Часть 17

Казанцев вошёл в свой кабинет и впервые за долгое время не стал спорить ни с кем. Он сел за массивный стол, опустив голову в ладони. Телефон разрывался от сообщений доверенного лица из федерации, но он не отвечал. Он больше не мог сдерживать эмоции: тревога за Орлову, страх за ребёнка, ревность к каждому мужчине, кто находится рядом с ней. Даже Настя, которая была рядом, больше не могла его отвлечь. Она пыталась заговорить, объяснять что-то, но он молчал. Внутри него что-то треснуло — привычный контроль утратил власть. Голубые глаза Казанцева были напряжёнными, холодными, но в глубине отражалась уязвимость, которую он никогда раньше не показывал. В тот же вечер, Артём подъехал к Орловой домой с ужином. Она выглядела измученной, но улыбнулась, увидев его. Он помог ей сесть, поставил перед ней чашку чая и тихо сказал: — Я здесь не для того, чтобы указывать тебе, что делать. Просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. Она посмотрела на него и впервые позволила себе почувствовать облегчение. Сердце билось быстрее, но не от страха, а от какой-то странной безопасности, которую давала его забота. Она понимала, что Артём любит её — не из жалости, а искренне. И это был совершенно другой мир по сравнению с напряжением, которое постоянно приносил Казанцев. Они молчали несколько минут, просто глядя друг на друга, а потом разговор потихоньку перетек в легкие истории, смех и тихие улыбки. Даже её напряжение казалось немного меньше, когда он был рядом. Тем временем Казанцев не мог успокоиться. Он уже час сидел в кабинете, перебирая сообщения и отчёты о действиях Орловой, хотя все это обычно казалось ему второстепенным. Его разум не отпускал мысли о том, как Артём держал её за руки, как тихо разговаривал с ней. Ревность смешалась с заботой, страхом и любовью одновременно. Он понял, что больше не просто хочет быть рядом ради мести или контроля — он хочет быть рядом ради ребёнка и ради неё самой. Голубые глаза Казанцева сверкали холодом, когда он набрал номер доверенного лица. — Следи за ней. За каждым шагом. Но… не мешай. Просто будь рядом и докладывай. Понимаешь? В тот же момент Настя заметила его выражение. Она видела, что он напряжён как никогда. Ироничная улыбка скользнула по её губам: — Тётя Надя нашла себе нового любовника, а ты как дурак переживаешь. Он повернул голову к ней, сдерживая ярость, и сказал с хриплым спокойным тоном: — Орлова не такая женщина. Настя лишь рассмеялась, напоминая, что именно он был её любовником. Казанцев молчал, но внутри кипел огонь. Голубые глаза смотрели в пустоту, а разум без устали обдумывал каждое движение Орловой и её окружения. В квартире было тихо. Только лёгкий гул города за окном и негромкий стук ложки о тарелку. Орлова почти не ела, но Артём терпеливо сидел напротив, не отводя от неё внимательного взгляда. — Тебе нужно хоть немного, — мягко сказал он, аккуратно придвигая тарелку ближе. — Это важно не только для тебя. Она устало выдохнула. Пальцы дрожали, но она всё же сделала несколько крохотных, неуверенных глотков. — Мне страшно, Артём, — сказала едва слышно, так, будто боялась признаться в этом даже самой себе. — После того, что сказала врач... Я боюсь... боюсь, что не смогу сохранить ребёнка. Её голос сорвался. Она опустила взгляд, будто стыдилась своей слабости. Артём медленно протянул руку через стол и взял её ладонь. Тепло его пальцев было спокойным, уверенным. — Ничего плохого не случится, — произнёс он негромко, почти шепотом, как будто боялся спугнуть её хрупкое состояние. — Ты сильная. Ты всегда всё переживала. Ты пройдёшь и через это. Не одна. Она покачала головой, но не убрала руку. — Я не знаю… — выдохнула она. — Как мне справиться? Он… везде. Казанцев будто… дышит мне в затылок. Я не могу нормально ходить, дышать, думать. Он всегда рядом. Всегда смотрит. Всегда знает. Я… не могу. В голосе дрогнуло что-то отчаянное, уставшее, словно она действительно стояла на грани. Артём чуть наклонился к ней. — Надя. Слышишь? Если он давит на тебя — мы подадим на него в суд. Я адвокат. Я могу это сделать. Я могу защитить тебя. Она подняла глаза. Большие, карие, уставшие. Блеснувшие. — Нет, — прошептала она и слабо улыбнулась. — Я не могу. Что бы ни случилось… Он — отец моего ребёнка. И я не смогу… я не хочу войны. Я не могу отнять у него ребёнка. И не могу отнять ребёнка у себя. Он долго смотрел на неё. Без осуждения. Только понимание. И, возможно, боль. — Я рядом, — тихо повторил он. — В любом случае. Даже если ты его любишь. Даже если никогда не полюбишь меня. Она закрыла глаза — и впервые за весь день позволила себе выдохнуть. Сообщение пришло в тот момент, когда Казанцев уже пытался заставить себя уснуть. Короткая фраза от доверенного лица: «Громов снова у неё. Уже внутри.» Он сжал телефон так резко, что суставы побелели. Ни слова Насте. Ни взгляда. Просто молча взял ключи и вышел. У Орловой в квартире стояла мягкая тишина. После ужина она обессиленно сказала: — Я очень устала… Я... просто хочу спать. Её плечи опустились. Глаза были полупрозрачными — едва держащимися на мире. — Тогда я останусь, — спокойно сказал Артём. — Если ты не против. Хотя бы на ночь. Я просто… буду рядом. Чтобы ты не была одна. Она не спорила. Не было сил спорить. Надежда Ивановна ушла в спальню, тихо прикрыв дверь. Артём остался в гостиной, с приглушённым светом лампы, просто сидя и слушая её дыхание за стеной. Тихое. Хрупкое. Через тридцать минут — тяжёлые шаги в подъезде, слишком уверенные. Дверь распахнулась даже без ожидания ответа. Казанцев вошёл, словно эта квартира всегда принадлежала ему. — Где она? — голос был низким, ровным, но почти опасным. Артём поднялся. Спокойно. Без вызова. — Она спит. И ей нужно отдохнуть. Казанцев коротко, жестко рассмеялся. — Отдохнуть? С тобой? Он шагнул ближе, его голубые глаза сверкнули холодом. — Я знаю, зачем ты здесь. Не притворяйся. Артём не отвёл взгляда. — Я здесь, потому что ей тяжело. Потому что ей страшно. И потому что ей нужна поддержка. А ты ей дал только боль. — Поддержка, — передразнил Казанцев почти ласково. — Да ты просто влюблён в неё. Тишина упала тяжелой тенью. Артём не отрицал. — Да. Я люблю её. На секунду воздух будто сгустился. Казанцев не моргнул. Он улыбнулся — медленно, уверенно, почти жестоко. — Даже если она будет рядом с тобой тысячу лет… Даже если ты вырастишь этого ребёнка своими руками… Она всё равно будет любить меня. Это не меняется. И никогда не изменится. Артём выдохнул — тихо, почти с болью. Но не спорил. Потому что спорить было бесполезно: Орлова действительно не могла разлюбить Казанцева. — И ребёнок, — продолжил Казанцев, и голос стал тише, глубже, — будет связывать нас всегда. Ты это понимаешь. Прошлое не важно. Предательство не важно. Она — моя. Последнее слово прозвучало тихо, но так, будто им можно было рассечь стекло. Артём понял: если он останется ещё минуту — начнётся драка. А если будет драка — ей станет хуже. Он взял пальто. — Я уйду. Только ради неё. Казанцев не ответил. Он даже не посмотрел, как тот выходит. Он уже стоял у двери спальни. Осторожно. Почти бережно. Как будто боялся дотронуться до своей боли.

***

Утро наступило слишком тихо. Орлова медленно открыла глаза — и замерла. На стуле у её кровати, опустив голову на согнутую руку, спал Казанцев. Его пальцы всё ещё касались края одеяла, будто он держал её, даже во сне. Она моргнула несколько раз. Сначала ей показалось, что это просто продолжение кошмара или воспоминание из прошлого — слишком яркое, чтобы исчезнуть. Но он был реальный. Рядом. Дышал. Женщина резко села и коснулась его руки — чтобы убедиться. Вадим сразу проснулся. Поднял голову. Глаза — усталые, бледные, голубые, как ледяная вода весной. — Ты… — кареглазая не знала, как дышать. — Что ты здесь делаешь? Где Артём? Он провёл ладонью по лицу, будто прогоняя остатки сна. — Я пришёл ночью. Он ушёл. — голос был хриплым, низким. — Я… волновался. Надежда усмехнулась — горько, безрадостно, почти устало. — Конечно. Ты следил. Как же без этого. Она встала, прошла к окну, но ноги дрожали. Она взяла себя в руки, посмотрела на часы. — Мне на работу. Я не могу опаздывать. Но он подошёл и остановил её. Не грубо. Не властно. А так, словно держал что-то хрупкое. Он взял её за руки, точно зная, что она может вырваться — но не делая усилия удержать. — Надя… — впервые за всё время он сказал её имя не остро, не раздражённо — почти тихо. — Я хочу знать. Что сказала врач. Надежда фыркнула — устала, почти из последних сил удерживая сарказм на губах. — Не надо изображать заботливого отца. Ты слишком хорошо играл в монстра, чтобы вдруг стать святым. Его взгляд дернулся — как от удара. — Ты не веришь мне. — он едва выдохнул. — Но ты не имеешь права обвинять меня в том, чего ты сама сделала. Ты первая предала. И ты знаешь это. Она резко обернулась. В глазах — злость, страх, боль, обида, которую она хоронила ночами. — Ты снова повторяешь это. Одни и те же слова. Как будто это объясняет всё остальное. Как будто это оправдывает всё, что ты сделал со мной. Он сделал шаг ближе. И впервые — умолял. — Просто скажи мне. Что сказал врач. Она закрыла глаза и вдохнула. Долго. Сдерживая дрожь в грудной клетке. — Врач сказала, что я должна избегать стресса. Любого. — слова давались тяжело, как будто каждое резало внутри. — Что если я буду нервничать, если буду переживать, если буду бояться… я могу потерять ребёнка. Она подняла на него взгляд — прямой, ясный, без защиты. — А ты — и есть мой страх. Эти слова упали между ними так тихо, что в комнате стало нечем дышать. Казанцев побледнел. Как будто кто-то вырвал воздух у него из груди. Ни герой. Ни человек, которого боятся. Просто мужчина, который вдруг понял, что может потерять всех сразу. Он медленно опустил руки. — Я… не хотел… — голос сорвался. Она отвернулась. Пока он не увидел её слёзы. — Тогда прекрати. Просто… прекрати...