Часть 18

В федерации утро началось шумно. Кто-то из региональных офисов допустил ошибку в отчётах, и теперь важные данные грозили сорвать целый проект. Работники бегали, телефоны звенели, в воздухе стоял запах тревоги и срочности. Орлова сидела за столом и пыталась сосредоточиться, но буквы в документах расплывались. Голова болела, в животе снова поднималась тошнота, тело будто утопало в слабости. Она только поднялась, чтобы выпить воды, когда дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Казанцев. — Пойдём, — сказал он тихо, почти без привычного холодного тона. — Будем разбираться. Она не задавала вопросов. Просто взяла папку и пошла рядом. Работали они вместе — как когда-то. Понятно, с полуслова. Её мысль — его решение. Его стратегия — её логика. То, что раньше казалось невозможным, сейчас было естественным, как дыхание. Никто не вмешивался — в федерации помнили, как когда-то они были идеальным тандемом. И если честно, сейчас они выглядели точь-в-точь как тогда. Только тени под глазами глубже. И слова — осторожнее. И сердце — куда больнее. В какой-то момент Орлова наклонилась над документами, и комната поплыла у неё перед глазами. — Надюш... — голос Казанцева прозвучал резко. Он успел подхватить её за плечи, удержать, прежде чем она потеряла равновесие. — Всё нормально… — шепнула она, но пальцы слабо сжали его рукав. — Нет, не нормально. — он посадил её на стул. — Ты бледная. Она отвела взгляд. Слова врача всё ещё эхом отзывались внутри: стресс опасен. страх опасен. плач опасен. Но спрятать это было невозможно. И он видел всё. Вадим присел рядом на одно колено, не перед той, что предала когда-то, а перед женщиной, которую когда-то любил так сильно, что сам этого боялся. — Ты должна сказать, если тебе плохо. — голос тихий, не властный, не приказной. Совсем другой. Она не знала, как на это реагировать. Боль в груди стала слишком знакомой. Сложной. Слишком настоящей. — Я справлюсь, — едва выдохнула она. Он поднял глаза. Голубые. Чистые. Уставшие. — Не одна. Эти слова прозвучали так тихо, что можно было подумать, что она их придумала. Но он продолжал сидеть рядом. Продолжал держать её руку — осторожно, почти боязливо. И это было страшней всего. Потому что именно так он держал её когда-то, в те первые ночи, когда любовь была новой, светлой, живой. Несчастная любовь никогда не умирает — она просто молчит, пока снова не дотронутся друг до друга руки. Надежда подняла голову и увидела, как он смотрит на неё. Не на сотрудницу. Не на соперницу. Не на прошлую ошибку. А на женщину, которая носит его ребёнка. И эту правду невозможно было стереть. — Давай закончим сегодня без геройства, — мягко сказал он. — Я отвезу тебя домой. Она хотела отказаться. Сказать, что сама. Что всё хорошо. Что она сильная. Но губы не слушались. — Хорошо, — сказала она слишком тихо..Он помог ей подняться, будто она была стеклянной — и весь остаток дня не отходил от неё ни на шаг, словно боялся, что она исчезнет снова. А она чувствовала только одно: Она снова начала бояться любить его. Когда они подъехали к её дому, машина заглохла, но никто не торопился выходить. В тишине слышалось только дыхание и далёкий шум города. Орлова первой нарушила молчание. — Твоя жена… не ревнует? — голос был спокойный, но в этом спокойствии звучало уколом что-то личное, спрятанное. Казанцев усмехнулся, коротко, без улыбки в глазах. — Наш брак… фиктивный. Настя не имеет права вмешиваться в мою жизнь. Слова прозвучали легко, но в них скрывалось слишком много. Слишком много про ложь, долг, старые грехи, страхи, обязанность, которую он взял на себя и ненавидел. Орлова опустила взгляд. Её пальцы слегка дрожали. — Значит, так просто. — Так и есть, — спокойно ответил он и повернулся к ней. — И ещё. Меня радует, что твой адвокат не появлялся два дня. Она подняла на него глаза. В них мелькнул холод. — Артём спас мне и нашему ребёнку жизнь, — сказала она чётко, почти резко. — И если ты собираешься его оскорблять — можешь уходить. Казанцев замолчал. Его челюсть напряглась. Как будто она ударила. — Я… — он выдохнул и с трудом удержал голос ровным. — Благодарен ему. Правда. Но это не значит, что он должен быть рядом всё время. — А ты можешь быть? — она спросила тихо, но больно. Он закрыл глаза, будто от этого вопроса стало физически больно. — Да, — выдохнул он. — Да, могу. Но она не поверила. И разочарование в её взгляде было хуже любой раны. Она отвернулась к окну. — Если ты опять собираешься считать, кто кому нужен правильнее… выйди. Я слишком устала для этого. Тишина стала тяжёлой. И он — впервые за долгое время — не спорил. — Ладно, — мягко сказал он, глядя на её профиль. — Закончим разговор. Он вышел из машины и обошёл, открыв ей дверь. Она поднялась, и он осторожно придержал её за локоть — не властно, не навязываясь — просто боясь, что ей станет плохо. Они поднялись вместе. В квартире было тихо, почти уютно. Надежда сняла пальто, положила ключи и села на диван, устало прикрыв глаза. — В федерации, — сказала она ровным голосом, — если мы не найдём решение до пятницы, проект сорвётся. Вся подготовка — зря. Вадим сел напротив, медленно, не сводя с неё взгляда. — Найдём, — сказал он твёрдо. — Я не дам этому разрушиться. Ни проекту. Ни тебе. Ни ребёнку. И впервые за всё время в его голосе не было ревности, не было злости, не было игры. Только намерение. Сильное. Спокойное. Заставляющее сердце дрогнуть. Надежда тихо кивнула, но внутри… внутри всё уже снова болело. Потому что вот так — рядом с ним — она снова жила. И снова боялась. Орлова сидела на диване, опершись головой на спинку, и глаза сами собой начали закрываться. Усталость накопилась за дни, и сопротивляться ей не имело смысла. Казанцев заметил это сразу. — Ложись, — тихо сказал он. — Тебе нельзя переутомляться. Орлова хотела что-то возразить, но сил не было. Она легла боком, подтянула колени, словно защищаясь от всего мира, и просто закрыла глаза. Комната погрузилась в полумрак. Часы на стене отсчитывали минуты. Казанцев не ушёл. Он сел рядом — не слишком близко, не касаясь её — просто так, чтобы если вдруг ей станет плохо, он мог бы протянуть руку. Он смотрел на неё долго. На её дыхание — ровное, но тревожное. На пальцы, стиснутые слишком крепко. На бледность кожи. И впервые за долгое время его лицо не было маской. В нём не было ни гордости, ни злости, ни привычного холодного превосходства. Только боль. И любовь — та, которую он так долго пытался спрятать, переиграть, уничтожить в себе, скрыть под другими женщинами, властью, контролем, ревностью. Он тихо прошептал, почти не открывая губ: — Надя… Не для того, чтобы разбудить. Просто чтобы имя выжило. Он медленно провёл рукой по её волосам — осторожно, будто боялся сломать хрупкий фарфор. Она чуть шевельнулась во сне, и он замер, не двигаясь. Через какое-то время её дыхание стало ровным, спокойным. Она заснула. И тогда — только тогда — он позволил себе сделать то, чего никогда не позволял: Он опустил голову и уткнулся лбом в её руки. Тихо. Сдержанно. Почти незаметно. Как человек, который слишком много потерял и теперь боится дышать. Так их и застало утро. Надежда проснулась первой. Сон ещё не отступил, мысли были мутными. Она почувствовала тепло — рядом. Повернула голову..Вадим сидел на том же месте. Он не спал. Он просто смотрел на неё. Без слов. Без защиты. Без стен. И в этом взгляде было всё: вина, боль, тоска, любовь, страх, желание быть рядом и не потерять. Она почувствовала, как грудь сдавило. — Почему ты здесь? — прошептала она. Он ответил так же тихо: — Потому что, если я уйду… ты снова останешься одна. А я больше не хочу оставлять тебя одну. Тишина между ними стала тяжёлой, тёплой, живой. И ни один из них не решился нарушить её.

***

Рабочий день постепенно сходил на нет, коридоры пустели. Орлова сидела над документами — нужно было подготовить отчёт по проверке. Казанцев стоял рядом, просматривая последние страницы. Они работали в тишине, в той тишине, где слова больше не нужны. Слабый запах кофе, настольная лампа, тень от закрытых жалюзи. И то самое непроизнесённое «мы», которое висело в воздухе. Орлова что-то перечитывала, но строчки расплывались. Сердце билось слишком часто. Она не знала — от усталости или от того, что он стоял слишком близко. Казанцев заметил, как дрогнули её пальцы. — Сядь, — тихо сказал он. — Ты бледная. Она хотела возразить, но в тот момент живот болезненно потянуло, и она невольно оперлась рукой о край стола. Казанцев мгновенно подхватил её за локоть, удерживая. Тепло его пальцев. Близость. Тот самый запах, который она помнила слишком хорошо. Она подняла глаза — и увидела в его голубых глазах страх. Не власть. Не ревность. Не гордость. Страх потерять. — Нельзя на нервах, — тихо сказал он. — Не сейчас. Она выдохнула — слишком медленно, слишком тяжело. — Ты всё равно меня уничтожишь, — прошептала она вдруг. Слова сорвались сами. — Ты уничтожишь меня так же, как тогда. Казанцев замер. Он смотрел на неё так, будто эти слова ударили прямо в грудь. — Надя… я… — он пытался подобрать слова, и впервые не знал, как. И вот — этот момент. Тихий, опасный, хрупкий. Он чуть сжал её руку, будто говоря без слов: не уходи. И она не оттолкнула. Даже не моргнула. Но в этот момент дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Жилин. Без стука. Без выражения лица. Глаза — холодные, хищные. Он увидел их руки. И всё понял. — Ну конечно, — произнёс он спокойно, почти ласково. — Вот почему вы отказались от сделки, Надежда Ивановна. Орлова резко отступила, словно могла этим стереть произошедшее. Казанцев обернулся к Жилину — взгляд стал ледяным. — Я вам что-то мешаю? — спросил Жилин, легко, почти весело, как будто наблюдал спектакль. — Закрой дверь, — тихо сказал Казанцев. Но Жилин не шелохнулся. Он сделал шаг внутрь и положил на стол папку. — Это материалы по проверке. Но есть кое-что интереснее. Он достал фотографии. Сделанные издалека. На них — Орлова и Артём. Вечером. Вместе. И рядом — Казанцев. Жилин улыбнулся. — Федерация уже шепчет. Газеты тоже не спят. Я подал рекомендацию о вашем отстранении от работы в федерации. Орлова словно перестала дышать. — Основание? — спокойно спросил Казанцев. — Конфликт интересов, — не моргнув, ответил Жилин. — Вы — генеральный менеджер «Акул Политеха». Она — лицо, связанное с проверкой. А кроме того… Федерация очень не любит скандалов. Особенно если в них фигурирует беременная сотрудница. Так что, Надежда Ивановна … готовьте заявление. По собственному. Орлова побледнела. И именно в этот момент случилось то, что Жилин хотел увидеть. Казанцев взял её за руку. Просто взял. Не думая о последствиях. Инстинкт. Рефлекс. Любовь. Жилин нахмурил брови — но глаза блеснули. И вышел. Дверь закрылась. Орлова смотрела перед собой — не на Казанцева...