Chapter VI — "Le châtiment"

      На следующий день в церкви не было ни Ганса, ни чего-либо святого. Мишель приступила к своей утренней рутине лениво, без энтузиазма. Она не могла думать ни о чём другом, кроме того ужасного груза, свалившегося на её совесть за прошедшие полтора месяца. Бельфонтен, казалось, в упор не видела проблемы на протяжении всего этого долгого времени, пока после столь интересного опыта интимной близости с Ландой, с неё наконец не спали розовые очки.       Теперь она как будто бы каждую секунду своего жалкого существования ощущала на себе презрительный взгляд Господа и всех приближённых ему святых. Не в силах бороться со столь едким чувством стыда, она даже спрятала подальше от глаз некоторые иконы. Мишель казалось, что все они смотрели на неё и, не открывая уст, шептали: "Тебе нет ни прощения, ни места на посту монахини. Покайся" — эти голоса заставляли девушку хотеть вылезти вон из собственной кожи.       С самого рассвета у неё было плохое предчувствие. Какое-то время она лишь беспечно отмахивалась и списывала сигналы интуиции на простую паранойю, пока вдруг не наткнулась на кое-что, оставленное Гансом со вчера. Во время уборки в нефе она обнаружила на одной из скамей зажигалку — небольшую, серебристую. Невооружённым глазом она смогла разглядеть на обратной её стороне выгравированный рисунок перекрещённого костями черепа и эмблему с двумя молниями пониже. Знакомая символика заставила монахиню нервно сглотнуть.       Она пялилась на эту зажигалку, как на какой-то проклятый древний артефакт. Держащая её рука слегка задрожала — даже прикасаться к этой вещице ей было невыносимо и беспричинно жутко. В памяти сразу же всплыл образ Ганса, вальяжно развалившегося на церковной скамье со свисающий изо рта сигаретой. Бельфонтен вспомнила аромат его дыма, томный вкрадчивый голос, огрубевшие венистые руки, держащие эту самую зажигалку, лёжа на спинке скамьи.       "Espèce de petite sotte... Qu'as-tu fait, Michelle?" — пересмешник из головы теперь говорил голосом Ганса. Мишель слышала этот противный скрежет, характерный штандартенфюреру, улавливала его лёгкую хрипоту от долгих лет курения и, казалось, даже на одно мгновение ощутила дыхание Ланды на своей шее. По телу прошлась дрожь. Интуиция забила тревогу. Бельфонтен спрятала зажигалку в боковой карман подрясника и посчитала, что ей пора выйти подышать свежим воздухом.       И, как оказалось, успела как раз вовремя. Выйдя на улицу, она увидела, как где-то вдалеке, словно шайка муравьёв, собиралась толпа разъярённых горожан. Навязчивый голос в голове подсказывал — это по её душу. Сердце упало в пятки от ужасного осознания, а после вдруг вскочило и забилось с тревогой, подобной страху пойманного хищником крольчонка. Мишель знала, что ей пора бежать. Давно пора.       На ватных ногах она заскочила обратно в церковь и стала нервно озираться по сторонам. Что делать? Прятаться, как мышь, в подвале? Так она только загонит себя в ловушку. Бежать в город? Там уже все обо всём наверняка знают. Выход один — сжигать за собой все мосты. Бельфонтен понимала, насколько греховный, отчаянный и эгоистичный это будет шаг, но иного пути не было. Она должна была устроить пожар раньше, чем это сделают протестующие французы.       Тогда-то она и вспомнила про зажигалку, оставленную Ландой. Был то его хитрый намёк или в самом же деле случайность — она не знала и не собиралась тратить времени на пустые домыслы. Сейчас каждая секунда могла стоить ей жизни. Мишель стала маниакально искать что-то, что могло бы гореть.       Самый очевидный вариант — скамьи, но времени на то, чтобы поднять, разобрать или хотя бы столкать их в одну кучу, у беглянки не было. Возможно, она могла бы использовать ковёр, который расстилался по всей длине нефа от входа до алтаря. Но самым полезным сырьём, как бы то трудно ни было признавать, сейчас являлись именно кресты и иконы. Бегая по всем углам и помещениям, монахиня в последний раз взмолилась:       "Господи, если ты только сможешь, прости меня за всё".       За рекордно короткое время блондинка уже соорудила импровизированный костёр. Куча деревянных крестов и икон, а так же несколько священных писаний теперь были взвалены кучей у главной входа входа. По низу к скамьям и алтарю расстилался легко воспламеняемый узористый ковёр. По хлипким подсчётам Мишель должна была пойти цепная реакция — сначала вспыхнет огонь на заранее подготовленном материале, а после пламя равномерно разойдётся по нефу и сухой траве снаружи церкви. Идеальный план. Идеальный и до смерти ужасный одновременно.       Воображаемый страхом гул и марш разъярённой толпы заставил Бельфонтен поспешить. Мраморной рукой она выхватила из кармана керамическую зажигалку и неряшливо-нервно подожгла кресты и книги. Механизм дал искру, но созданный ею огонёк оказался не таким большим, как хотелось бы. Сердце Мишель застучало с немыслимой силой. Чуть ли не плача, она щёлкнула прибором ещё несколько раз и только когда услышала характерный распространяющемуся пеклу звук, ринулась бежать.       Помимо гостей из Иерусалима, подвал Бельфонтеновской церкви хранил в своих стенах ещё одну тайну: там, за потайным ходом, находился путь в катакомбы, которые монахиня надеялась никогда не использовать. Изначально этот "секретик" являлся запасным планом на случай штурма фашистами, но, увы, сейчас монахиня была вынуждена убегать от своих же сограждан.       Не оборачиваясь назад, Мишель сбежала по катакомбам. Сгорбившись, падая и оступаясь, выстраивая свой маршрут исключительно по памяти, она бежала и жалела, что не успела проститься с местом, ставшим ей вторым домом. Церковь, которая её когда-то приютила и дала шанс начать жизнь с чистого листа, была загублена ею же. Монахиня практически чувствовала этот жар и боль, которую испытывали святые на иконах. Она чувствовала, как разъедает и плавится не только её сердце, но и вся жизнь, оставшаяся позади.       Куда ей теперь идти? Снова пытаться скрыться в какой-нибудь глухой деревне под чужим именем? А если она нарвётся на ССовцев? Что ей им сказать, когда внезапно окажется, что у неё нет при себе никаких документов? А что Ганс? Что, если он подумает, что она умерла? И ладно, если бы просто умерла... Что будет, если он вдруг решит, что Мишель его бросила? Что будет, если он захочет её найти и отомстить. Это ведь Ланда — он обладает чудесной способностью разыскать кого угодно и где угодно.       Однако сейчас у Мишель не было времени размышлять о том, хочет ли она, чтобы её возлюбленный её нашел, или нет. Сейчас она обязана была спасти свою жизнь. Она бежала на пределе своих сил, игнорируя ноющую боль в мышцах. Она могла наблюдать на себе одну из удивительнейших "суперспособностей" человеческого тела — нескончаемый запас сил и энергии, когда мозг понимает, что ему вот-вот крышка.       Возможно через, а может и через полчаса, но в конечном итоге Мишель увидела свет в конце тоннеля и, увы, вышла она не навстречу апостолу Петру, а на заросшую лесную опушку. Кажется, кто-то тоже когда-то использовал этот путь для тайного побега. Выйдя наружу, Мишель замедлилась и вскоре просто обессиленно рухнула на колени. Она чувствовала себя как после марафона (что, в сущности, и было на самом деле): в правом боку разрасталась острая боль и тяжесть, голова кружилась, в глазах темнело, мышцы горели. Однако вокруг было совершенно спокойно. Пригородная тишина перекрывалась только невыносимым гулом в висках монахини.       Какое-то время она так и лежала — измотанная, скрюченная и едва ли дышащая. Продолжила свой путь Бельфонтен лишь тогда, когда стала ощущать пустоту в желудке и услышала его характерное урчание. Точно, чёрт побери! В спешке она совсем не подумала о еде и каких-либо минимальных запасах на ближайшие трое суток отшельнических скитаний. Видимо, ей придётся немного одичать и попытаться найти в лесу хоть что-то съестное, чтобы банально не помереть с голоду. К сожалению, под конец ноября уже толком нигде и нет ни желудей, ни ягод, а на убийство и поедание сырого мяса животного она ещё не была готова.       В результате, Мишель поплелась в направлении близлежащей деревни. Благо, один из дорожных указателей милостиво подсказал ей путь. Господи, как же сейчас не хватало Ганса! Каким бы он ни был ублюдком, он бы хотя бы смог её накормить и приютить на неопределённое количество времени. Да, с побоями. Да, взаперти. Но так Мишель хотя бы не была вынуждена пробираться сквозь холодные дебри навстречу неизвестности, как это было в 40-ом .       О, кстати, о погоде! Это ведь был самый конец ноября — та самая пора, когда темнеть начинает уже достаточно рано, а всего от нескольких минут пребывания на улице становится гадко-холодно даже вне зависимости от того, что ты носишь. Так вот Мишель, единственное, во что была облачена, так это в два тонких слоя тряпок — своё классическое монашеское одеяния. Какое-то время она не чувствовала холода из-за спешки и скачка адреналина, но сейчас, бредя по лесной тропинке уже как час, она начала поневоле стучать зубами от холода. Её уши и нос теперь казались очень и очень красными на контрасте с привычной бледностью своей кожи.       Монахиня чувствовала, как начинает замерзать уже даже изнутри и почти потеряла надежду, как вдруг... Жилой дом. Из его тонкой трубы, как из маленькой сигаретки, плавно растекалась навстречу облакам струя серого дыма. Люди! Живые! Господи, лишь бы этот прелестный маленький дом не был занят нацистами! Хотя, даже если и занят... Мишель почему-то была готова к тому, чтобы попробовать договориться. Всё-таки, теперь подобными делами заниматься ей будет не впервой.       Кое-как, плетясь и хромая, она добрела до дома, а не медля парочку раз слабо постучала о дверь. По ту сторону послышались настороженные скрипучие шаги. Хозяин дома не спешил открывать незваной гостье. Он глянул в глазок и, только увидев там грязную, запыхавшуюся и израненную монахиню, отворил дверь.       Навстречу Мишель мгновенно выскочил испуганный старик — седой невысокий мужичок с длинной, как у сказочника, белой бородой. Его серые глаза растерянно забегали по кругу. Он что-то неразборчиво залепетал.       — Господи, что с Вами случилось? — мужчина подхватил Мишель под плечо и обеспокоенно завёл внутрь своей скромной избушки.       Та ещё не могла ничего объяснить. Более того — как бы ей ни хотелось, она не могла даже сказать "спасибо" этому доброму незнакомцу. Попаданке нужен был хотя бы недолгий отдых и, желательно, что-нибудь на подкрепиться. К счастью, хозяин дома мог предоставить ей и то, и другое. Уложив девушку на кровать, он поспешил достать для неё стакан воды и пару кусочков свежего хлеба, пока та на ближайший час пропала в лабиринте кошмаров своего подсознания.

***

      — Engelchen... — замурчал на ухо уже до боли знакомый голос. Мишель открыла глаза и обнаружила себя лежащей на коленях у Ганса. Он ласково поглаживал её белокурые волосы и обнимал за плечи, — Ты неважно себя чувствуешь, дорогая?       Девушка была не в состоянии ответить. Едва она разинула рот, как он уже прервал её новыми словами:       — Зачем ты убежала? Я так испугался, когда подумал, что потерял тебя, — в его тоне не было никакой настоящей грусти, лишь только мелодичное, убаюкивающее Мишель звучание.       — Нет, нет... — испугавшись, что она и вправду затронула хрупкое эго призрака Ланды, Бельфонтен постаралась склеить какие-то жалкие оправдания, чтобы его переубедить, — Всё совсем не так. Мне просто пришлось... Я обещаю, обещаю, что больше тебя не покину.       — А ты уверена, что я жив?       — Что?       Выражение лица Ганса скривилось, приобретая тёмные, ужасающие окраски. В его изумрудных глазах в одно мгновение как будто бы потух блеск. Густые брови нахмурились. Он изменился в лице так же резко и неожиданно, как и в тот день, когда решил сломать её. Вот только теперь вместо сексуального насилия он, а точнее его дурманящий образ во сне Мишель, стал применять к ней психологическое насилие.       — Что слышала, — фраза отдалась в ушах словно дежа вю, — Ты загубила их всех. Что, если и меня убили по твоей вине?       Бельфонтен замотала головой и поползла назад, но, не учтя своего лежачего положения, вновь рухнула перед его сапогами на пол.       — Ты — настоящий монстр, Мишель. Фашисты, как ты любишь нас называть, всего лишь жертвы, слепо исполняющие навязанный им долг. А ты поступаешь хуже: ты сначала даёшь людям надежду, а затем нагло предаёшь их, не сказав ни слова и продолжая улыбаться им в лицо. Тебе не стыдно, шлюха?       Глаза девушки вновь, как и тогда раньше, заблестели слезами. Как Ганс мог так точно цитировать все её мысли? Не осознавая сна, это казалось Мишель настоящим шоком. Она заплакала и, пряча раскрасневшееся лицо руками, перекатилась на бок и свернулась калачиком, как беззащитное животное.       — Что? Стыдно стало, да? А чего это тебе не было стыдно, когда ты раздвигала передо мной ноги? О, Мишель, да ни в одном парижском борделе нет такой куртизанки, которая бы с такой охотой захотела бы лечь под полковника СС. В этом-то ты, честно признать, знатно отличилась.       — Пожалуйста, хватит... — еле слышно прошептала она.       — Что хватит? Издеваться над тобой? А разве ты этого не заслужила? Давай, cherie, расскажи-ка мне чего это ты такого хорошего сделала, ради чего я должен смиловаться и перестать тебя мучить.       Но Мишель не могла сказать в свою защиту и слова. Она лишь плакала, продолжая, по ощущениям, ещё час выслушивать тонну обвинений и мата в свой адрес. Вскоре она перестала понимать вообще что-либо: образ Ганса стал расплываться, идентичность его голоса то пропадала, то менялась на чью-нибудь другую. Голова стала болеть так сильно, что, казалось, легче стало бы только в том случае, если бы какой-нибудь острый бытовой предмет расколол бы её как полено. Что, в сущности, и произошло спустя пару коротких секунд.

***

      Мишель вскочила с постели от резкой боли и, неожиданно даже для самой себя, вскрикнула. Негромко, но достаточно резко, чтобы сидящий подле неё старик одёрнулся в сторону и подпрыгнул на скрипучем матрасе.       — Господи, ну и напугали же Вы меня!... — кладя припухлую ладонь на грудь, пробормотал он.       — Простите, пожалуйста... — стыдливо прошептала девушка, всё ещё не в силах выбросить из памяти этот странный кошмар, из которого её только что выкинуло.       Мужчина, тем временем, перевёл дыхание и сцепил руки в замок, готовясь начать с гостьей долгую беседу обо всём произошедшем.       — Скажите-ка, милочка, — немного неуверенно начал он, не зная, как к ней следует правильно обращаться, — Что с Вами приключилось и как Вы сюда попали?       На лице монахини вырисовалось нечто, подобное отчаянию, но в немного более лёгкой форме. Она села на край кровати и, помявшись, произнесла:       — Это долгая история...       — Поверьте, мы никуда не торопимся.       И тогда Мишель поняла, что ничего, кроме как выложить всю правду, ей больше не оставалось. Она говорила кратко, не называя имён и не вдаваясь в детали. Начала вообще с рассказа о том, как пережила начало оккупации, но вот когда дошла до событий октября этого года... Не сумев скрыть напряжение, она крепко сжала белую простынь под своей рукой. Нет. Она ещё не была готова к тому, чтобы сознаться в этом страшном преступлении. Тогда Бельфонтен притворилась, якобы дальнейшая история приносит ей уж слишком плохие воспоминания и, соврав хозяину дома лишь на половину, сказала, что была изнасилована, а впоследствии и преследуема неизвестным ей немецким офицером.       — Простите, что затронул эту тему... — смущённо пробормотал старик, стыдливо пряча глаза от своей гостьи. Если бы он только знал, какие чудовищные тайны прятались за тонкой пеленой этой девичьей лжи...!       — Всё в порядке, — Мишель уже привыкла к роли лгуньи и смогла выстроить весь дальнейший спектакль без особого труда. В этот момент она почувствовала себя настоящим отражением Ганса, — Мне просто нужно где-то переночевать, а дальше, думаю, я найду куда податься.       — Помилуйте, мадам! Оставайтесь у меня сколько потребуется. Я всё равно остался совершенно один.       Из уст старика это прозвучало ужасно печально. Сердце Мишель сжалось от укола тысячи маленьких иголок — эмпатия. Она не могла не поинтересоваться предысторией своего нового приятеля.       — Примите мои соболезнования... Надеюсь, это не прозвучит слишком вульгарно с моей стороны, но что случилось с Вашими близкими?       — То же самое, что случается и со всеми остальными. Жену и сына забрала война ещё в самом начале оккупации. Мне точно так же, как и Вам, пришлось оставить свой дом и скитаться от одного места к другому. Благо, моё ремесло не оставило меня голодным — раньше я был кузнецом, благодаря чему и смог выжить.       Жена, сын, кузнец, из другой деревни... В голове Мишель промелькнула догадка, которой лучше бы никогда не подтверждаться.       — А как Вас зовут?       — Луи Фазель.