Chapter III — "Geständnis"

      Буквально на следующий же день Мишель стало невыносимо трудно смотреть своим гостям в глаза. Едкое чувство стыда съедало её изнутри. Она стала испуганно прятать взгляд и избегать любых разговоров всякий раз, когда встречалась со своими людьми на улице. А ведь среди них были ни в чём не повинные старики, женщины и дети... Бедные, бедные люди! Они ещё даже не догадывались о том, что она собиралась с ними сделать.       Христианство обязывало её сознаться в этой страшной тайне, но она не могла — природа её страха оказалась в разы сильнее веры. Мишель может и хотела бы об этом кому-нибудь рассказать, но никак не могла сделать это безнаказанно. Она была уверена, что даже какой-нибудь другой священник, услышав такое наверняка бы сдал её предательский план с потрохами.       Это гадкое чувство не давало ей уснуть даже ночью. Мишель сидела на самой дальней скамье в зале и, плача, молилась, ссутилившись и пряча лицо руками. Вина разъедала её душу и требовала справедливого наказания. Монахиня уже всерьёз задумывалась о том, чтобы наказать себя как-нибудь самостоятельно, как вдруг почувствовала за спиной чьё-то присутствие.       — Вина гложет Вашу душу, Сестра? — вкрадчиво спросил полковник Ланда, чуть наклонившись к плечу сидящей на скамье монахини.       Мишель замерла в оцепенении. Он появился за её спиной совершенно бесшумно, как приведение. Она даже не была уверена когда именно он вошёл и как много успел услышать от её тихих плаксивых исповедей.       Не успела Мишель ничего сказать, как он уже сел рядом. Ганс словно и не ожидал от неё ответа, а просто спрашивал что-то ради приличия. По его нечитаемому выражению лица невозможно было определить ни его настроения, ни реакции, ни намерений. Бельфонтен ожидала, что тот спросит насчёт укрываемых в подвале церкви евреев (благо, тех она под выдуманным предлогом попросила временно покинуть церковь ещё утром), но дальнейший их диалог зашёл о другой, куда более глубокой и сентиментальной теме.       — Знаете, а ведь я тоже во многом виноват, — негромко начать исповедоваться немец, приняв такую же сгорбленную позу и сцепив руки в замок перед собой, — Хотя для Вас это, думаю, не секрет. Мои руки по локоть в крови, а за спиной бесчисленная череда лжи и предательств... Впервые я лишил жизни человека, когда попал на фронт в Первой Мировой Войне. Тогда мне показалось, что после этого во мне что-то перевернулось, но потом... Я понял, что это мне только казалось. Убив вражеского солдата, я не испытал ничего, кроме чувства выполненной задачи и некой... власти. Даже думая о том, что у него на родине была семья и целая жизнь за плечами, во мне не откликалось никакого сострадания. А вступив в ряды СС, я окончательно понял, что во мне нет и никогда не было ни грамма эмпатии.       Мишель слушала его молча и почему-то очень внимательно. Возможно, причиной тому послужило его искусное владение речью, а возможно её страх перед ним. Ганс был человеком с особой, загадочной и жуткой аурой, которой Мишель и сторонилась, и не могла упустить из виду одновременно. Ей казалось, словно она постоянно должна держать на нём внимание, чтобы не получить нож в спину и не быть пойманной за что-то с поличным (даже не смотря на то, что больше никаких секретов она от Ганса не утаивала).       — По той же причине у меня никогда не было женщины, — он усмехнулся, а после решил себя немного поправить, — Нет, вы не подумайте... Я был в отношениях, но они никогда не доходили до брака. Ответственность за чужое счастье и это их постоянное желание завести детей... — физиономия Ланды скривилась с этими словами, — С такими вопросами пускай обращаются к кому угодно, но не ко мне. Тем более... Вы уж простите меня за такое грубое высказывание, но женщины чрезвычайно глупы и наивны. Особенно, когда влюблены. Скажите, Сестра, а Вы когда-нибудь любили кого-то? До того, как ушли в монашество.       Этот вопрос прозвучал совершенно бестактно, но Мишель об этом почему-то даже и не подумала. Её внимание зацепилось за другую, тревожную деталь — с чего бы он это спрашивает? Неужели Ланда откуда-то знает о её бывших отношениях с Аделардом? Если так, то Мишель даже не могла представить что хуже — то, какой это позор для монашки, или то, что Аделард был евреем.       — Ну... Мне нравился один парень, но я не думаю, что это была настоящая любовь. Скорее просто детское увлечение.       — А что для Вас тогда настоящая любовь? Я знаю, девушки любят болтать на такие темы, — немец мило заулыбался и заговорил более мягким тоном, отчего Мишель заметно смутилось. Новая черта Ланды открылась ей с кристальной ясностью — старый лис определённо точно умеет строить глазки девушкам.       — Ну, это... — голос Мишель немного осел от волнения. Тем не менее, она постаралась что-то да промямлить, — Искренность, чистота, верность...       — А Вы бы хотели кого-нибудь полюбить? — Ганс продолжал задавать монахине каверзные вопросы. Бельфонтен имела чувство, словно у того был какой-то план, но она так и не могла определить какой именно. Вся эта болтовня о любви и чувствах вводила её в заблуждение, чего, очевидно, и добивался своим поведением полковник.       — Нет, не думаю... — наконец выдавила из себя Мишель, неуверенно замотав головой, — Я монахиня и не могу любить никого, кроме людей и Бога. Я дала обет безбрачия и обязана сохранять целомудрие.       — Это Вам говорят Ваши правила, а чего хотите Вы?       Трёхсекундная пауза.       — Придерживаться этих правил и дальше.       После этих слов Ганс хмыкнул и пожал плечами, однако вопросы не прекратились.       — Ты не против если я закурю? — спросил он, уже достав из кармана бумажную пачку сигарет вместе с красиво выгравированной серебряной зажигалкой, — Ах да, мы же можем оставить формальности и перейти на "ты"? Уже ведь и не чужие люди, так ведь?       Мишель замялась.       — Да... — едва слышно пробурчала она себе под нос, — Да, наверное... — изначально она хотела ответить лишь на последний вопрос о снижении формальности их общения, но Ганс, пользуясь её явным смущением, вдобавок ещё и закурил.       — Спасибо, Мишель, — сказал он, зажав сигарету между зубами и пару раз щёлкнув перед ней зажигалкой.       Девушка поёжилась от запаха свежего дыма и отсела от полковника чуть в сторону. В мыслях она уже сотню раз извинилась перед Господом за то, что завела столь тесное общение с прихожанином, а теперь ещё и позволила ему курить в священном месте. Ланда видел её граничащее со стыдом смущение и наверняка догадывался о чём она думает, но его такая молчаливая бурная реакция только позабавила.       Он пропускал табачный дым через лёгкие, вальяжно развалившись на скамье, как султан на троне. Немец делал глубокие и долгие затяжки, устремив свой задумчивый взгляд куда-то в сторону алтаря. Ганс в полной мере ощущал всю ту власть и мощь, которую теперь имел над монахиней, пока та "незаметно" любовалась им словно чем-то запретным.       — Расскажи мне куда делась та еврейская семья, которую ты приютила на прошлой неделе, — эта просьба, сказанная столь спокойным и ровным тоном ввела Мишель в настоящий ужас: "Откуда он знает?" Хотя, впрочем, она совсем не должна была быть удивлена — это полковник Ланда. Он будет знать всё про всех, если того захочет.       — Они... Ушли.       — Ушли или ты сама их отпустила?       — Сама.       — Плохо, — немец пожал плечами и больше ничего не сказал. Он ожидал, что совесть и страх Мишель перед ним накажут её быстрее и действеннее, чем какие-либо его собственные меры. Девушка ожидала, что мужчина скажет ещё что-то, но полковник так и молчал. Видимо, никотин расслабляет его достаточно, чтобы подавить желание устроить разборки.       — Прости, — еле слышно прошептала Мишель, сбоку глядя на Ланду. Она знала, что он не смотрел на неё в этот момент, а потому и не боялась держать на нём свой внимательный и жалобный взгляд. Однако она совсем не понимала за что просила прощения. Ни в одном из всех возможных смыслов и трактований этого предложения.       Нацист никак не отреагировал на её короткое жалкое извинение, как бы молча укрепляя для неё чувство того, что ей было за что испытывать вину. Он лишь молча продолжал курить, устремив свой холодный изумрудный взгляд куда-то вдаль. Весь их сегодняшний диалог был заранее им спланирован и, как следовало того ожидать, прошёл чётко по сценарию: они сблизились, перешли на "ты", Ганс дал ей пару ложных надежд и наплёл сказки о любви, заставил усомниться в своей вере. Весь этот цирк он разыгрывал только ради того, чтобы подчинить себе Мишель окончательно. Сделать её своей пешкой и управлять так, как ему только вздумается. Он уже мог представить себе примерную картину дальнейшей динамики развития их отношений, но ему нужна была конкретика, чёткая уверенность, что Мишель в него влюблена и безотказна.       Но так и не найдя больше никаких проникновенных слов, он так и остался сидеть с ней молча, а когда докурил — небрежно отбросил бычок куда-то на пол. Мишель проигнорировала. Ланда позволил ей надумать и выдумать всё самостоятельно. Этот короткий диалог ясно дал ему понять, что Бельфонтен, несмотря на статус монахини, была до жути глупа и наивна. Ей, как щенку, только дай повод — и она уже крепко к тебе привяжется, как к своему единственному в жизни другу.