей и новым шёлком — всё, что обычно сводит с ума девушек вроде Велии. — Ты серьезно думаешь, что я не скуплю здесь полмагазина? — Велия с широкой улыбкой пробежалась пальцами по нежно-голубому платью с открытой спиной. — Это опасно. Ты заманила меня в ловушку, Киара. — Я знала, что у нас похожий вкус, — Киара ответила довольной улыбкой. — Примерь это персиковое, ты просто обязана. Я уверена, Массимо… скажет “молчи и раздевайся”. — Киара! — Велия прыснула со смехом, но всё равно взяла платье в руки. — Он бы так и сказал. Только не перед вами, я надеюсь. — Ах, я не слепая. И не святая. Я знаю, как он на тебя смотрит, — мягко подмигнула Киара. Минут через пятнадцать Велия вышла из примерочной. Персиковое платье с тонкими лямками, сползающими с плеч, подчёркивало её талию, оливковая кожа мерцала в свете софитов, а высокий вырез на бедре открывал почти всю правую ногу. Её кудри, распущенные и мягкие, спадали на плечи, а зелёные глаза сияли. Киара только выдохнула: — Dio mio… Массимо лишится дара речи. В этот момент зазвонил её телефон. Она бросила короткий взгляд на экран, после чего повернулась к Велии: — Готовься. Мои мужчины решили присоединиться. Нино заехал за Массимо, и теперь они идут к нам. — Серьёзно? — Велия хихикнула. — Значит, я сейчас выйду к ним как femme fatale? — Самое время напомнить ему, какая ты у него женщина, — подмигнула Киара. Минут через пять в бутик вошли двое: высокий, строгий Нино Фальконе — его тёмное пальто подчёркивало авторитет, взгляд пронзал, но в улыбке было то самое мужское тепло, которое передалось его сыновьям; и рядом с ним — Массимо. В расстёгнутой рубашке, с взлохмаченными волосами и прищуром, который обычно появлялся, когда он видел только её. Массимо застыл, как только взглянул на Велию. Она стояла у зеркала, приподняв подол платья, будто разглядывая ткань. Взгляд скользнул по её изгибам, по бедру, по ключицам, и остановился на лице. Глаза в глаза. — Santo cazzo… — выдохнул он почти беззвучно. — Я же говорила, — с довольным видом прошептала Киара. — Здрасьте, синьоры, — Велия чуть склонила голову, будто не замечая, как Массимо глотает воздух. — Здрасьте, ангел, — только и смог ответить Массимо, подходя ближе. Нино между тем обнял жену, поцеловал в висок и сказал: — Ты снова привела её в место, где я потеряю месячную зарплату? — Ты зарабатываешь в сто раз больше, — ответила Киара, слегка шлёпнув его по груди. — Позволь нам немного счастья. Массимо между тем встал рядом с Велией, скользнул ладонью по её талии, будто бы невзначай, и прошептал: — Какого чёрта ты так выглядишь, когда я рядом с отцом? Я не могу вести себя прилично. — Может, я тебя проверяю, — прошептала Велия, кокетливо дёрнув платье. — Ты в нём не выйдешь никуда без меня, поняла? — А если выйду? — Я заеду в этот бутик с дробовиком. Она тихо хихикнула и покачала головой, чувствуя, как от одного его взгляда у неё всё внутри дрожит. — Мы ещё не всё посмотрели, — сказала Киара. — Останетесь с нами? — Конечно, — Нино мягко усмехнулся. — Но я только наблюдаю. Заходишь с ними в примерочную — выходишь с тремя пакетами. А я зашёл просто посмотреть. — Велия, — Массимо наклонился ближе. — Я хочу, чтобы ты купила это платье. Я не могу забыть, как ты выглядишь. — Ты точно хочешь, чтобы я его купила… или хочешь, чтобы я в нём появилась только у тебя дома? Он улыбнулся, чуть прикусив губу. — Лучше — и то, и другое.

***

Вечер. Они выбрали один из любимых ресторанов Киары — уютный, но с итальянским шиком. Интерьер в тёплом свете ламп, кирпичные стены, живые цветы и рояль в углу, откуда звучала легкая джазовая импровизация. Официанты в белоснежных рубашках носили тарелки с пастой, антипасти и бутылки вина, не мешая при этом атмосфере. Они разместились за большим столом у окна. Киара и Нино сели в центре, по правую руку от них — Массимо с Велей, по левую — Алессио, Грета и Невио. В углу, удобно устроившись, сидел Римо с Серафиной, а Савио и Джемма потягивали вино, весело переговариваясь. Велия села рядом с Массимо, всё ещё в том самом персиковом платье, поверх которого он, не скрывая собственничества, накинул свою чёрную куртку. — Тебе не жарко? — спросил он ей на ухо, касаясь губами мочки. — Мне нравится пахнуть тобой, — тихо прошептала она и с усмешкой добавила: — И бесить людей, которые смотрят слишком долго. Грета хихикнула: — Ты с таким голосом это говоришь, будто мы тут лишние. — Вы и правда лишние, — буркнул Массимо, отодвигая тарелку, пока Велия тянулась за бокалом вина. Алессио закатил глаза. — Mamminа, скажи что-нибудь, а то он начнёт её на коленки сажать прямо здесь. — Пусть делает, что хочет, — Киара улыбнулась, кладя салфетку на колени. — Он взрослый. А Велия у нас сегодня просто… bellissima. — Grazie, — скромно сказала Беллучи, — но это ваша заслуга. Вы выбрали магазин. — И я горжусь собой, — с улыбкой ответила Киара. Официант подал пасту с морепродуктами, запечённый сыр с трюфелями и ризотто с шафраном. — А ты расскажи, куда вы ездили, — вдруг сказала Джемма.— Грета шептала, что отдых был шумный? — На Кипр. С семьёй, — Велия откинулась на спинку кресла. — Два старших брата, родители, море и бесконечный спор, кто лучше жарит рыбу. — Классика, — хмыкнул Римо. — А где именно? — Пафос. Жили почти на скале. А однажды брат чуть не упал в бассейн, пока я отбирала у него пульт от колонки. — Я чувствую, у тебя весело всегда, — пробурчал Алессио. — Со мной скучно только тем, у кого нет чувства юмора, — Велия улыбнулась ему с вызовом. Массимо глотнул вина, склонившись ближе к ней. — Мне повезло, значит. — Очень, — прошептала она и коснулась его колена под столом. Грета, игриво наблюдая за этой сценой, откинулась к Невио и пробормотала: — Я думаю, они либо женятся, либо в следующем месяце пожгут квартиру. — И то, и другое возможно, — фыркнул Невио. — Но мне нравится их динамика. Это как смотреть сериал — с матами, сексом и любовью. Нино, услышал последние слова, переглянулся с Киарой и усмехнулся. — Главное — чтобы любовь. А остальное… переживём. Киара кивнула, глядя на сына и девушку, рядом с которой он будто становился мягче, спокойнее. Не терял острых углов, но становился живым. Настоящим. А Велия, поймав на себе взгляд Киары, чуть склонила голову в знак уважения. Тихо. Почти по-семейному.

***

Месяц спустя. Они выехали рано утром, пока город ещё не проснулся. Воздух в Лас-Вегасе был сухим, небо — чистым, и дорога тянулась вперёд, как будто специально созданная для двоих. Массимо вёл машину одной рукой, второй обнимая руль, иногда переключаясь, но каждые пару минут его взгляд всё равно возвращался к пассажирке. Велия сидела рядом, закинув ногу на ногу, в широких светлых джинсах на низкой посадке и чёрной облегающей кофте с открытыми плечами. Её пышные кудри были собраны в высокий небрежный хвост, а на переносице — большие очки от солнца. Губы чуть подкрашены, серьги покачивались от лёгкой вибрации дороги. Выглядела она как из рекламы — свобода, дерзость, лёгкость. Массимо скользнул по ней взглядом. Не с жадностью. С чем-то мягким внутри. С нежностью, с тем самым редким чувством, которое он не озвучивал, но которое жило в каждом его действии рядом с ней. — Что? — лениво спросила она, не оборачиваясь, но заметив, как он смотрит. — Опять думаешь, что я тебя недостойна? Он усмехнулся. — Нет. Скорее — наоборот. Думаю, что мне повезло больше, чем я заслуживаю. Она удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала. И тогда он взял её за руку — так, будто между ними не было ни километров, ни шумных семейных ужинов, ни перепалок. Просто дорога, утро и касание. Он поднёс её ладонь к своим губам и поцеловал тыльную сторону. Медленно. Почти благоговейно. Велия замерла. Даже пальцы не шевелились. — Это ты где такому научился? — прошептала она. — У Киары? — Возможно, — усмехнулся он. — Или ты просто раскрываешь то, что было во мне всегда. Она отвела взгляд в окно. За стеклом проносились скалы, пустынные пейзажи и горизонт, который будто уводил их от суеты. — Я не уверена, что заслужила такую версию тебя, — сказала она почти шёпотом. — Но мне чертовски нравится. Массимо не ответил. Только снова поцеловал её пальцы — чуть быстрее, но с той же самой нежностью. Когда они прибыли к Гранд-Каньону, ветер уже начал играть с её волосами. Велия сняла очки и повернулась к нему, сияя от восторга. — Madre mia… — выдохнула она. — Я думала, меня сложно впечатлить. Массимо смотрел не на каньон. Он смотрел на неё. На оливковую кожу, на зелёные глаза, которые отражали пейзаж. На её губы, чуть приоткрытые от восхищения. — У меня лучший вид, — тихо сказал он. — Ты слащавый, — усмехнулась Велия, подходя ближе и ткнув его локтем в бок. — Мне нравится. Они стояли у самого края, где ветер бил в лицо, а мир казался бесконечным. И в этот момент — без оружия, фамилии, власти и крови на руках — они были просто Массимо и Велия. Один поцелуй в руку, одно мягкое касание, одно мгновение на краю мира. После долгой прогулки, восхищённых взглядов и разговоров с затаённым смехом, они вернулись к машине. Окна слегка запотели от перепада температуры, а воздух внутри был плотный — пропитанный ожиданием. Велия закинула ногу в салон, присаживаясь на пассажирское сиденье, но её взгляд был прикован к Массимо. Он всё ещё стоял снаружи, прислонившись к капоту, закурив сигарету, но глаза не сводил с неё. — Закурил, как в кино, — усмехнулась она, стягивая с плеч кофту, под которой оказалось… то самое полупрозрачное красное бельё. Кружевное, изящное, откровенное. Всё на тонких лямках, едва прикрывающее, вызывающе контрастное к её тёплой, оливковой коже. Сигарета выпала из пальцев Массимо прямо в пыль под ногами. Он молча подошёл, распахнул водительскую дверь и сел, жестом подозвав её. Без слов. Без команд. Только глаза, в которых полыхало всё — желание, одержимость, любовь. Велия, как кошка, скользнула к нему на колени, уместившись в нём так, словно она принадлежала только ему. Спиной к рулю, бедрами — к нему. Обе руки Массимо легли на её талию, ощущая под пальцами кружево и обнажённую кожу. — Ты с ума сведёшь меня, bella dannata… — прошептал он, прижавшись губами к её ключице. — Ты понимаешь, как выглядишь? Она улыбнулась дерзко, но в её глазах мелькала искра чего-то большего. Не только соблазна. Уверенности. Преданности. Она прижалась ближе, целуя его шею, скользя ладонями по его груди. — Так покажи мне, насколько я хороша, Фальконе. Он не заставил себя ждать. Его движения были напористыми, но в них было восхищение. Массимо встречал каждое её движение, чуть прикусывал губу, когда она извивалась на нём, позволяя ему чувствовать её целиком. Его руки обнимали её крепко, а взгляд не отрывался даже на секунду. — Чёрт, Велия… Ты двигаешься так, будто создана для меня… — выдохнул он хрипло, упираясь затылком в подголовник, глядя на неё снизу вверх, в её горящие глаза. — Bravissima… così… Dio, sì… Каждый её стон вызывал ответный. Он хвалил её, шептал итальянские фразы, обнимал за поясницу, не давая уйти. А она, в своём красном белье, оседлала его так, как никто до неё. Гибкая, ритмичная, сексуальная и настоящая. — Cristo santo… — прошептал Массимо, когда её бёдра начали медленно двигаться. — Ты как грёбаная мечта, Беллучи. Он смотрел на неё снизу вверх, с таким восхищением, будто видел её впервые. Его руки лежали на её талии, скользили по рёбрам, спине, снова опускались вниз, вжимая её ближе. — Посмотри на себя… — выдохнул он, царапая ногтями её бедро. — Такая красивая, вся на мне… Я с ума схожу от тебя, cazzo. Велия немного запрокинула голову, тяжело дыша, и прикусила нижнюю губу. Каждый его стон, каждый хриплый шепот разжигал её ещё сильнее. Но сейчас это было не просто страсть. Это был момент, когда она знала: пора. Она снова посмотрела ему в глаза — зелёные в карих — и замерла, продолжая держаться за его плечи, почти шепотом, немного хрипло, произнесла: — Я люблю тебя, Массимо. Он замер на секунду. Дыхание перехватило. Потом его взгляд стал ещё темнее, мягче, теплее. Он провёл рукой по её щеке, убирая прядь с лица.

— Чёрт… скажи это ещё раз. — Я люблю тебя, — повторила Велия чуть увереннее, почти дерзко. Он притянул её ближе, поцеловал, с жадностью, с голодом, с благодарностью. — Я тебя тоже, Беллучи. Так сильно, что страшно. И пока она снова начинала двигаться, уже с лёгкой дрожью от счастья и напряжения, он прижимал её крепче, шептал ей всякие непристойности на ухо, хвалил каждое её движение, каждый стон, каждый взгляд. В этот момент их не было двоих — была только одна связь, сильная, честная, настоящая.

***

Прошло недели две, а может и три. Никто не считал. Все просто счастливы. Квартира Велии пахла свежим базиликом, обжаренным чесноком и томатным соусом — она стояла у плиты в коротеньких домашках, чуть потертых шортах и широкой майке, спадающей с одного плеча. Кудри были небрежно собраны на затылке, пара выбившихся прядей щекотали шею. Её движения были чёткими, быстрыми — у неё явно был план. А вот у Массимо был другой. Он подошёл сзади, вдыхая аромат — не еды, а её кожи. Прильнул грудью к её спине, обнял за талию, чуть присев, чтобы прошептать в ухо: — Смотришься чертовски сексуально, когда мешаешь соус, amore. — Массимо… — она вздохнула, не отводя взгляда от сковороды, — ты отвлекаешь. Сейчас всё сгорит, если ты… Он прервал её, прижав губы к её шее, затем к плечу. Его руки скользнули под майку, обвивая живот, медленно поднимаясь выше. — Пусть горит, — пробормотал он. — Я всё равно тебя съем первой. Велия рассмеялась, пытаясь не уронить ложку, которой мешала соус. — У тебя одна извилина, и та отвечает за похоть. — Нет, ты не права. Вторая отвечает за желание видеть тебя счастливой. И, может, третья — за то, чтобы каждый день быть рядом с тобой… и гладить твои бёдра вот так. Он провёл ладонью вниз, по внутренней стороне её бедра, а Велия чуть прикусила губу, крепче сжав ложку. — Массимо, если ты не уберёшь руки, я… я добавлю в пасту столько перца, что у тебя из ушей дым пойдёт. Он засмеялся и отпустил, только чтобы сесть за стол и, подперев щёку кулаком, наблюдать за ней, как заворожённый. — Ты — моя любимая картина. Только живая. И иногда бьёшь полотенцем по голове, если трогаю тебя в момент жарки. Она метнула в него кухонное полотенце, но смеялась. — Приятного аппетита, Фальконе. Паста будет готова через пять минут. — Если я выживу. — Маловероятно. И всё же он знал: в этом аромате, в её фразах и во взгляде — была вся его жизнь. Стол в квартире Велии был накрыт просто, но с теплом — на нём стояли две глубокие тарелки с пастой, аромат которой дразнил даже сильнее, чем обнажённые плечи хозяйки. Между ними — свеча в маленьком стеклянном подсвечнике, лёгкое мерцание отражалось в её зелёных глазах. Она сидела напротив Массимо, босая, с одной ногой, подогнутой под себя, и игривой полуулыбкой на губах. — Ты правда это приготовила сама? — спросил он, глядя на неё, будто перед ним не тарелка пасты, а шедевр искусства. — Нет, заказывала у бабушки на Амальфи, — отозвалась она, обмакнув хлеб в соус и протянув кусочек ему через стол. — Пробуй. Он наклонился, взял хлеб с её пальцев и вместо того, чтобы просто съесть — поцеловал их. Долго и мягко, один за другим. — Ты ещё и вкусная, — прошептал он, касаясь губами её ладони. — Не знаю, что больше хочу: ужин или тебя. Велия покраснела, но глаза её сияли. — Ешь пасту, Фальконе, — хмыкнула она. — Ужин важен, если не хочешь, чтобы я тебя в обморок свалила потом. Или может, ты просто хочешь остаться голым и голодным? — Если с тобой — можно. Он не сводил с неё взгляда, пока ел, будто пытался выучить её черты наизусть. Она, в ответ, время от времени подкидывала ему под столом ногу, касаясь его колена ступнёй, или подмигивала, отпивая вино. — Когда ты улыбаешься так… — он наклонился вперёд, — у меня мир перестаёт шуметь. Она тоже наклонилась, их губы встретились посреди стола — мимолётный, нежный, как шелест лепестков. Потом ещё один — дольше, глубже, пока их дыхание не смешалось. — Если бы я знала, что паста вызывает такие чувства, — пробормотала Велия, — я бы готовила каждый день. — Нет, amore mio. Это не паста. Это ты. Я просто не могу насытиться тобой. Он взял её за руку, поцеловал запястье, глядя ей в глаза. — Я люблю тебя. Даже когда ты в муке и орёшь, чтобы я не мешал тебе жарить. Она опустила взгляд, почти смущённо улыбнулась, а потом потянулась через стол, чтобы снова коснуться его губ своими. — И я тебя. Даже когда ты лезешь со своими комплиментами, пока я у плиты, как одержимый. Вечер продолжался — тихий, тёплый, пропитанный домашними ароматами, винами и поцелуями через стол, как будто весь мир существовал только в этой кухне.

***

Почему счастье так близко и ты им довольствуешься, а в один момент оно обрывается? Дверь была заперта, как обычно. Массимо постучал — трижды, спокойно, уверенно, как всегда делал, приходя к ней без предупреждения. В руках он держал охапку свежих пионов — ярко-алых, пушистых, словно огоньки. Эта “традиция” появилась у него как-то сама собой — каждый раз, когда он скучал. Сегодня было именно так. — Велия? — позвал он, склонившись ближе к двери. — Amore, apri. Тишина. Ни шагов, ни шума телевизора, ни привычного “Да-да, иду, не ори”. Ни даже проклятий. Он нахмурился, достал ключ, который она дала ему пару недель назад, и осторожно вошёл. И почти сразу услышал глухой, надрывный звук. Словно крик, только задавленный. Как стон боли, но не телесной — той, что врывается изнутри, которую не остановишь никакими бинтами. Он бросил цветы на столик у входа и рванул на кухню. — Велия?! Чёрт… Картина перед глазами ударила, как пощёчина. Она сидела на холодной плитке, сгорбившись, в рваной майке, колени и ступни в крови, пальцы сжаты в кулаки, вокруг неё — осколки тарелок, чашек, даже бокал был разбит. Вся кухня — как поле битвы. А в центре — она, рыдающая беззвучно, будто в ней всё кричит, но горло не может выдать ни звука. Массимо в два шага оказался рядом, опустился на колени, не обращая внимания на стекло. — Велия… Dio santo… Что ты сделала? — Уходи… — прошептала она. — Не смотри. — Да пошло всё, — выдохнул он и аккуратно взял её лицо в ладони. — Смотри на меня. Она попыталась отвернуться, но он не дал. Только тогда она всхлипнула громче, уткнувшись лбом ему в плечо. — Я не могу больше… Я устала притворяться весёлой… сексуальной… бесстрашной… — всхлипывали её слова. — Я ненавижу это. Я просто… просто хочу, чтобы кто-то любил меня, не за тело, не за дерзость, а просто… — Я люблю тебя. — Его голос был твёрдым, ясным, почти злым от боли, которую чувствовал за неё. — Каждый твой взгляд, каждый смех, каждый чёртов укол в мою сторону. Я люблю даже то, как ты бесишься, когда кто-то забирает последний кусок пиццы. Не смей говорить, что никто. — Ты не понимаешь… — Она оттолкнулась слегка, чтобы посмотреть ему в глаза. — Мой отец… он сказал, что ты бросишь меня. Что ты просто играешь. Что Фальконе не женятся на таких, как я. Что он уже подбирает мне кого-то “приличного”. Массимо замер. В его глазах зажглось что-то чёрное, ледяное, опасное. Он знал, кто отец Велии. Знал, что тот — один из стариков, уважаемых, но ядовитых, чьё слово в Камморе значило больше, чем чувства их собственных дочерей. — Этот ублюдок… — процедил он. — Он не имеет права. — Он говорит, я слишком шумная. Что я не умею держать язык за зубами. Что веду себя как шлюха, флиртуя со всеми подряд. А я… — она зажала рот рукой, сдерживая новую волну рыданий, — я просто с детства привыкла: если не подкалываю, если не кричу — меня не видят. Даже он… Массимо обнял её так крепко, будто хотел удержать каждый осколок её души на месте. Он нежно взял её за подбородок, приподнял голову. — Ты моя, слышишь? Никто не будет решать за тебя. Не он, не кто-либо ещё. Твоя яркость — это не порок. Это твоё оружие, твоя защита… и твоё проклятие. Но я здесь, Велия. И не собираюсь исчезать. — А если я… перестану быть смешной? — Тогда я буду шутить за нас обоих. Он поцеловал её в лоб, в щёку, в губы — не страстно, не с жадностью, а с такой бережностью, будто она была стеклянной. Потому что сейчас она и была — ранимая, разбитая, но настоящая. — Давай промоем раны, amore mio. А потом ты расскажешь мне, сколько посуды я тебе должен за моральный ущерб. Она всхлипнула со слабым смешком, прижимаясь к нему ближе.

***

Дом семьи Фальконе, наполненный теплым светом и запахом свежих трав, казался Велии другим миром. Киара встретила девушку с нежностью, не спрашивая, что случилось, просто обняла крепко и долго, словно принимая её боль как свою. Велия тихо всхлипывала, пока Киара гладила её по растрёпанным кудрям, шепча: — Ты теперь дома, tesoro. Здесь тебя никто не предаст. А в гостиной Массимо, мрачный и решительный, уже обсуждал всё с Алессио и Невио. — Я не позволю, чтобы её отдали как товар. — Массимо стоял, руки в карманах, подбородок напряжён. — Он считает, будто я «поиграюсь и брошу». Пусть попробует мне это в лицо сказать. Алессио сидел, покачивая бокал вина, но в глазах было сосредоточенное спокойствие. — Ты уверен, что хочешь идти к Беллучи? Это не просто разговор, Массимо. Это вызов. Пускай он и член семьи принадлежащей Камморе. — Я не вызов бросаю. Я заявляю о намерениях. Я хочу, чтобы он понял: Велия — не временная. Она — моя. Навсегда. Невио усмехнулся, но в голосе не было насмешки. — Ты звучишь, как будущий глава. — Не мне быть главой, но она — моя семья. И я докажу это. Алессио кивнул: — Тогда мы поедем с тобой. Массимо посмотрел на обоих — двух самых близких ему мужчин. — Спасибо. Но сначала — я должен быть рядом с ней. Она вон там, с мамой. Я хочу, чтобы она почувствовала, что её никто больше не бросит.

***

Киара сидела на краю кровати, обняв Велию за плечи, нежно гладя её по спине. Девушка уткнулась лицом в её шелковистую блузку, стараясь не расплакаться снова. — Иногда мне кажется, я всегда была лишняя… — прошептала Велия. — В семье, в жизни, в собственном теле. Отец любит, как умеет… но ему легче продать дочку, чем услышать её. Киара прижала её крепче. — У тебя теперь есть своя семья. Массимо… он как отец. Если любит, то до конца. Если берёт ответственность — не отступает. Ты ведь знаешь, он за тебя пойдёт на всё? Велия всхлипнула, вытерла нос и попыталась усмехнуться: — Я думала, я просто задеваю его, беся. А он… он пришёл с цветами. Он зашёл и увидел меня на полу, в крови. И остался. — Он тебя выбрал, cara mia. И ты его выбрала. Остальное — просто шум. В этот момент в комнату постучали. — Можно? — голос Массимо был мягким, почти неуверенным. Киара встала, кивнула девушке и вышла. Массимо вошёл, сдерживая себя, чтобы не сорваться. Он увидел её босую, с исцарапанными коленками, с глазами как у затравленного ребёнка — и его сердце сжалось. — Прости, что зашёл вот так. — Он подошёл ближе и опустился перед ней на одно колено. — Но мне нужно, чтобы ты знала. Я уже всё решил. Я поеду к твоему отцу. Я не позволю ему решать за тебя. Велия посмотрела на него с дрожащей губой. — Ты правда… хочешь быть со мной? С этой истеричкой с разбитой посудой и сраной драмой в голове? — Да. Именно с тобой. Потому что ты — огонь, ты — жизнь, ты — мой. И я не позволю тебе снова думать, что ты лишняя. Никогда. Она не сдержалась — притянула его за рубашку и поцеловала в губы так, как будто в этом поцелуе была вся её благодарность и вера, которую он вернул ей в себя.

***

Через пару дней трое мужчин Фальконе выехали на север Лас-Вегаса. Чёрная машина скользила по дороге, как тень. В салоне — тишина и напряжённый настрой. Массимо, сосредоточенный, смотрел в окно. Алессио — читал досье на одного из советников Беллучи. Невио просто жевал жвачку и слушал музыку в наушниках. — Убедимся, что он нас выслушает. — сказал Алессио, не отрываясь. — Он выслушает. Потому что если нет — мы всё равно останемся. — отрезал Массимо. — Бля, как в старых фильмах, — усмехнулся Невио. — Только там за девушек дрались на дуэлях, а мы — едем пиздеть с одним из самых жёстких глав Камморы. Массимо усмехнулся уголком рта: — Я не драться еду. Я иду за своей женщиной. Резиденция семьи Беллучи выглядела как маленькая крепость. Старый, но идеально ухоженный особняк, обвитый зеленью, стоял на возвышении с видом на залив. Внутри было прохладно, пахло древесиной, дорогим кофе и чем-то тяжёлым, почти враждебным. Когда Массимо, Алессио и Невио вошли, их уже ждали. Отец Велии —Баттиста Беллучи — сидел в кожаном кресле в тени от персикового дерева в открытом дворике. Он был в идеально выглаженной белой рубашке, с кольцом на мизинце и острым, испытующим взглядом. — Ну вот и он. — Голос Баттиста был низким, спокойным, но в нём чувствовалось раздражение. — Фальконе. Не думал, что ты посмеешь приехать сам. Массимо не стал садиться, хотя Алессио кивнул — мол, спокойно. Он подошёл ближе, выдерживая паузу. — Я не привык говорить за спиной. Вы отец Велии. А я — тот, кто её любит. Пришёл не просить, а заявить. Брови Беллучи поползли вверх. — Ты заявить? — он усмехнулся. — Девочка, которая всё детство бегала за моим вниманием, а теперь зацепилась за твою фамилию? Думаешь, ты первый, кому она приглянулась? Массимо прищурился, но голос остался спокоен: — Я не думаю. Я знаю, что я тот, кто с ней останется, когда вы и все ваши решения будут далеко в прошлом. Я видел, как она плачет, потому что вы унижали её мечты, планы и чувства. И я не позволю больше. Тишина. Даже Невио перестал дышать. Беллучи встал. Подошёл ближе. Он был ниже ростом, но в нём всё ещё чувствовалась опасная энергия старого волка. — Ты думаешь, я не знаю, как ты живёшь? Фальконе — с волками не уживутся. Ты — сын мафии. Ты играешь в любовь? — Я не играю. — Массимо поднял подбородок. — Я строю. С ней. А если вы продолжите подбирать ей мужей, как лошадей на рынке — вы её потеряете. И, возможно, не только её. Наступила пауза. Алессио бросил взгляд на дона Беллучи с едва заметным предупреждением. Невио слегка наклонился вперёд — уже готовый, если понадобится. Но Беллучи вдруг усмехнулся. — Как пёс. Ладно. Хочешь забрать мою девчонку? Забирай. Но если хоть раз она заплачет из-за тебя — я верну её. И уже не спрошу, согласна ли она. Массимо сдерживал себя до последнего. Его кулаки сжимались у боков, костяшки побелели. Слова Баттиста Беллучи, особенно последнее «если она заплачет — я верну её», будто резанули по живому. И всё бы ничего, если бы этот же человек не был причиной её рыданий в той самой кухне, где Велия сидела на полу в крови и осколках. Он шагнул ближе — прямо в зону личного пространства главу семьи Беллучи, настолько близко, что Алессио насторожился, а Невио чуть развернулся, проверяя охрану взглядом. — Вы смеете говорить о её слезах? — Массимо почти рычал. Голос был хриплым, тяжелым от ярости. — Те слёзы, которые она проливала из-за вас? Вы не видели, как она заглушала боль фразами и усмешками. Как прятала свои эмоции за подколами. Как уговаривала себя, что не заслуживает ничего лучшего, потому что «так было всегда». Беллучи сжал челюсть. — Осторожно, Фальконе. — Нет. — Массимо поднял палец, перебивая. — Вы не имели права делать с ней то, что сделали. Не имели права внушать ей, что она просто красивая игрушка, нужная лишь для сделок. Она не разменная монета. Не способ сближения семей. Она — человек. Она — женщина, которую я люблю. Которая, несмотря на всё, вас любит. И если кто-то доведёт её до слёз ещё раз — будь то враг, или вы, — я не промолчу. Секунда. Может, две. Глубокая, насыщенная напряжением тишина. И только пение сверчков из сада. Алессио сделал шаг вперёд и положил ладонь на плечо Массимо, молча — «хватит». Но Массимо не отступал, не сейчас. — Я не боюсь вас, Баттиста Беллучи, для меня вы никто, и как человек, так и по статусу не ровня. — проговорил он наконец тише, но твёрже. — Я боюсь лишь одного — причинить ей ту боль, которую уже успели причинить вы. Потому что я бы себе этого не простил. А вы — просто живёте с этим. И он развернулся, не дожидаясь ответа. Алессио и Невио пошли за ним молча, взгляды их были холодными и цепкими, как у охотников, которые провели границу. Машина неслась по ночной дороге, салон был наполнен глухим молчанием. Лишь ритмичный стук колёс и тяжёлое дыхание Массимо. Он сидел на переднем сиденье, уставившись в лобовое стекло, пальцы стискивали подлокотник. Челюсть сведена, щека подёргивалась от сдерживаемого гнева. — Я бы убил его, — буркнул он, не отрывая взгляда. — Клянусь, Алессио, я бы… — Ты уже сказал больше, чем многие осмелились бы, — спокойно перебил брат. — И он это услышал. Не бойся. Теперь его слова будут звучать в его же голове. — Он заставил её плакать. Мою Велию. — Массимо провёл ладонью по лицу. — Она теперь даже не знает, как смотреть на него. А он всё ещё считает себя вправе контролировать её жизнь. Невио с заднего сиденья покосился на кузена. — Хочешь выдохнуть пар? — коротко бросил он. — Потому что у нас есть один вариант. Массимо повернул голову. — Слушаю. — «Сахарница». Один из людей отца говорил, что там сейчас держат пару крыс. Предателей из союзных, которые слили поставку в Порт-Салерно. Массимо молча перевёл взгляд на дорогу. Несколько секунд, как будто бы ничего не сказал, а потом тихо: — Они живы? — Пока что, — отозвался Алессио. — Ты хочешь спустить пар? — Я не могу вернуться к ней в таком состоянии. — Голос Массимо был хриплым. — Я слишком зол, и не хочу, чтобы она увидела это снова. Хочу выдохнуть. Хочу, чтобы этот гнев сгорел где-то в другом месте. А не рядом с её сердцем. Он достал телефон и отправил В messages короткое: “Буду чуть позже. Люби тебя. Очень.” Потом кивнул: — Едем туда. Машина свернула, уносясь прочь в сторону частной клубной зоны — той, что для публики была светской, но в подземельях хранила всю грязную правду Каморры. И именно там, в пыточной, Массимо Фальконе собирался погасить свою ярость — прежде чем снова коснётся той, кого любил всем своим разбитым, но горячим сердцем. Под клубом жизнь шла совсем по другим законам. Звуки музыки и весёлый смех глушились с каждым пройденным уровнем вниз. Трое мужчин шли по коридору, освещённому тусклым красным светом, как будто сам ад ждал их в конце. Массимо не сказал ни слова с тех пор, как они вошли внутрь. Только его шаги — тяжёлые, резкие — отдавались эхом по бетонному полу. Они подошли к массивной металлической двери. Один из охранников, заметив приближение Фальконе, тут же отпер замок и открыл её, не задавая вопросов. С этим именем не спорили. — Крыс внизу двое, — сухо бросил Невио. — Один из них — бывший бухгалтер семьи Карра, второй — тот, кто слил контакты в Порт-Салерно. Говорят, даже не дрогнул, когда подписывал договор с федералами. — Какой из них более разговорчивый? — хрипло спросил Массимо, спускаясь по лестнице. — Второй. — Алессио щёлкнул пальцами охраннику, и двери камеры открылись. Они вошли. В углу — двое мужчин, прикованных к кольцам на стене. Один — с фиолетовыми синяками под глазами, другой — с разбитыми губами и каплями крови, застывшими на подбородке. Они сразу прижались к стене, завидев троицу. — Мистер Фальконе… — начал один из них, но Массимо лишь резко повернулся к столу с инструментами. Пальцы скользнули по рукояткам, потом взяли тонкий стилет и плоский нож. Он подошёл к предателю. — Скажи мне, — голос его был ледяным. — Когда ты предавал семью, ты думал, что это обойдётся тебе дешево? — Это… это был приказ сверху… Я не хотел… — мужчина заговорил быстро, задыхаясь, как будто словами мог выкупить себе спасение. Массимо схватил его за волосы и подтянул ближе. — А ты думаешь, я хотел, чтобы мою женщину доводили до слёз? Ты думаешь, я выбираю — кого любить и за кого драться? Он не кричал. От этого было только страшнее. — Но знаешь, что я выбираю? — прошипел Массимо, поднося лезвие к горлу. — Я выбираю, как долго ты будешь страдать. Потом всё погрузилось в звуки боли. Алессио и Невио не вмешивались — они стояли у стены, наблюдая с привычным молчанием. Массимо работал методично, с ледяной точностью. Это не был всплеск агрессии — это было очищение. Каждый порез, каждый крик — уносил с собой куски ярости, которая грозила поглотить его самого. Он выжигал её из себя, чтобы не принести домой. Чтобы, когда он вернётся к Велие, она не увидела в нём монстра. Только мужчину, который защищает. Когда он вышел из камеры, рубашка его была в пятнах крови. Он скинул её, оставшись в чёрной майке, и бросил окровавленную ткань в мусор. — Готов ехать домой, — тихо сказал он. — Я закончил. И братья молча кивнули. Потому что каждый из них знал: сегодня Массимо Фальконе сохранил своё сердце — ради девушки с зелёными глазами, которую теперь он точно никогда не отдаст.

***

Дом Фальконе. Полночь. Комната была тихой, затопленная мягким полумраком от ночника. Велия спала на его кровати — свернувшись калачиком, с рукой, небрежно заброшенной на подушку. Волосы её раскинулись по простыням, как густой, тёмный шелк. Лёгкое дыхание, едва слышное, убаюкивало. Массимо вошёл тихо. После клубного ада и крови — именно эта тишина, именно эта картина смывала остатки ярости. Он подошёл ближе, встал у изножья кровати. Просто смотрел. — Mia piccola, — прошептал почти неслышно. — Если бы ты знала, как ты выглядишь сейчас… Он опустился на край кровати, осторожно, чтобы не разбудить её. Его пальцы скользнули по её волосам, аккуратно отведя прядь со лба. Погладил по голове — нежно, с любовью, с трепетом, который в нём вызывала только она. — Ты даже не представляешь, сколько боли я бы вынес ради тебя. Сколько крови готов пролить… за каждую твою слезу. За каждое слово, что кто-то бросил тебе, будто ты не достойна. За каждую царапину на твоих ладонях… клянусь, я отомщу, — прошептал он, склонившись ближе, целуя её висок. — Ты моя, слышишь? Моя девочка. Никому тебя не отдам. Он ещё немного посидел, смотрел, как она слегка шевелится во сне, как её губы дернулись в каком-то сновидении. Потом встал, пошёл в душ — смывать не кровь, нет, а остатки ненависти. Смыл себя до дона — остался просто мужчина, который любит. Когда он вернулся, уже в тишине, Велия инстинктивно потянулась к нему, едва он лёг на кровать. Не просыпаясь, она уткнулась в его грудь, обняла, будто боялась, что он исчезнет. Массимо обнял её крепко, одной рукой гладя по спине. Его сердце билось под её щекой — медленно, но тяжело. Он наклонился и прошептал ей в волосы: — Sempre. С тобой, за тебя, ради тебя. Она не ответила — спала. Но прижалась ещё ближе, будто услышала всё.

***

Утро следующего дня. Солнце разливалось по комнате золотистым светом, просачиваясь сквозь шторы и ласково касаясь их переплетённых тел. Велия всё ещё спала, щекой уткнувшись в грудь Массимо, волосы её растрепались, а губы чуть приоткрылись. Она выглядела беззащитной, мягкой — такой, какой он любил видеть её только в одиночестве, когда никто не смотрит. Массимо лежал, не двигаясь, просто наблюдая. Его пальцы лениво обводили её изгибы — по позвоночнику, по талии, по линии бедра, лёгкие прикосновения. И он улыбнулся, чуть усмехнувшись сам себе. — Sole, — пробормотал он с нежностью. — Моё солнце. Он сказал это вслух, почти шёпотом, пробуя это слово на вкус. Ему нравилось, как оно звучало рядом с ней. Мягко, тепло. Как она. — Эй… sole, — он снова провёл пальцами по её спине, уже чуть сильнее, пробуждая. — Просыпайся. У меня тут целый мир для тебя припас. Велия чуть поморщилась, потом потянулась и, не открывая глаз, пробормотала: — Хм?.. Что за соль?.. — Sole, — усмехнулся Массимо. — Это значит солнце, а не соль. Ты моё солнце, Беллучи. Даже когда бьёшь тарелки. Она хрипло фыркнула, открывая один глаз. — Слишком романтично для такого засранца, как ты. — А ты слишком горячая для такой сонной бестии. — Он поцеловал её в лоб, потом в щёку, потом в губы, медленно, с нарастающим удовольствием. — Доброе утро, sole. Привыкай — я теперь так тебя всегда звать буду. — Я думала, ты назовёшь меня “мелкая” или “наглая ведьма”. — Могу и так. Но sole — для особых моментов. — Значит, всегда? — хмыкнула она, обнимая его. — Именно. Всегда. На кухне особняка Фальконе было светло и уютно — солнце заливало мраморный пол, ложилось бликами на столешницы и играло на блестящей посуде. Велия стояла у плиты в одной из рубашек Массимо — та ей, конечно, была велика, но выглядела на ней до смешного мило. Рукава закатаны, волосы собраны в пучок, но несколько непослушных кудрей упали на лоб. Щёки чуть румяные от жары, на губах — привычная сосредоточенная полуулыбка. На плите шкворчало тесто, один за другим рождались аккуратные блины, которые она складывала на большое блюдо. Массимо вошёл в кухню босиком, в спортивных штанах, потягиваясь и зевая. — Sole, — сказал он хриплым утренним голосом. — Ты что, решила покорить всех не только видом, но и желудками? — Кто-то же должен показать, что Беллучи тоже умеют готовить, — фыркнула Велия, не оборачиваясь. — А то вы тут все такие устрашающие, что я решила: пора сбавить градус. Массимо подошёл ближе, обнял её за талию из-за спины, уткнулся носом в шею. — А пахнешь ты просто с ума сойти… и дело не только в блинах. — Сядь за стол, stronzo, не мешай. Мне ещё сгущёнку поставить и фрукты порезать. — Боже… — театрально выдохнул Массимо. — Ты ещё скажи, что сделаешь кофе и я женюсь на тебе прямо сейчас. Она фыркнула, бросила через плечо: — Уже варится, слепой романтик. — Всё. Беру. Без слов. Только скажи, где у вас кольца хранятся. В этот момент в кухню зашли Алессио и Невио, притихшие на секунду, увидев их у плиты. Алессио склонил голову: — Что, у нас завтрак с видом на любовь? — И на блины, — добавил Невио, подходя и заглядывая в тарелку. — Dio santo, Велия, ты готовишь лучше, чем моя невестка. Хотя у меня её нет. — Потому что никто не хочет жениться на чуваке, который разговаривает с кофемашиной, — усмехнулась Велия, и братья дружно рассмеялись. — Садитесь уже, — скомандовала она, ставя горку блинов на стол. — А то остынут, и будет не завтрак, а преступление против Камморы. — Вижу, ты в ударе, — заметил Массимо, притягивая её на колени, прежде чем она успела уйти. — Я просто счастлива, — сказала она с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. — У меня есть кухня, блины и вы, сумасшедшие. — И ты у нас есть, sole, — прошептал Массимо, целуя её в висок. — И это лучше любого завтрака.

***

Квартира Велии встретила их легким полумраком и тишиной. Она вставила ключ, привычно повернула замок и первой шагнула внутрь, пока Массимо следом закрывал за ними дверь. В помещении пахло чуть выветрившимся кофе и чем-то её — смесь духов, стирального порошка и мятных жвачек. Всё было на своих местах, разве что на кухне в углу до сих пор стояла коробка с вещами, которые она не смогла разобрать в день… того срыва. — Madonna, — выдохнула Велия, остановившись в коридоре и уставившись на столик у окна. — Он всё ещё тут? Массимо посмотрел туда, куда она уставилась. Огромный букет красных пионов — тот самый, который он привёз тогда, когда нашёл её на полу в слезах и с окровавленными ногами. Цветы были уже не такие пышные, местами увядшие, но сохраняли силу — и символ, и воспоминание. — Ты… оставила его? — тихо спросил он, подойдя ближе. — Да, — прошептала Велия, отступая к столику. — Я не смогла выкинуть. Смотрела на них каждый день. Они… не дали мне забыть, что я не одна. Что кто-то пришёл, даже когда я была на дне. Он ничего не сказал. Просто подошёл, обнял её сзади, прижав к себе. — Я приеду каждый раз, если ты когда-либо снова почувствуешь себя одинокой. Даже если ты будешь кидать тарелки или орать на меня. Capito? — Это угроза или обещание? — прошептала она, улыбаясь сквозь комок в горле. — Это я, Велия. Во всех смыслах. Она обернулась, подняла взгляд на него, а потом быстро встала на цыпочки и поцеловала. — Тогда давай уберёмся и купим новый букет. Только не выбрасывай этот. Я хочу оставить его… как память о том, что всё стало по-другому. Массимо мягко улыбнулся, убирая кудрявую прядь с её щеки: — Окей. Но только если новый букет я выберу сам. И он будет больше. Намного больше. Чтобы ты знала — тебя любят, громко и навсегда. Уборка началась с лёгкой ругани — как водится у них. — Не трогай этот ящик! — воскликнула Велия, едва заметив, как Массимо тянется к коробке с маркировкой «кухня/хаос». — А почему? — он приподнял бровь, но всё же отдёрнул руку. — Там что, твои секреты Беллучи? — Там всякая хрень. Кастрюля без крышки, лопатка в виде единорога и мои школьные фотографии. Короче, святая территория. — Va bene, святая — значит, неприкосновенная. — Массимо поднял руки в знак капитуляции, хотя всё равно с любопытством косился на коробку. — Я тогда в ванную, если ты не против? — Там тебе и место, мистер «я ничего не разлил», — фыркнула Велия, поднимая с пола две подушки, валявшиеся у кровати. Она начала с гостиной. Разобрала плед, встряхнула подушки, промела под столиком. Включила свою любимую плейлист из старых итало-поп-хитов, и дом постепенно ожил. Музыка, запах влажных салфеток, тряпка в руке — всё это удивительно умиротворяло. Каждый раз, когда она наводила порядок, это было похоже на внутреннюю терапию. Особенно сейчас. Из ванной доносился шум воды и ленивые вздохи Массимо, что-то бормочущего себе под нос. Потом он вышел — в джоггерах, босиком, волосы ещё влажные, подхватил веник и начал подметать, будто не был сыном мафиози, а обычным парнем, который решил помочь девушке с уборкой после переезда. — Ты что, на скаутов похож, — сказала Велия, указав на него шваброй. — Внезапно так полезен. — Я вообще-то мечта. Не мужчина, а находка. Особенно в хозяйстве, — отозвался Массимо, смеясь. — А ты… богиня в шортах. — Всё ещё хочешь, чтобы я тебя не выкинула вместе с мусором? — Хоть в контейнер. Главное — быть с тобой рядом. Она улыбнулась, кусая губу. Эти его шутки, эта доброта, с которой он всё делал — они были её новой безопасной территорией. Когда очередь дошла до кухни, начался настоящий хаос. Велия уже давно собиралась навести порядок: выбросить старые специи, расставить банки, но откладывала, потому что наводить порядок там, где был слом, всегда тяжелее. Она залезла на стул, чтобы достать с верхней полки старую коробку с чаем, но поскользнулась и чуть не навернулась. — Cazzo! — Велия вскрикнула, хватаясь за дверцу. — Осторожно! — Массимо подскочил, подхватив её за талию. — Ты решила добить меня? — Только если ты будешь нести меня вечно, как в романах. И по дому, и в магазин, и в загс. — Загс сразу после уборки, — пообещал он, аккуратно опуская её вниз, но не отпуская. — Ты знаешь, я вообще готов всё это делать каждый день. Если ты рядом. Велия посмотрела на него, уставшая, растрёпанная, с тряпкой в руке — и впервые за долгое время почувствовала, что её дом действительно стал её. Не просто пространство, а место, где её любят. — Останься на ночь, Массимо. — Я вообще-то уже тут как муж на ремонте. Только без пива. Но могу исправить. — Без пива, но с блинами, — сказала она, кивая в сторону холодильника. — После уборки ты заслужил. — Не я один. Но давай сначала докончим, cucciola mia. Чтобы потом было где нам вдвоём валяться — без крошек и осколков прошлого. Она кивнула, и вместе они снова взялись за дело — с музыкой, с шутками, с тихим счастьем, в котором было что-то по-настоящему настоящее.

***

За окном было тихо. Лас-Вегас спал, утопая в мягкой синеве ночи. Уличные фонари отбрасывали мутные блики на занавески, ветер лениво покачивал ветви старого кипариса под балконом. В квартире царила тишина, нарушаемая только равномерным дыханием Массимо. Он спал на животе, одной рукой обняв подушку, второй прижав к себе Велию, как будто даже во сне не хотел отпускать. Его лицо было расслабленным, на губах чуть угадывалась полуулыбка, будто он видел сны, где она рядом — живая, весёлая, с её дерзкими подколами и этими кудрями, от которых он терял голову. Но вдруг… — Мааасссиии… — Велия резко толкнула его в бок, не слишком сильно, но достаточно, чтобы он поморщился и выругался сквозь сон. — Che cazzo… Что?.. — Он приподнял голову, заспанный, волосы растрепаны, голос хриплый и сонный. — Что случилось?.. Ты в порядке?.. Она села на постели, волосы как корона из кудрей, в огромной футболке, которая едва скрывала бёдра, и смотрела на него с совершенно серьёзным, почти обиженным выражением. — Я хочу мармелада. — …чего? — Массимо уставился на неё, не веря своим ушам. — Мармелада. — Она упрямо скрестила руки на груди. — Сладкого. Мне приснился клубничный мармелад. Прямо в баночке, такая густая, блестящая штука. И я теперь не могу думать ни о чём другом. Он моргнул. Потом второй раз. Потом снова уткнулся лицом в подушку и пробормотал: — Dio mio… Это всё, что ты хочешь в три часа ночи? — Нет, — с невозмутимым лицом добавила она. — Я ещё хочу твою кофту, вон ту серую, она мягкая. — Боже, ты — наказание, — простонал он, перекатываясь на спину и прикрывая лицо рукой. — Самое сладкое, упрямое наказание. — Ну так что, ты любишь меня или нет? — Она склонилась над ним, глаза её блестели в темноте. — Любишь — значит, найдёшь мне мармелад. Или хотя бы притворишься, что ищешь. — Я бы сейчас лучше тебя съел, чем мармелад, — пробормотал он, но уже улыбался, тянул руку к ней, обнимая за талию и притягивая ближе. — Но если ты и правда не уснёшь… — Я не усну, — хмуро подтвердила она. — …тогда у нас есть только один выход. — Он перекатился, ловко схватил её и прижал к себе, почти как заложницу. — Я иду на кухню. Ты — на мне. Вместе ищем твою баночку счастья. — Это звучит как план, — сказала Велия, едва не смеясь. Они действительно поднялись. Массимо, зевая и почесывая затылок, медленно пробирался по квартире в одних шортах, а Велия, обмотавшись пледом, тащилась за ним, босиком, как маленькое упрямое привидение. — Знаешь, — сказал он, отрывая дверцу холодильника, — в следующий раз, когда ты попросишь мармелад в три ночи, я просто поставлю банку рядом с кроватью. И буду надеяться, что ты не начнёшь мазать им мои соски. — Ну ты же сказал, что я — сладкое наказание, — хихикнула она. — Будь осторожен в выражениях, amore mio. В банке действительно осталась пара ложек клубничного мармелада. Она ела его прямо ложкой, с довольным видом, сидя на кухонном столе, а Массимо стоял рядом, облокотившись на край, и любовался ею. Сонный, влюблённый и абсолютно счастливый. — Ну что, твоя тяга к сладкому удовлетворена? — Почти. — Она дожевала последнюю ложку, лизнула губы и посмотрела на него с прищуром. — Но ты же знаешь… ничего не сравнится с тобой, Фальконе. Он рассмеялся и склонился к ней, впечатывая поцелуй в уголок её рта, ещё липкий от мармелада. — И ты — мой любимый вкус, cucciola. Массимо продолжал стоять рядом, глядя на неё с лёгкой усмешкой, будто всё это — ночной поход за мармеладом, её капризность, плед, небрежно сползающий с плеч — было самой драгоценной частью его мира. Велия лизнула ложку и отбросила её в раковину, а он не отрывал взгляда от её губ. — Ты такая сладкая, что даже этот мармелад завидует, — пробормотал он, приближаясь ближе. Она приподняла бровь, едва заметно, с привычной насмешкой, но не успела ничего сказать — Массимо уже встал между её ног, ладонями скользнул под плед, обхватывая её бёдра. Он тянул её к себе, медленно, уверенно, и голос у него стал низким, хриплым, совсем другим: — А теперь, cucciola, позволь мне попробовать свою любимую сладость. Велия разомкнула губы, но ни звука не вырвалось — только тихий, сдержанный вдох, когда он аккуратно подтянул её к краю стола. Его пальцы нежно прошлись по внутренней стороне её бедра, играя с подолом футболки. Он опустился на колени, не спеша, как будто это было священным ритуалом. Она уставилась в потолок, пальцы вцепились в край стола, сердце бешено колотилось. — Масси… — прошептала она, уже теряя контроль. — Шшш… — выдохнул он. — Просто расслабься. Дай мне тебя почувствовать. Он медленно стянул с неё тонкую ткань трусиков, целуя кожу на пути вниз, оставляя за собой тёплые следы дыхания. Он не спешил. Он изучал. Он поклонялся каждой её реакции. Пальцы его скользнули по внутренней части бёдер, пока язык дразняще обвёл самый чувствительный центр. Велия выдохнула хрипло, запрокидывая голову, цепляясь за столешницу, будто та была единственной опорой в мире, где он лишал её дыхания. Он был терпелив. Он знал её тело, знал каждую точку, каждую вспышку. Каждый её стон был для него как медаль. Он слизывал её с такой сосредоточенной жадностью, как будто пил жизнь. Как будто мог говорить на этом языке — языке её удовольствия. — М-м… вот так… — пробормотал он, прикусывая внутреннюю сторону бедра, чувствуя, как она трясётся под ним. — Ты моя. Вся. Никто никогда не сможет дать тебе того, что даю я. Никто не сможет услышать, как ты так стонешь. Она уже не могла сдерживаться. Звуки рвались с её губ, и она даже не стыдилась. Она чувствовала, как он доводит её до грани, до точки, где всё сливается — стол, плед, кухня, тёмная ночь и его имя, которое стало её молитвой. И когда она разорвалась под ним, затаив дыхание, выгнувшись и стиснув зубы, он поднялся, медленно, с языком, влажным от неё, и губами, ещё пульсирующими от поцелуев. Он взял её за подбородок и посмотрел в глаза. — Тебе нужен был мармелад, amore mio, — хрипло сказал он, — но я всё равно считаю, что ты слаще всего на свете. Она даже не ответила — просто притянула его к себе и прижалась лбом к его шее, всё ещё тяжело дыша, обнимая его крепко, всем телом, как будто этот момент был вечностью, которую она хотела удержать. Он стоял, прижимая её к себе, и чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается. Грудь всё ещё тяжело поднималась, щёки пылали, и Велия обвила руками его шею, не желая отпускать. Массимо не торопился. Он целовал её висок, гладил ладонью по спине, позволяя ей медленно вернуться с той вершины, на которую сам же её вознёс. — Пойдём в душ, cucciola, — прошептал он, целуя уголок её рта. — Я хочу смыть с тебя всё… кроме этих воспоминаний. Она кивнула молча, чуть лениво, как будто все её силы остались на столешнице кухни. Массимо подхватил её на руки, как всегда легко и с такой уверенностью, будто носить Велию было для него делом привычным. В ванне он открыл воду, проверил температуру, пока она зевала, стоя рядом, прислонившись к стене. Её кудри растрёпаны, на щеках лёгкий румянец, в глазах — блеск и усталость. Когда вода начала струиться, он стянул с себя футболку, подошёл к ней и стянул с неё всё остальное. В тёплой воде Велия прижалась к его груди, как ребёнок. Он тёр её плечи, нежно мыл спину, пропуская пальцы сквозь мокрые локоны. — Ты в порядке? — тихо спросил он, целуя её в макушку. — Никогда не была так в порядке, — ответила она, уткнувшись носом в его ключицу. — Это ты меня сломал и собрал обратно. — Тогда я продолжу это делать. Каждый день. До конца, amore mio. Он вымыл её до последней капли, затем быстро сам ополоснулся, не отпуская её надолго — ни физически, ни эмоционально. Велия смеялась тихо, когда он поддевал её подбородок, чтобы смыть пену с шеи, и замирала, когда его ладони скользили по её бедрам так медленно, будто он не хотел упустить ни миллиметра её тела. После душа он вытер её мягким полотенцем, словно она хрупкий артефакт, и завернул в него, как в кокон. Сам быстро накинул спортивные штаны и черную футболку, но даже в таком домашнем виде выглядел как мужчина, с которым не хочется спорить. Они легли в кровать почти одновременно. Велия — в его старой выстиранной майке, которая доходила до середины бедра, и пахла им. Она устроилась рядом, но не просто легла — забралась на него, прижавшись всей собой. Щекой к его груди, ладонью к животу, ногой к бедру. — Ты такой тёплый, — прошептала она, прикрывая глаза. — У тебя внутри, наверное, вечный огонь. — Только для тебя, мармеладка, — ответил он, гладя её по спине. — Ты — моя искра. — Звучит пошло, — лениво улыбнулась Велия. — Всё, что касается тебя, у меня звучит с оттенком похоти. — Ты неисправим. — И всё-таки ты меня любишь, — усмехнулся он, прижимая её крепче. — До костей, — почти шепотом. — До дрожи. До того, что иногда не знаю, как сдерживать всё это внутри. — И не нужно, — сказал он серьёзно, глядя в потолок, а потом вниз, на неё. — Всё, что чувствуешь — мне. Целиком. Без фильтров. Без стыда. Она подняла голову, посмотрела в его глаза. — Даже если я тебя иногда бешу? — Особенно тогда. Ты злишь меня так, что хочется прижать к стене и трахнуть до того, чтобы ты забыла, что вообще злилась. — Массиии — Но в итоге я просто целую тебя и думаю: чёрт, мне повезло. Она снова положила голову на его грудь, молча. И тихо. Он чувствовал, как её дыхание становится глубже, как тело расслабляется. А потом он прижал губы к её голове и прошептал: — Засыпай. Я здесь. И больше никто тебя не тронет. Они уснули так — спутанные, тёплые, в этом временном коконе из одеяла, любви и тишины, в квартире, где когда-то был шторм, а теперь — полный штиль.

***

Утро прокралось в спальню мягким золотым светом. Прямоугольники света легли на пол, на постель, на их спутанные тела. Велия спала, прижавшись к нему всем телом, щекой на его груди. А он не спал. Он смотрел на неё. Минуту. Десять. Час. Кто знает — время переставало существовать, когда она была рядом. Её тёплое дыхание щекотало его кожу, пальцы крепко сжимали ткань его майки, словно даже во сне она не хотела отпускать. Массимо медленно провёл пальцами по её спине, потом по растрёпанным кудрям, чуть влажным на затылке после душа. Он приподнялся на локте, опираясь осторожно, чтобы не разбудить, и склонился к её лицу. — Mia piccola selvaggia… — прошептал он почти беззвучно. Её губы чуть дрогнули, словно она услышала его сквозь сон. Он провёл тыльной стороной пальцев по её щеке, потом осторожно по шее и плечу, там, где кожа была особенно нежной. Ему хотелось впитать каждую деталь — линию её ключиц, изгиб талии, ту самую веснушку у уха, которую он так любил целовать. Велия тихо выдохнула и шевельнулась, закинула ногу ещё выше на его бедро, будто бессознательно снова искала к нему путь. Массимо улыбнулся. — Ты даже во сне дерёшься за своё место в моей жизни, мармеладка, — прошептал он и поцеловал её в лоб. Через несколько минут она слегка зашевелилась, зевнула, натянулась, как кошка, и открыла глаза. Её зелёные зрачки сразу нашли его, и в этом взгляде не было ни капли сонной злости. Только тепло. — Ты не спишь? — Как я могу спать, когда у меня в руках произведение искусства? Она засмеялась, спрятала лицо в его шею. — Ты невозможен. — Но твой. — До последней кудри, — прошептала она и легко цапнула его за подбородок. Они ещё полежали в тишине. Потом Велия потянулась, выскользнула из-под одеяла и натянула на себя его рубашку, которая лежала на спинке кресла. Он следил за каждым её движением, как будто она не просто вставала — а танцевала на его сердце. — Куда это ты? — Завтрак, — сказала она, глядя через плечо. — Я же обещала тебе блины. — Mmm, mia cuoca sexy. Я клянусь, ты способна убить меня двумя вещами — своей едой и своим задом. — Дебил, — усмехнулась Велия, — но мой. Он встал следом. Не для того, чтобы мешать. Просто чтобы снова притянуть её к себе, прежде чем она успела дойти до кухни. Он схватил её за талию, поднёс к себе, поцеловал в шею. — Если я умру от любви, знай: ты была последним, что я чувствовал. — Teatrale, — она покрутила глазами, но поцеловала его в ответ, на этот раз серьёзно. С глубиной. С тихой уверенностью. Потом был кофе. Блины. И Массимо, сидящий на кухонном стуле, наблюдающий за ней, как будто ничего важнее в мире не существовало. — Ti amo, — произнёс он, не отводя взгляда. Велия замерла, с ложкой в руке. Потом медленно обернулась и посмотрела на него. А он просто смотрел — без страха, без сомнений. — Я тоже, — сказала она тихо. — И это меня пугает. Потому что впервые — по-настоящему. — Тогда это правильно, мармеладка. Потому что настоящее всегда немного пугает. Он поднялся, подошёл и обнял её сзади, прижавшись, как будто хотел раствориться в ней. А она просто стояла с ним так, с ложкой, в его рубашке, в собственной кухне, и чувствовала себя дома. Потому что дом — это когда он стоит за твоей спиной и держит тебя так, будто больше никого нет.