Chapter V — "Sünde"

      — Раздвигай ноги.       — Что?       — Что слышала, не медли.       Мишель соскочила с колен Ганса и отпрянула в ужасе. Как бы то ни было ожидаемо для кого-нибудь другого — уж после-то нескольких часов страстных поцелуев, монахиня всё ещё не была готова к интиму, уж тем более к такому резкому.       — Нет, — она испуганно замотала головой и попятилась назад. Сердце юной леди забилось с такой силой, что она даже могла услышать свой пульс, отходящий в виски, — Это не правильно. Близость — она же только для зачатия детей, разве не так?       — Значит будем зачинать детей, — с пугающей невозмутимостью ответил Ганс, наступая и зажимая Мишель в угол. В нём нынешнем не осталось ни капли от того галантного джентльмена, чьей лаской упивалась монахиня всего каких-то пару жалких мгновений назад.       Слёзы блеснули в глазах девушки. Она в полной мере ощущала всю исходящую от нациста угрозу и, что ещё ужаснее — понимала, что ей некуда бежать. Страх и безысходность сковали её. Тело затряслось так сильно, что Бельфонтен даже не могла удержаться на ногах. Всё произошло слишком быстро: она даже не успела заметить, как неожиданно и беспричинно "перещёлкнуло" настроение Ланды в один злосчастный момент. Времени на размышления, тем не менее, не было. Только на отчаянные попытки спастись.       Мишель не успела пройти и пяти метров, как вдруг споткнулась о свою же ногу и с щенячьим взвизгом рухнула на пол — до чего же глупо. Не теряя ни секунды, Ланда сразу же на неё навалился. Его руки тесно сжались вокруг её плеч, колено встало промеж бёдер. Он не собирался её бить или душить, но был обязан немного поумерить перед тем, как начать действовать.       — Просто не сопротивляйся, и больно не будет, — сквозь тесно сжатые зубы прорычал полковник, одной рукой уже задирая подол её подрясника.       Но несмотря на это любезное предупреждение, монахиня продолжала отчаянно брыкаться и пытаться его оттолкнуть. Она всё ещё не могла до конца поверить в происходящее: ситуация — заведомо проигрышная борьба за свою девственность на полу церкви — ощущалась не то как нож в спину, не то как очередное издевательство от судьбы-пакостницы.       Как бы то ни было, грязная ладонь фашиста уже во всю гуляла по внутренней стороне бедра монахини. Ганс без зазрения совести хватал и лапал её мясо, как какой-нибудь голодный плешивый пёс. Он припал на колени промеж её ног, раздвигая и прижимая их к полу с чрезмерным усилием — ей было больно. Мишель с трудом подавляла надрывные стоны, боясь, что такое её звучание насильнику только понравится.       — Wofür schämst du dich, Engelchen? — уродливо скалясь во всю ширь своей морды, прошипел Ланда. Он не нарочно играл интонацией: в этот момент его голос то и дело бесконтрольно подрагивал от полыхающего внутри адреналина и сильного возбуждения, — Wenn es dir gefällt, lass es mich wissen , — с этими словами он уже нарочно надавил пальцами промеж рёбер Мишель, заставляя ту несдержанно вскрикнуть.       Глаза монахини вновь окатило волной слёз, но на этот раз она уже даже этого не заметила. Её светлые ресницы промокли насквозь, а веки как будто бы даже припухли. Её тело всё ещё было напряжено, как натянутая тетива лука. Мишель чувствовала, как Ганс рваными движениями спускал с неё нижнее бельё и даже успел "случайно" поцарапать её нежную кожу. Теперь Бельфонтен могла лишь только надеяться на милость Божью к себе, как к жертве грехопадения.       Дальше настало смирение. В момент, когда он достал свой член и, маниакально его дёргая, приготовился вставить, Мишель уже ничего не чувствовала и не понимала. Это было не смятение. Это была крайняя мера защитной реакции психики — полное отключение восприятия происходящего. Её сознание находилось уже где-то за пределами реальности, пока мужчина настойчиво пытался протолкнуться в её узкое и сухое влагалище.       Узко. Очень узко. И невероятно сухо. Сцепление головки со стенками было слишком сильным, отчего интенсивное трение вызвало не просто жгучую боль, а кровь. После резкого толчка, наконец-таки пробившись внутрь, Ганс ощутил, как двигаться стало неожиданно легче, но вовсе не от естественной смазки, а от настоящего потока крови — маленького, но интенсивного. Удивительно интенсивного. Он, стыдно признаться, даже и представить не мог, как стремительно могут обливаться этой алой жидкостью женские половые органы.       Совсем скоро маленькие красные капельки стали падать на пол, пачкая его светло-каменную поверхность. Ланда качал бёдрами размеренно и ритмично, словно в танце. Его движения больше не содержали в себе столько адреналина и ярости, как это было в начале. На то и не было причины — Мишель лежала под ним смирнее трупа, позволяя делать с собой что угодно и как угодно.       — Mein Schatz… Wie wunderschön du aussiehst, — ехидно улыбаясь, промурчал он ей на ухо, а после неожиданно ласково коснулся её стопы, по инерции качающейся поверх его правого плеча. Ладонь Ганса обвила ножку Мишель крепко, но не больно. Его большой палец прошёлся вдоль её подошвенного апоневроза, аккуратно массируя. Монашеские туфельки Мишель уже давно валялись где-то позади, благодаря чему её небольшая ножка представала совершенно босой и беззащитной.       Удовольствие немцу доставляло всё и сразу — только что лишённая им девственности монашка, навстречу которой его таз двигался уже почти что автоматически. Жаль только, что она много молчала и совсем не радовала своего насильника какими-нибудь сладостно-жалобными речами вроде "Пожалуйста, не надо!" или "Бог тебя покарает!", что вполне было бы в её стиле. Но даже такую оплошность Ганс мог ей простить за чудную арийскую внешность и, как неотъемлемую её часть — длинные стройные ноги. Да, опять.       В завершение своих извращений, в качестве "вишенки на торте", Ланда небрежно обтёр её раскрасневшееся и заплаканное лицо тенаром , а после слизал её свежие горячие слёзы со своей руки. Вкус у них был вполне естественный — солоноватый и немного горький из-за привкуса собственной кожи.       Оставшиеся две минуты перед оргазмом полковник провёл с максимальным упоением: небыстро, расслабленно, как бы пытаясь как можно чётче отложить этот полурайский момент в памяти. Ланда даже позволил себе немного постонать от удовольствия, в то время как Мишель лишь только редко сопела. Нацист чувствовал накатывающие раз за разом волны предельного возбуждения, их приятное покалывание и свой уже до невозможности твёрдый член. Терпеть это дразнение от собственного тела становилось всё труднее и труднее с каждой секундой.       Совсем скоро, не сдержавшись, Ганс кончил. Не так обильно, как хотелось бы в его тёмных фантазиях, но всё же. Он вошёл в Мишель до упора и несколько раз содрогнулся. За каждой такой маленькой судорогой следовало по одному небольшому выстрелу спермы. Противно-склизкая полупрозрачная белая жидкость постепенно стала смешиваться с кровью, превращаясь в одну единую кораллово-розовую массу. Примерно так же в течение следующих нескольких суток и смешаются их ДНК для образования зиготы.       — Dafür solltest du mir danken, Mère , — иронизируя и насмехаясь, пробурчал нацист в уже почти что безжизненное лицо монахини, после чего, в коем-то веке, соизволил достать из неё свой противный детородный орган.       То, как он одевался и, скрипя суставами, поднимался с пола, Мишель уже не наблюдала. Когда всё закончилось, к ней постепенно вернулись чувства — к сожалению или к счастью. Первой её мыслью было "Что?", а дальше уже последовала и вся остальная триада: "Зачем? Почему? За что?" Этот акт сексуального насилия, невзирая даже на глубоко развитый у Мишель стокгольмский синдром, уже никак не мог ею восприниматься как какое-то завуалированное фетишами проявление любви. Это было насилие. Самое настоящее и самое страшное для любой женщины насилие. И, разумеется, на почве этого, в её голову ломанулись все прочие глупые и обманчивые домыслы: "Неужели я в этом виновата? Может, это должно было мне понравиться? Почему он это сделал? Я его спровоцировала? Но чем? Как это вообще случилось? Почему?" А дальше все перечисленные мысли десятки раз пошли по кругу.       Ганс в это время прервался на недолгий перекур — буквально пять-семь минут, чтобы немного восстановить силы перед вторым и третьим разом.