Часть 19

Орлова сидела, опираясь ладонью о край стола. Дыхание сбилось, под ложечкой сжало — знакомое ощущение, которое накрывало её в последнее время всё чаще. Казанцев сразу оказался рядом. Он без слов налил воды, подал стакан и кончиками пальцев провёл вдоль её спины — медленно, осторожно, будто боясь причинить боль. — Пей, — он сказал тихо. Орлова сделала глоток и попыталась дышать ровнее. Он присел рядом, так близко, что она почувствовала знакомый запах его одеколона — тот, который всегда сводил её с ума когда-то… раньше. — Надя, — его голос был низким, без угрозы, без давления — только требование понять, — о какой сделке он говорил? Она замерла. И не смотрела на него. — О нашей. Моей и Жилина. Казанцев нахмурился. Он не поднял голос. Просто смотрел — пристально, слишком внимательно. — Что за сделка? Надежда поставила стакан, сцепила пальцы. Они дрожали — едва заметно. — Он помог мне вернуться в федерацию. А я… — она сглотнула, — должна была помочь ему в одном деле. В том, что касается тебя. Он выпрямился. На секунду — только на секунду — в глазах мелькнуло что-то острое, болезненное. Но не злость. Разочарование. — Это уже было, — тихо сказал он. — Ты снова выбрала его против меня. — Нет… — она покачала головой, но голос дрогнул. — Тогда — да. Тогда я хотела уничтожить тебя. Я… я хотела, чтобы ты почувствовал всё, что чувствовала я. Его губы едва заметно дернулись — как будто удар пришёлся точно в грудь. — И почему ты остановилась? — спросил он без обвинения. Просто вопрос. Она закрыла глаза. И сказала то, что больше нельзя было держать внутри. — Потому что я беременна от тебя. Молчание — плотное, как воздух перед грозой. Она втянула воздух и продолжила, слабее. — Я узнала об этом уже после того, как мы заключили сделку. И я просто… не могла. Я не могу мстить отцу своего ребёнка. Я не могу снова разрушить всё. Я… устала. Вадим медленно выдохнул. И вдруг шагнул ближе. Не властно, не резко — тихо. Положил ладони на её плечи. — Ты должна была сказать мне сразу, — его голос стал хриплым, почти шепотом. — Я бы никогда не позволил, чтобы ты во всё это влезла. Чтобы ты была одна. Надежда горько усмехнулась. — Мы оба знаем, что я всегда была одна. Даже когда была с тобой. Он закрыл глаза на секунду — как от ножа. Потом открыл. И впервые сказал правду вслух. — Я до сих пор люблю тебя. Она подняла на него взгляд — и впервые за долгое время в её глазах появились слёзы. Не истерика. Не слабость. Просто… истина. — Я знаю, — прошептала она. — И в этом всё самое страшное. Воздух между ними стал слишком близким, слишком горячим. Вадим наклонился — плавно, как будто боялся спугнуть её. Но Надежда резко отвела лицо в сторону, положив ладонь ему на грудь, будто ставя барьер. — Не надо, — её голос был тихим, но твёрдым. — Мы не можем так… снова. — Почему? — спросил он почти шёпотом. Она почувствовала, как его сердце бьётся под её ладонью — быстро, напряжённо. Как когда-то. — Потому что я знаю, чем это закончится, — она попыталась отодвинуться, но он осторожно, не грубо, задержал её руку. — Нет, Надя, ты не знаешь, — его голос сорвался. — В этот раз — всё по-другому. Она подняла глаза. Их взгляды столкнулись — обнажённые, без защиты, без лжи. И в эту секунду она перестала отступать. Казанцев медленно, почти нежно, коснулся её щеки. Она не оттолкнула. Он наклонился ближе. Его губы коснулись её губ — внимательно, осторожно, как человек, который впервые просит разрешения. Она тихо выдохнула. И ответила. Поцелуй был не страстным — нет. Он был тяжёлым, наполненным всем, что не было сказано, всеми ночами, когда они ненавидели, и всеми днями, когда любили. И в этот момент — зазвонил телефон. Резко. Пронзительно. Как хруст стекла. Орлова отдёрнулась — будто обожглась. На экране — Артём. Казанцев посмотрел на дисплей. Глаза мгновенно потемнели. — Конечно, — сказал он с издевкой, хрипло. — Конечно, он позвонил именно сейчас. Вадим Юрьевич прошёлся по комнате, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Даже здесь он пытается быть между нами, — зло бросил он. Орлова прижала телефон к груди, словно защищая что-то внутри себя. — Он не «между», — тихо, но очень ясно сказала она. — Он просто рядом. Когда тебе меня не было. Эти слова ударили сильнее, чем крик. Казанцев поднял взгляд. — Но ты сейчас со мной, — сказал он ровно. — А не с ним. Телефон всё ещё звонил. Резко, настойчиво, как будто знал, в какой момент вмешаться. Орлова дрожащими пальцами провела по экрану и подключила вызов. — Да, — её голос звучал непривычно глухо. — Надя? — голос Артёма был тревожным, мягким. — Ты дома? Всё в порядке? Казанцев стоял напротив, руки в карманах, взгляд жёсткий, холодный. Он слушал каждое слово. — Всё хорошо, Артём, — тихо ответила она, не глядя на Казанцева. — Я просто устала. Правда. Артём будто чувствовал, что-то не так. — Ты не одна, да? — спросил он осторожно. Орлова закрыла глаза. На секунду. Просто чтобы собрать дыхание. — Да. Казанцев здесь. На том конце — тишина. Затянутая, колючая. — Я понял, — наконец ответил он. Неровно. Но без упрёка. — Тогда… Я буду рядом, если тебе понадобится. Ты просто скажи. Хорошо? Её сердце болезненно сжалось. — Хорошо. Она отключила звонок. Медленно подняла голову. Встретилась взглядом с Казанцевым. У него на лице не было злости — лишь то, что страшнее — уверенность. — Он будет ждать тебя, пока ты не выдохнешься, — сказал он тихо. — Но ты всё равно вернёшься ко мне. Ты всегда возвращалась. Эти слова ударили. Надежда Ивановна нахмурилась — не со злостью, а с болью. — Уходи, — сказала она ровно. Он напрягся. — Надя... — Вадим Юрьевич. Уходите. — она произнесла медленно. — Не потому что я не хочу, чтобы ты был… А потому что я не могу сейчас. Я просто… не могу. Она отвернулась, чтобы он не видел, как в глазах блеснули слёзы. Казанцев подошёл к ней так тихо, что она почувствовала его раньше, чем услышала. Он осторожно коснулся её плеча. — Я всё равно вернусь, — сказал он шёпотом. — И продолжаю любить тебя. Хоть ты этого и не просишь. Он ушёл. Щёлкнула дверь. Тишина легла тяжело, как воздух перед грозой. Женщина опустилась на стул и прижала руки к животу, словно защищая то, что важнее всего.

***

Квартира встретила её тишиной. Та тишина, которая давит. Орлова сняла пальто прямо в коридоре, даже не включая свет. Тело ныло. Голова кружилась. Она чувствовала, как токсикоз возвращается волнами, но сил на еду не было. В душе вода была чуть горячее, чем нужно, но ей всё равно — лишь бы смыть день, людей, слова, взгляды, воспоминания. Когда она легла в кровать, одеяло показалось слишком тяжёлым. Мысли — ещё тяжелее. «Чёрт… я сама позволила Жилину влезть туда, куда не нужно. Я сама открыла дверь. Я сама дала ему рычаг. И теперь…» Она закрыла глаза ладонью. Грудь сдавила тревога, похожая на вину. Она ненавидела себя за то, что когда-то решила отомстить. И за то, что теперь не может. И за то, что любит. Казанцев стоял в гостиной, руки сжаты в кулаки. Настя сидела на диване, ноги под себя, выражение лица — будто только что выиграла партию, которой и не было. — Быстро ты всё забыл, — сказала она, медленно, почти лениво. — Забыл, как она тебя предала. Как вытолкнула тебя из федерации. Как сдала тебя Жилину. Она подняла брови. — А теперь бегаешь за ней, как мальчишка. Казанцев сжал челюсть. — Я ничего не забыл. — Ой, да не смеши, — усмехнулась она. — Стоило ей щёлкнуть пальцами — и ты снова там. Как будто не было ни боли, ни унижения. — Я помню всё, — голос его стал глухим. — Но она беременна. Настя хмыкнула. Коротко. Ядовито. — Прекрасный повод. Романтично, ничего не скажешь. Он встретил её взгляд холодно, почти жестоко. — Если с ней что-то случится — я никогда себе этого не прощу. Ты понимаешь? Настя смотрела долго. Потом её улыбка исчезла. Её глаза впервые за долгое время стали честными — без игры. — И что будет со мной? — спросила она тихо. — Мне ждать, пока твои чувства к ней сожрут всё, что было между нами? Казанцев отвернулся. — Между нами ничего нет, Настя. Слова прозвучали ровно. Фактом. И приговором. Настя медленно выдохнула — словно приняла, но не простила. — Тогда иди к ней, — сказала она. — Всё равно ты уже там. Он не ответил. Но она знала — он уже принял решение. Звонок в дверь был настойчивым — не терпящим отсрочки. Надежда поморщилась, поднялась с постели и быстро накинула халат. Она ещё плохо ориентировалась, глаза не привыкли к свету. Она открыла дверь — и остановилась. На пороге стоял Казанцев. Спокойный. Уверенный. С лёгкой, почти тёплой улыбкой. Не властной — живой. — Доброе утро, Надежда Ивановна, — сказал он чуть тише обычного, будто боялся напугать. Он вошёл внутрь без приглашения, как будто так было всегда. В руках у него была небольшая аккуратная коробка. Кареглазая протянула руку и рассеянно поправила очки. — Что это? — спросила она тихо, сонно. — Шоколадное печенье. Ваше любимое, — ответил он, будто это было очевидно. Она остановилась на секунду. Небольшая пауза. Та пауза, в которой столько истории, что лучше о ней не говорить. — Вы… помните? — спросила она едва слышно. — Я помню всё, что связано с вами, — просто сказал он. Орлова отвела взгляд, чтобы скрыть дрожь в ресницах. Они прошли на кухню. Всё было обыденно — стол, чайник, свет из окна..Только воздух был слишком плотным, даже дышать приходилось осторожно. — Будете чай? — спросила она, доставая чашки. — Буду. Она немного улыбнулась — устало, но искренне. — Приятно удивлена, что вы не забыли, какое я люблю. — Я ничего не забываю, — ответил он мягко, но твёрдо. Он смотрел на неё внимательно. Не как на кого-то, кому нужно что-то объяснить или доказать — а как на ту, за кого он боится. — Как вы себя чувствуете? — спросил Вадим наконец. Не допрос. Не претензия. Не контроль. Забота. Орлова молча зацепилась руками за край стола, чтобы удержать голос. — Нормально, — сказала она с паузой, в которой было всё кроме нормальности. — Просто… устала. Вадим чуть наклонился к ней, не касаясь. — Я вижу. И это меня беспокоит. Она вдохнула глубже, но воздух не заполнил грудь. — Не нужно. Я справлюсь. Я всегда справлялась. Он смотрел прямо, без тени сомнения. — Теперь вы не одна. Слова были простыми. Но после них в комнате стало некуда отступать — ни ему, ни ей...