ÖDIPUSKOMPlEX

      Всего каких-то три дня прошло, и он твёрдо сидел в седле, пусть и стиснув зубы, но хотя бы уже не с женщиной в одном седле, как немощный. Порой он и вовсе не замечал боли, да и отёк с прошлой ночи начал сходить. Неприятные ощущения возникали спонтанно и заставали врасплох. Когда о боли удавалось благополучно позабыть, Хеймдалль, как назло, делал что-то неловкое, резкое, и она напоминала о себе резким пронзительным выстрелом по всей мышце. Один раз он спустился с коня так неаккуратно, что Эйвор была вынуждена снова накладывать швы — первые не выдержали напряжения. Хеймдалль, однако, стойко перенёс это вмешательство: не пискнул, не дёрнулся, даже язык в этот раз не откусил. С горькой досадой он осознавал, что ему сейчас не хватает способности призывать Биврёст: с ним он мог бы даже руку новую отрастить, как делал это при первом бое с Кратосом. Тогда ему удалось уйти целым… здесь же он и вовсе выглядел беспомощным щенком и целиком зависел от умений этой смертной.       Хеймдаллю следовало быть благодарным богам, если они ещё остались живы в каких-то уголках нового мира, что не обострилось нагноения. В условиях антисанитарии, без вмешательства высших сил, заражение казалось неизбежным. Рана побаливала, мучила, и всё же заживала чисто. Правда, уже не столько сама рана беспокоила его, сколько упорное молчание Эйвор. Она сейчас ехала впереди, насвистывала временами песни своего народа и вовсе не обращала на него внимания.       Ему казалось, что это молчание нарочное, специальное, чтобы измотать его сильнее, чтобы не дать распутать сети треклятого сейда, в который его заволокли разрывы в реальности.       — Жажда замучила, — наконец, он подал голос, чтобы привлечь к себе внимание.       Эйвор обернулась без особой охоты и лениво окинула его взглядом:       — Не хнычь, принцесса, провизии ещё в достатке. Да и брага, насколько я помню, оставалась.       — Кончилась, — соврал Хеймдалль, незаметно выплеснув остатки из своей фляги. — Выпил, пока ты седлала лошадей.       Она мрачно покачала головой, но не стала упрекать. Вместо этого он, как бы невзначай, дёрнул за узду лошадь, подгоняя ту, и, подравнявшись с Эйвор, предложил:       — Сыграем в игру? Кажется, в этих местах была таверна. Я угадываю сведения о тебе. А ты за каждое угаданное — угощаешь меня кружкой эля. Чем больше угадаю, тем больше выпью.       В такие игры с ним неоднократно играл Один. Отец проверял Хеймдалля на проницательность, заставляя его ум усердно работать, искать скрытые связи. Затем, когда Хеймдалль подрос, он стал сам играть с эйнхериями, валькириями, а потом с самим Тором, с Тюром, с Магни и Моди… сначала неосознанно, а позже… специально нащупывая в сознании близких и знакомых слабости. Даже с выскочкой Атреем сыграть успел.       Эйвор снова повернулась к нему, и на её лице появилась лёгкая, хитрая улыбка.       — Идёт, — согласилась она. — Только смотри, не прогадай.       — Ты дренг, а твой брат ярл, — сказал он с довольным видом.       — Слишком просто, — фыркнула она с лёгким разочарованием.       — И всё-таки это правда, я уже заслужил одну кружку, — он подмигнул ей.       Он продолжил, его голос приобрёл уверенность. Он наблюдал за ней, вглядывался в мельчайшие реакции, читал в напряжении её плеч и взмахе руки:       — Но вы с Сигурдом не родные брат и сестра.       — Тебе это кто-то рассказал, — Эйвор закатила глаза.       — Твой взгляд, — ответил Хеймдалль, приукрасив, — хотя ты переживаешь за него, как за родного. Видно, что какое-то обстоятельство в прошлом, какая-то опасность сблизила вас. Ты как будто боишься потерять его, потому что считаешь, что никого роднее и ближе у тебя нет и не будет.       Эйвор на этот раз замедлила лошадь и отвела от него взгляд.       — Неплохо, Хеймнир, вторая кружка твоя.       — А всё потому, осмелюсь предположить, что твои родители погибли, и он единственный, кто оказался рядом. Их, наверно, убили на твоих глазах…       Она вновь обратила к нему свой взгляд, но в блеске её зрачков Хеймдалль не разобрал и тени боли, поэтому мысленно выругался за то, что догадаться не получилось.       — Да, — сухо проговорила Эйвор. — Это правда. Третья кружка.       Что ж, это подбодрило его, хотя страх таился глубоко внутри, что копать дальше не стоит, но раз уж струны её души откликались на его прикосновения, Хеймдалль рискнул продолжить.       — Ты прирождённый лидер. Люди любят тебя и сами идут за тобой. И ты сама это знаешь. Но ты не принимаешь ту власть, что они добровольно отдают тебе. Потому что боишься, что это будет предательством по отношению к Сигурду.       Взор Эйвор деликатно намекнул ему, что он ходит по изрядно тонкому льду. И когда этот лёд треснет, под ним его будет ждать она…       — Четвёртая кружка, Хеймнир, — коротко сказала Эйвор. — Но это не игра. Это мой долг.       — Что, если это не предательство? — Хеймдаллю безумно нравился риск, на который он шёл, это чувство нарастающего адреналина в крови, этот вспыхнувший в сердце забытый азарт. — Что, если, сосредоточив в своих руках реальную власть, ты бы смогла лучше защитить его? Возможно, тогда бы Фулке не удалось сломать его. Возможно, этого бы не произошло, если бы ты не позволила ему…       Внутри взыграло то же чувство, что увлекло его на Биврёсте в тот миг, когда по нему ступил Кратос. Та же скрытая и открытая одновременно опасность. Смесь тревоги и самонадеянности. Но он не стремился, чтобы его пронесло. Он хотел, чтобы лёд треснул. Чтобы при падении сквозь него, осколки льда поцарапали его. Он жаждал получить самые искренние эмоции… это пьянило лучше, чем его опьянил бы любой эль.       Она повернулась в седле, и её лицо стало хмурым, почти грозным. Её взгляд, обычно полный огня и насмешки, был теперь тяжёлым и изучающим.       Но внезапно он смягчился. Она не стала спорить, не стала оправдываться. Вместо этого она указала рукой вперёд.       — Смотри, — произнесла она, и вся суровость исчезла из её голоса, сменившись прежней лёгкостью. — Вон вывеска с кружкой. Вроде тут хорошо относятся к данам, поэтому зайдём.       Он посмотрел туда же, на приземистое бревенчатое строение у развилки дорог, где на заднем дворе уже стояло несколько лошадей. Около входа мужчины соревновались в том, кто кого перепьёт, но сейчас Эйвор это занятие мало интересовало.       Она легко и грациозно спрыгнула с лошади, подошла к коновязи и стала привязывать своего скакуна.       — Ну что, провидец? — крикнула она ему через плечо, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки насмешки. — Идём, угощу тебя элем, а то замучаешься от жажды пока доедешь.       Такие резкие перемены сбили его с толку. Соскакивая с седла, он вновь почувствовал боль, и потому пришлось задержаться.       — Чего уставился? — Эйвор прыснула смехом. — Не говори только, что влюбился!       Она не дала ему ответить на её опасные мысли. Она просто… перевела всё в шутку, оставив его наедине с догадками и растущим чувством, что он нащупал что-то очень важное, сокровенное, что-то, что она тщательно скрывает даже от самой себя. И теперь ему предстояло пить эль и делать вид, что ничего такого не произошло.       Так делал Один. Стоило Хеймдаллю в разговоре, в редкие моменты, когда удавалось побеседовать с ним наедине, подобраться слишком близко к чему-то потаённому в душе отца, как тот внезапно хлопал его по плечу и болтал о новых доспехах для Тора или о том, что границы Асгарда нельзя нарушать всяким проходимцам. Резко. Безапелляционно. Всеотец переводил всё в практическое русло, за которым уже не было шанса дойти до сути.       Внезапная догадка ударила его, как молния, ослепив сознание.

      Один боялся.

      Не Хеймдалля, не вопросов, что по праву задавал сын. На каждый вопрос Один заранее знал ответ. Он боялся открыться. Боялся показать всю ту бездну сомнений, терзавшую его, несмотря на то, что сам он хотел раскрыть все тайны мироздания до того, что целенаправленно приближал Рагнарёк. Вся его надменность, вся неприступная стена из многолетних секретов и всевидящего взора — это был всего лишь щит.       И сейчас Эйвор, эта смертная воительница с руками по локоть в крови и земле, делала то же самое. Она отступала, когда разговор касался её уязвимости. Она пряталась за шутками, за элем, за очередным заданием, как за своим круглым щитом.       Хеймдалль медленно заковылял в таверну. Его поразило это открытие. Он всегда видел в отце тирана, манипулятора, холодного стратега. И восхищался им. И вдруг этот стратег предстал перед ним… испуганным одиноким существом, снедаемым поиском смысла своего бессмертного существования. И тем, кто шёл по его стопам, был далеко не любимчик не Бальдр, а он, Хеймдалль. Тот, кто всегда хотел того же — выбить с ноги ворота к тайнам всего мира. Но Одина пожирала жадность до тайн: с ней он не был готов делиться своими знаниями даже с детьми.       Он присел напротив Эйвор за стол, и та с таинственной ухмылкой подтолкнула к нему первую кружку эля.       — Спасибо, — тихо ответил Хеймдалль.       Он отхлебнул сразу много. Горьковатый напиток обжёг горло, но не смог заглушить жгучее понимание, переполняющее его. Он смотрел на загадку, сидевшую перед ним. И впервые он видел в этой загадке не только угрозу или цель, но и того же испуганного путника, что блуждал в лабиринте собственной судьбы.       — Знаешь, — голос Эйвор прозвучал тихо и непривычно задумчиво, но Хеймдалль вздрогнул от неожиданности, — если бы мне хватило смелости… настоящей, не той, что нужна в бою… то Сигурда ни за что бы не увели. Я бы вцепилась в него мёртвой хваткой, заперла бы в самой дальней комнате нашего длинного дома, но не отпустила бы с той женщиной.       Хеймдалль замер, остановив кружку на полпути к губам. Он едва не поперхнулся элем. Он ждал гнева, отторжения, насмешки — но не этой тихой, горькой исповеди.       — Но я этого не сделала, — Эйвор всё ещё глядела в кружку, но он чувствовал, что лжи здесь нет. — Боги не направили меня. Я верю, что предначертанное Норнами изменить невозможно. — Она подняла на него взгляд, и в бликах, что плескались в голубом омуте Хеймдалль разглядел готовность отдать ему все тайны. — Сам Всеотец пытался. Всю свою жизнь он пытался обмануть судьбу, оттянуть Рагнарёк, — она говорила про Одина так, словно знала его лично и была свидетельницей всей его жизни. — И что? Цепь не удержит Фенрира, и он пожрёт Одина. Все боги умрут. Все люди. А потом, быть может, из пепла прежнего возродится новый мир. Так было предсказано, так и будет. Значит и то, что случилось с Сигурдом, было написано на его личной судьбе. Вышито его нитью. И я при всей своей силе не смогу разорвать этот узел.       Она обнажила перед ним самые потаённые слабости — чувство вины, фатализм, ощущение бессилия перед лицом судьбы. Всё то, что она так яростно прятала.       Хеймдалль медленно отпил и поставил кружку на стол. Звук был глухим в наступившей тишине. Он понял, что ошибся на её счёт. Он думал — Эйвор просто упряма, амбициозна и слепо следует долгу. А перед ним сидела женщина, раздираемая теми же сомнениями, что и он сам. Она не просто верила в богов — она жила в тени их славы, видя в своей личной трагедии отражение трагедии всех асов, ванов, йотунов. Её сила была не в отрицании слабости, а в том, чтобы нести её груз, не сгибаясь.       В этот момент он понял, что их связь куда глубже случайности или необходимости. Их души, казалось, поранились об одну и ту же заострённую грань мироздания — грань между свободной волей и роком. И в её простых, страшных словах о неизбежности гибели богов он услышал эхо собственного, ещё не оформившегося до конца страха — что всё, что он знал, обречено.

Рагнарёк.

      Эйвор сказала о нём, как о грядущем. Но что, если он уже грянул? Что, если битва с Кратосом, падение с Биврёста и есть часть последней великой войны? Что если он пережил эту войну. Чудом. Неведомым образом. А мир… мир не погиб. Он переродился. Обновился, как чешуя Нидхёгга по весне. И вторая попытка дана Норнами ему — Хеймдаллю? Не Всеотцу, не великанам. Только ему.       Мысль была одновременно пленительной и пугающей. Должно ли ему искать других асов? Одина, Тора, остальных? Остался ли у Хеймдалля долг перед родичами? Нечто глубоко внутри, как будто старый, выдрессированный инстинкт, робко шептало: «Должен». Но другое, новое, рождённое в боли и унижении этого мира, кричало: «Нет!»       Это новый мир. Новые правила. Здесь он может стать кем-то другим. Кем-то, кого не определяет вечное состязание с отцом, вечная жажда одобрения. Здесь, возможно, ему удастся наконец выйти из-под нависающей над ним тени Одина и начать дышать полной грудью.       — А ты? — Эйвор напомнила ему о себе, выдернув из размышлений. — Помнишь ли ты что-нибудь? До того, как я притащила тебя, полумёртвого, в Рейвенсторп?       Он встретил её взгляд, и на миг его захлестнуло дикое, необузданное желание выложить всё. Рассказать о сияющих чертогах Асгарда, о Гьяллархорне, о всевидящем взоре, о ледяном лице отца, о маске, которую они искали, чтобы познать тайны мира. Признаться, кто он, и посмотреть, какой будет её реакция.       Но слова застряли в горле. Будто кто-то невидимый рядом крепко сжал его горло, предупреждая, что будет, если он откроется. Если он выдаст свою сущность, эта хрупкая, новая реальность, где он был просто Хеймниром, рассыплется в прах.       Он опустил глаза в свою кружку, снова поднимая её дрогнувшей рукой.       — Я не помню ни лиц, ни имён… — солгал он, и голос его прозвучал предательски хрипло. — Я помню лишь чувства. Всепоглощающий страх. Ненависть, которая жгла изнутри. Тревогу, что скреблась под рёбрами. И боль… резкую, тупую, будто меня разорвали на части.       Он сделал большой глоток эля, чтобы смыть горечь лжи. Он выбрал путь. Путь скрытности. Путь, который, как он теперь думал, мог привести к свободе. Но глядя на Эйвор, которая только что доверила ему свои самые тёмные сомнения, он чувствовал, как тяжесть этого выбора ложится ему на душу новым, неизвестным доселе грузом.       И в этот момент он с отчётливой ясностью понял, что единственный выход сейчас — напиться. Не для веселья, а чтобы притупить остроту совести, чтобы хоть на время прервать неумолимый и беспорядочный бег мыслей об Асгарде, об Одине, о видениях. Сейчас это был единственный выход из суровой реальности, которая давила на него сильнее любой физической боли.       Он стал хлебать эль большими глотками. Эйвор, видя его рвение, не отставала. Но ожидаемого веселья не наступило. Напротив, хмель сделал её задумчивой и тихой. И ему словно передались её чувства.       — Ты хотел задать мне вопросы, — напомнила она, и в её голосе не было прежней насмешки. — Я понимаю, зачем ты затеял эту игру. Но вся правда в том, что я сама не до конца разобралась со всем этим…       Она отставила кружку и принялась рассказывать, её слова текли плавно, словно она наконец-то нашла человека, которому готова излить всё накопившееся:       — Однажды, когда мы ещё не прибыли в Англию, Сигурд вернулся из долгого плавания не один. Он привёз с собой Басима и Хайсама. Они появились будто из ниоткуда, утверждая, что преследуют нашего общего врага — Кьётви, от рук которого погибли мои родители. Говорили, что он принадлежит к таинственному Ордену. — Эйвор покачала головой. — Я до сих пор не разобралась до конца, что это за Орден. Но я знаю, что эти люди… они хотят подчинить себе весь мир. Действуют из тени, как змеи. Они верят в неких Древних и ради того, чтобы обрести их знания, готовы на всё.       Хеймдалль слушал, и хмель начинал пьянить его сильнее. Он чувствовал, как голова тяжелеет, а мысли расплываются. Это было новое и неприятное ощущение. В прежней жизни ни один, даже самый крепкий напиток Асгарда, не мог так подействовать на него. Но сейчас — усталость, рана, эмоциональное истощение — всё это делало его уязвимым к любым внешним раздражителям.       И вдруг, в этом алкогольном тумане, он увидел свет. «Древние». Что, если это и есть боги? Не те, что стали легендами, а те, чья сущность всё ещё живёт в памяти этого мира? В коллективном бессознательном, в самой плоти мироздания, переродившегося после Рагнарёка. Следы магии, отголоски былого могущества.       — Эйвор, мне кажется… у этого Ордена есть ответы… Знания, которые могут открыть тебе глаза на истинную природу этого мира. На то, как ты связана со всем этим… и как… я связан…       — Я… — она начала, но слова застряли у неё в горле.       — Ты ведь почувствовала то же, что и я, когда воткнула клинок в сердце Сакса, — он не спрашивал, а утверждал и вынуждал её подтвердить его мысль. — Когда вокруг весь мир потонул в непроглядной мгле… ты видела то же…       В этот момент дверь таверны с скрипом открылась, впуская шум улицы и группу болтливых путников. Разговор был прерван. Эйвор откинулась на спинку скамьи, её взгляд снова стал закрытым и отстранённым. Но Хеймнир видел — семя было посажено. И он, и она теперь знали, что их путь ведёт не просто к мести или домой, а к разгадке тайны, которая могла изменить всё.       — В одном я уверена, как в том, что нас всех ведёт судьба, — медленно начала она, и её голос прозвучал приглушённо и серьёзно. — Ты оказался в Рейвенсторпе по воле богов. Ты появился из ниоткуда, и… ты понимаешь меня. С самого начала. Без лишних слов. Ты будто… родная душа, которую я искала, не подозревая об этом.       Сердце Хеймдалля сжалось и забилось быстрее. Её слова были и сладкими, и мучительными одновременно. Она была так близка к истине, что становилось страшно. Что он мог ответить? Признаться, что он — падший бог? Сказать, что её сны — не просто сны, а, возможно, отголоски его собственного прошлого?       Ни одно слово не казалось уместным. Ни одна ложь не рождалась на устах. И тогда, повинуясь внезапному порыву, который был сильнее разума, сильнее страха, он протянул руку через грубый деревянный стол и коснулся её пальцев, лежавших на столешнице.       Это было нежное, почти невесомое прикосновение. Но в тишине, повисшей между ними, оно прозвучало громче любого слова. Эйвор замерла, её глаза расширились, но она не отдернула руку. Она смотрела на их соприкосновение, а затем снова подняла взгляд на него, и в её глазах читался немой вопрос, смешанный с тем же смятением, что бушевало в нём самом.       И в этот миг Хеймдалль понял. Это было не просто прикосновение. Это было падение стены. Той самой, что он возводил всю свою жизнь, защищаясь высокомерием. И той, что выстраивала она, скрываясь за долгом и непробиваемой уверенностью. Все барьеры рухнули, оставив лишь хрупкую, пугающую открытость.       Он видел, как исчезает последняя тень недоверия в её взгляде, и её пальцы медленно разжались, чтобы ответить на его прикосновение. Это было максимальное сближение — не тел, но душ, оголённых и беззащитных перед друг другом.       — Эй, трактирщик! — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо, не отводя от него глаз. — Ещё! Принеси нам всего, что есть крепкого! И чтобы до самого дна!       Они не говорили больше ни о чём важном. Не было больше игр, намёков или опасных признаний. Было только молчаливое соглашение — затопить это ослепительное, болезненное прозрение в вине. Кружки сменяли одна другую. Хеймдалль пил, чувствуя, как тяжёлый хмель гасит огонь в его раскалённом мозгу, как тело становится ватным и невесомым. Он пил, чтобы забыть, что он — бог, потерявший всё. Она пила, чтобы забыть, что она — воительница, несущая груз вины и судьбы.       Они пили, пока смутные очертания таверны не поплыли перед глазами, пока гомон других посетителей не слился в единый гул. Они напились до беспамятства, до полного забвения, найдя его не в одиночестве, а в этом странном, новом союзе, рождённом откровенностью, болью и одним-единственным прикосновением, изменившим всё. С каждой кружкой время ускоряло свой бег.

...

      Как они оказались в амбаре, пропавшим пылью, затхлостью и сухим сеном, Хеймдалль не осознавал. Ноги, лёгкие и в то же время тяжёлые, привели их обоих в это уединённое место, где не было людей. Лишь пьяная брань доносилась за тонкими деревянными стенами, и лёгкая тревога, что их обнаружат, тесно сплеталась с нараставшим желанием близости. Он помнил, как рухнул на колючие стебли соломы, и даже сквозь плотную ткань они впивались в спину, царапали бёдра, но это колкое и жгучее неудобство потонуло в оглушительном гуле желания, что раскалило кровь в его жилах, по которым уже тёк горький эль.       Эйвор не сопротивлялась его настойчивым и жёстким поцелуям. Совсем наоборот. Её ответное желание стать ещё ближе оказалось столь же ярким, столь же нетерпеливым. Пальцами, ловкими и грубыми, она стягивала с него одежду и швыряла по всему амбару. Ещё до того, как она коснулась его, ладонью скользнув под штаны, его тело отозвалось на одну лишь мысль, на одну вероятность. Он был готов, напряжен и полон желания, когда её ладонь мягко обхватила его там, а затем резко сжала, передавая всё своё тепло, и он сдавленно выдохнул, прикусывая губу.       Он лёг, зарывшись лопатками глубже в сено — попытался найти более удобное положение. Эйвор в нетерпении спустила штаны с его бёдер лишь до колен и взобралась сверху, как дикая наездница. Каждое её движение, каждый толчок бёдрами навстречу задевал черствую ткань портков, и та натирала кожу. Это сводило с ума. Но по мере того, как Эйвор ускоряла темп, ему стало этого мало. Отчаянно захотелось ощущать гладкость её кожи своей, без всяких преград. С шумным вздохом он одним резким движением стянул штаны до самых щиколоток.       В тот же миг Эйвор приподнялась над ним, и струя холодного воздуха амбара хлестнула его опаленную, влажную коже, заставив вздрогнуть. Одновременно резкая, дергающая боль пронзила мышцы раненого бедра, и он невольно скорчился, но лишь от того, что это ненадолго выдернуло его из пучины наслаждения. Однако вид Эйвор, её колыхающейся от частых движений груди, её выгнувшегося в бессознательном экстазе тела, затмил прочие ощущения: и неудобство, и волнение.       Не прерывая её движений, он сам, крепко взяв её за бёдра, властно и резко посадил на себя, на всю длину, глубоко погрузившись в её влажную, обжигающую плоть. От неожиданности Эйвор громко простонала, запрокинув голову, а её ногти впились в его грудь.       Её жар, её тепло, её тело, принявшее его так глубоко, опьянили сильнее любой медовухи. Солома кололась и под её коленями, под её ягодицами, но он видел лишь блеск пота на её ключицах, слышал лишь её прерывистое дыхание. Быть внутри неё, чувствовать каждое содрогание мышц — это было невыразимо приятно, пьяняще, это перекрывало всё: и колючую солому, и боль в ране, и голос разума. Плевать он хотел на богов, на Одина, на Асгард. К богам он обратился лишь затем, чтобы они помогли ему не взорваться слишком быстро. Он мог бесконечно любоваться тем, как Эйвор приподнимается над его торсом и с грудными стонами опускается, прижимаясь своими бёдрами к его.       С рычанием, в котором смешались наслаждение и досада от приближающегося экстаза, он перевернул её на спину, снова ощутив острую боль в раненом бедре, и навис над ней. Он не ждал, пока утихнет боль. Он ловил каждую перемену мыслей в её голове. Солома хрустела и впивалась теперь уже в её кожу, но, казалось, Эйвор всё равно. В её помутневших, тёмных зрачках он видел своё отражение — дикое, растерянное, и это зрелище было соблазнительно приятным. Хеймдалль потянулся к её губам, чтобы вновь ощутить её вкус и запомнить его, спустился к ключице, исследуя языком изгибы выпирающих под кожей костей, прихватил сначала один сосок, налитый кровью, прикусил зубами второй. Она прижалась к нему, тихо взвизгнув, всем телом, её руки притянули его бёдра, вынуждая войти глубже, а влажно блестящие губы прошептали его имя.       И в пьяном бреду ему почудилось, что она выдохнула на этот раз не «Хеймнир», а его настоящее имя — «Хеймдалль».       От этого звука его разум на мгновение пронзила ледяная стрела, но тело уже было на пике. Голова закружилась, боль в ноге вспыхнула с новой силой, и он, с глухим стоном отпустил Эйвор, прежде чем успел что-либо понять. Он впился своими губами в её, чувствуя, как колючки соломы впиваются в бок, пока капли его семени стекали вдоль её часто вздымающегося живота.

А затем…

      Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели в стенах, ударил по глазам вместе с раскалывающей голову болью, рассеяв образы ночи. Кто-то тихонько похрапывал рядом. Он повернул голову и увидел Эйвор: спящую, растрёпанную, голую, с красными полосами от соломы на спине и груди, и фиолетовым синяком на плече. Он зажмурился и с стоном закрыл лицо руками, пытаясь отогнать это слишком реалистичное видение. Но она не исчезла, лишь повернулась к нему лицом.       Что он натворил? Он напился, как последний забулдыга, и позволил себе такую непростительную, такую опасную близость. Даже Тор, будь он неладен, себе не позволял подобного, всегда возвращался к Сиф на своих ногах или с чужой помощью. Лучше бы он подрался с кем-то в пьяном бреду. Может, хороший удар привел бы сейчас его в чувства?       Вкус её кожи и губ всё ещё хранился в его памяти, сладкий и горький одновременно, а на его собственной коже оставались царапины и память о её тепле. Но теперь им овладел холодный, панический страх. А что, если это ловушка? Хитроумная уловка того, кто запер его в этом мире, чтобы привязать, сделать уязвимым? Теперь, когда эта связь возникла, вырваться будет в сто раз сложнее. И он сам, его новое, слабое человеческое тело, было виновато в этом. Оно поддалось низменному влечению, как любое другое смертное.       В этот момент в амбар через открытую дверь влетел чёрный ворон — Сюнин. Птица уселась на балку прямо над ними и уставилась на Хеймдалля своим пронзительным, умным взглядом. И в его разуме, ясном и отчаянном в своём похмелье, пронеслась безумная, тоскливая мысль, обращённая к другому ворону, из другого мира: «Забери меня домой, Хугин… Забери меня отсюда».