Chapter IV — "Mon ami"

      Такие "свидания" продолжались ещё около трёх недель с незначительными перерывами. Ганс проникал в сознание Мишель медленно и постепенно, как разрастающийся по организму вирус энцефалита. С каждым разом он всё больше и больше заставлял её усомниться в собственных убеждениях. Он закрывал ей глаза на мир, взамен создавая липовую картину происходящего.       К середине ноября уже выпал первый снег. Этим утром солдаты СС "совершенно случайно" наткнулись на подпольное убежище Бельфонтеновских евреев и незамедлительно вынесли им смертный приговор. Группу людей, состоящую из двух разбитых семей, вывели на небольшую площадку в пределах территории церкви. Мишель, конечно, хотела бы выступить с протестом против кровопролития на священной земле, но из её уст это прозвучало бы до абсурда лицемерно; она сама была главной предательницей и виновницей этой казни.       Расхаживая взад-вперёд перед алтарём, она могла слышать тихий плач и отчаянные мольбы о пощаде, перекрываемые безразличным и безжалостным немецким лаем. Бельфонтен не понимала бóльшую часть из того, что они говорили, но такие слова как "Juden", "töten" и "jawohl" она хорошо знала ещё с самого первого дня оккупации.       Мишель слышала, как один из них — ребёнок — попытался вырваться и забежать обратно в церковь через чёрный вход. Она слышала, как мальчик упал пластом на деревянную дверь, стал маниакально дёргать хлипкую ручку, заколотил и заскрежетал по ней ногтями. В следующую секунду солдат прикончил его пулей в лоб, а на дверь и белоснежные стены католической церкви, как из лопнутого шарика, прыснула алая струя человеческой крови.       Всех остальных расстреляли так же поочерёдно. Люди плакали, но молчали, не сопротивлялись. Мишель практически чувствовала запах в воздухе тошнотворный аромат свежепролитой крови, но что ещё хуже — глядя на свои руки, она ощущала на них ужасный, несмываемый слой грязи. Ей хотелось не просто облиться в кипячёной воде, а по-настоящему содрать с себя кожу после всего произошедшего. В этот момент она вспоминала исповедные слова Ганса о безразличии и отсутствии всякого сожаления своим чудовищным поступкам. Ей и тогда подобные признания показались чем-то пугающе неестественным, а уж сейчас, чувствуя всё то же самое на собственной шкуре, она ясно понимала — Ланда не человек.       С последней упавшей замертво жертвой, на заднем дворе церкви повисла гробовая тишина. Слизистую монахини защипало от подступающих к глазам слёз. Она взяла свой маленький крестик в руки и, крепко зажав его между ладонями, стала, тихонько плача, молиться. Больше ей ничего не оставалось.       Бельфонтен слышала копошение нацистов снаружи, их короткие перебрасывания фразами. Из пяти находившихся снаружи нелюдей она узнала голос Ганса. Судя по интонации, он шутил и смеялся. Негромко, заливисто и бархатисто. Этот наигранный шарм теперь звучал для Мишель страшнее любой сирены. После сегодняшнего происшествия, она окончательно убедилась в том, что совершенно не знает Ганса. Он был для неё словно айсберг — глубокий и пугающий. Казалось, столкнуться с ним означало стопроцентное крушение. Он вёл себя как кобра, долго гипнотизирующая и сводящая с ума свою жертву прежде, чем проглотить её заживо.       Входная дверь снова отворилась с царапающим слух скрежетом — только не это... Полковник Ланда вошёл в церковь, как в свой собственный дом. Он выглядел совершенно невозмутимо: за последние полчаса с его лица так и не спала эта мерзкая наигранная улыбка. Немец бесстрастно смахнул со своего плеча подтаявший снег и в "уважительном" жесте снял перед входом фуражку.       — Bonjour, ma chèrie, — промурчал он, шагая на встречу заплаканной, сидящей на полу монахине, — Мне жаль, что Вам пришлось свидетельствовать это.       Мишель не могла принять эти ничтожные извинения — в них не было ни капли искренности. Она не могла просто так взять, отмахнуться и сказать "оставьте, всё в порядке", потому что ничего не было в порядке. Мир необратимо рушился прямо у неё на глазах. Она сама чувствовала, слова гнила заживо из-за давления всей этой кровавой смуты.       Ганс, в принципе, и не ожидал от неё никакого ответа. Он только молча протянул монахине руку, чтобы та встала. Бельфонтен глянула на него с сомнением и даже капелькой злобы. Ей казалось, что немец над ней нагло издевается. Она хотела оттолкнуть его, дать ему пощёчину, встать и уйти, но так и не смогла. Страх снова победил в ней всякую волю. Мишель покорно взялась за руку нациста и поднялась на ватных ногах.       — Видишь? Не всё так уж и плохо. Как твои дела?       Девушка пялилась на него в полном ступоре. В её стеклянных голубых глазах не читалось ни единой эмоции. Лицо так же не выражало ничего, кроме отчаяния. Она совершенно сбилась с мысли и даже не понимала чего он хочет. Что значит этот дурацкий вопрос? Почему он ведёт себя так, словно ничего не произошло?       — Ну же, не смотри на меня так. Я всего лишь хочу о тебе позаботиться.       "Позаботиться? Ты? Обо мне? Как?" — Бельфонтен закипала от гнева и отчаяния, — "Это какое-то издевательство. Одно большое издевательство" — К сожалению, Мишель не могла вслух ему высказать все свои обиды, а потому лишь молча надеялась, что Ганс и без её помощи сам прекрасно знал, какой он мудак.       И, о, он прекрасно об этом знал. Знал о своей конченной натуре так же прекрасно, как и обо всех её потенциальных возможностях. Ланда умел пользоваться каждой секундой их общения в собственных целях. Каждую их встречу он наблюдал, как всё проходит в точности так, как он ожидал. Мишель была для него настолько предсказуема, что он даже мог предвидеть её следующие действия: вот сейчас она совсем скоро смирится, даст волю эмоциям, заплачет, обнимет его от безнадёги, а дальше дело за малым...       Он свысока наблюдал за тем, как розовеет и кривится её белоснежное личико. Он видел, как заметно покраснели и потухли её голубые глазки, как бесконтрольно подрагивали её губы... Эти ужасные, до невозможности сильные эмоции разрывали Мишель изнутри. Она не выдерживала ни присутствия Ганса, ни учиняемой им жестокости, ни происходящей в её мире войны.       Её ноги предательски подкосило. По телу, словно молния, прошлась большая судорога, и монахиня отбросила все попытки сопротивляться. Она обессиленно рухнула на пол, но не успев и коснуться коленями земли, тут же была подхвачена руками Ганса. Его две крепкие ладони на удивление легко смогли удержать вес её исхудалого тела. Ланда притянул Мишель ближе к себе и, впервые за битый месяц их недоотношений, обнял. Просто и ненавязчиво, почти по-отцовски. В этот момент Мишель совсем не думала о том, как позорно выглядели даже такие простые объятия для священнослужительницы.       Она растаяла в них, но не потому что позволила себе сделать это, а потому что сдалась. За эти короткие несколько минут Мишель уже успела пройти все стадии принятия, но так и не нашла в себе сил продолжать бороться. Вместо этого в её голове промелькнула другая, совсем дурацкая и во всех толкованиях чуждая мысль: "А может быть, всё не так уж и плохо?"       И правда — Ганс ведь совсем её не обижает. Он ни разу её не ударил, в отличие от других врагов Рейха, кому не повезло родиться с таким же слащавым личиком, как у Мишель. Он никогда не пытался заглянуть ей под рясу и не навязывал своего внимания, как это делал Аделард. Господи, да он даже руки её не касался без разрешения! В сравнении, это всё, конечно, создавало обратное, куда более приятное, но лживое впечатление об этом нацисте.       Убаюканная этой сладкой ложью, Бельфонтен расслабилась в объятиях Ланды. Она слышала ровный стук его сердца сквозь толстый слой униформы. Она чувствовала своей горящей щекой холодное отражение его наград — за политическую деятельность, за смелость и отвагу, за все прочие "большие" заслуги перед Рейхом. Мишель знала какая ужасная история за ними крылась на самом деле, но сейчас, в момент столь сильной слабости, не могла и заставить себя снова подумать о чём-то плохом.       Ей просто хотелось любви. Ей хотелось забыть о своём монашеском статусе хотя бы на пару минут, дабы просто ощутить простую человеческую любовь, независимую от правил, заповедей и политики. Мишель страдала от одиночества уже долгие, долгие годы. С ней рядом не было больше никого: ни мамы, ни папы, ни сестры, ни братьев, ни мужчины. У неё не было даже подруг, с которыми она могла бы разделить это тяжёлое бремя.       У неё был только Ганс. Теперь был Ганс. Теперь у неё был человек слушающий и понимающий. Теперь у неё был кто-то, кто не ложился ей грузом на плечи, а просто был рядом. Обнимал, позволяя выплакаться в свой серый китель (и даже не стал бы ругаться, если та его нечаянно промочит слезами). Он был для неё не просто единственным, он был для неё целым миром. Мишель относилась к нему так, как подобает относиться к Богу.       Ложь Ланды была настоящим искусством.       — Полегче? — шепнул ей он на ухо, продолжая ласково гладить рукой по плечу.       Услышав его голос, Бельфонтен наконец-то пришла в себя. Она и вправду больше не рыдала, а лишь только отдыхала и набиралась сил в объятиях любимого мужчины.       — Да, — сказала она, чуть отстранившись, а после недолгой паузы, едва-едва набравшись смелости, тихо промямлила, — Спасибо тебе...       Ганс усмехнулся.       — Тебе не за что меня благодарить. Это простой жест добродушия. Ничего личного, — говоря эти слова, он сохранял с ней непрерывный зрительный контакт и как будто бы даже не моргал. Ланда явно добивался того, чтобы каждое сказанное им слово въелось в сознание Мишель железобетонно.       В глазах монахини мелькнул протест: "Как это, ничего личного?" Тем не менее, Ганс продолжал держать её неприлично близко к своему телу. Он легко уловил это короткое чувство, промелькнувшее во взгляде Мишель лишь на долю секунды. Он знал, что подсознательно она ожидала большего.       Его грубая ладонь скользнула вверх по её щеке, притягивая лицом чуть ближе. Он незаметно стянул с неё апостольник. Мизерная разница в их росте, казалось, впервые заимела значение — Мишель была чуточку выше Ганса, буквально на полтора-два сантиметра. Она в упор не замечала этой детали, пока не оказалась нос-к-носу с Ландой. Поневоле она смутилась, немного ссутулилась, как бы пытаясь "принизить себя" перед ним, в ответ на что немец лишь расхохотался.       — Тебе нечего стесняться, ma chèrie, — тихо промурчал Ганс, не сводя с неё своих изумрудных очей, — Exprimez vos sentiments.       Зрачки Мишель расширились. В один миг её сердце ударило с какой-то новой необычной силой, отчего по всему телу разошлась приятная волнительная дрожь. Она почувствовала это буквально каждой клеткой своего тела — жизнь. Нечто настолько новое и необычное, удивительное для неё, что впервые за долгие годы вновь заставило её почувствовать себя живой.       Она сама не заметила, как слегка приоткрылись её губы, практически в инстинктивной манере подавшись навстречу Гансу. Она не успела подумать, не успела ничего предпринять. Он уже давно решил всё за неё, а сейчас, слившись в этом нетипично для первого раза долгом поцелуе, лишь поставил печать на её смертном приговоре.       Их губы двигались не гармонично, каждый по-своему: Ланда был настойчив и опытен, в то время как Бельфонтен постоянно терялась, останавливалась и извивалась в его цепкой хватке. Для неё это действие было ни коим образом не понятным — что-то происходило, но она никак не могла до конца понять что: признание? Страсть? Любовь? Ганс трогал её за талию, то и дело качая мышцами в собственном теле. Мишель чувствовала напор, но при этом ясно понимала — он сдерживается, причём с очень большим трудом.       Такого же нечеловеческого усердия потребовалось Ланде, чтобы отстраниться. Одна его рука всё так же оставалась зарыта в её холодного оттенка блондинистые локоны, не сжимая, но уверенно придерживая её за голову. Другая беспокойно ёрзала на талии, не находя себе места ни выше, ни ниже.       — Mon ami... — еле слышно прошептала она, пялясь на Ганса немного глуповатым, но совершенно одурманенным взглядом. Мишель больше не замечала ни мира вокруг, ни своих тревожных мыслей. Она лишь мелко замотала головой и с трудом стала подбирать слова, — Не покидай меня. Никогда.       — Ich kann nichts versprechen, — он сказал это с совершенно неподходящей по смыслу интонацией, мурча и улыбаясь, был абсолютно уверен, что Мишель не поймёт сути высказывания (а возможно даже и не запомнит его дословно) в силу незнания языка.       Она услышала только то, что хотела услышать, а после вновь набросилась на него, повиснув на шее в крепком объятии. Ланда вновь наигранно-добродушно заулыбался и прижал Мишель к себе ещё крепче. После этого маленького грешка в бедной монахине не осталось почти ничего святого. Она, к превеликому своему сожалению, теперь была влюблена. Глупо и до беспамятства, так ещё и совсем не в того человека.       Сегодня была достигнута точка невозврата. Пути назад уже нет. Дальше — только хуже.