Глава 14. Мара. Сомнение в своих действиях

Тьма в тронном зале была не просто отсутствием света; она была его поглотителем, живой, дышащей субстанцией. Я прошла сквозь нее, и она обволакивала меня, как вторая кожа, знакомая и почти уютная. Но сегодня внутри меня, в самой сердцевине этой знакомости, шевелилось что-то острое и беспокойное — заноза сомнения. Я остановилась перед троном и склонила голову, совершая отработанный за века ритуал. —Ваше величество. Я пришла с вопросом. Зачем вам нужна Самара? Я понимаю, она несет в себе назойливый свет, но... я подозреваю, причина куда весомее. Король Тьмы медленно повернул ко мне лицо. Его черты, обычно застывшие, как маска из черного обсидиана, дрогнули. Уголки грозных уст поползли вверх, образуя ухмылку, в которой не было веселья — лишь леденящая душу уверенность. —Знаешь, — его голос прозвучал, как скрежет камня под землей, — для переноса души из одного сосуда в другой... нужны два живых сосуда. Без одного не будет другого. Закон равновесия. — Ну, да... — ответила я, чувствуя, как холодная змея беспокойства извивается у меня внутри. — Так устроены все фундаментальные законы. — Ну так вот... — Он протянул руку — не из вежливости, а как владелец, берущий свою собственность. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, и их прикосновение было обжигающе-холодным. — Иди за мной. Он повел меня в самые потаенные недра замка, туда, где даже тени боялись шептаться. Мы остановились перед дверью из черного, отполированного до зеркального блеска базальта. Она бесшумно отъехала в сторону, и меня ударил в нос резкий, химический запах — сладковатый и отвратительный. Формалин. Комната была круглой и пустой, если не считать двух объектов в ее центре. Две огромные стеклянные колбы, поднимающиеся от пола до потолка, были заполнены мутноватой жидкостью. И в них, словно страшные экспонаты в музее забытых богов, плавали тела. В одной — парила та, кем я была когда-то. Ма́рья. Ее лицо было спокойным, волосы распущены и колыхались в жидкости, словно водоросли. Она была нетронутой, идеальной пустотой. Сосудом. Мой взгляд скользнул ко второй колбе — и мое собственное нутро содрогнулось от первобытного ужаса. Там, сквозь желтоватую муть, угадывались черты другой женщины. Ее лицо было искажено незавершенной гримасой страдания, тело — полупрозрачным, будто тлеющие угли, готовые вот-вот погаснуть. Оно не было мертвым. Оно было недоживым. Погасшим светильником, в котором тлеет последняя искра. — Теперь ты поняла? — голос Короля прозвучал у самого моего уха, тихий и ядовитый. Я поняла. Поняла все с ужасающей, кристальной ясностью. Он не просто хотел уничтожить Самару. Он хотел совершить над ней чудовищный, кощунственный акт. —Да... — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Но ведь... вы же не собираетесь использовать меня для переноса? Я — ваше орудие, тень... — Нет, — он отрезал, и в его тоне прозвучало почти что отеческое снисхождение. — Ты мой козырь. А козырей не бросают в полумертвые тела. Их берегут для решающей партии. И в этот момент это непонятное, теплое и колющее чувство внутри меня прорвалось наружу. Это была... жалость? Защита? По отношению к той, кого я считала своей противоположностью? Я испугалась этого чувства, испугалась его больше, чем гнева Короля. Он мог с легкостью стереть меня в пыль. А с моим исчезновением исчезла бы и Самара. Мы были двумя концами одной падающей палки. — Довольно... интересный план, ваше величество, — выдавила я, тщательно подбирая слова, чтобы скрыть дрожь. — Но... что, если Самара не захочет? Ее воля... она упряма, как сорняк. — Заставлю, — он отрезал просто, как будто говорил о смене времени года. — Но... чем? — осмелилась я спросить. Король Тьмы улыбнулся во весь рот. Это была маниакальная, торжествующая улыбка безумца, держащего в руках все козыри. В его ладони материализовался шар, но не из тьмы, а из сияния. Внутри него клубились, словно осенние листья на ветру, обрывки образов, звуков, улыбок. Воспоминания Самары. Все сорок один круг ее боли. Все предательства, все слезы, все крики «уходи!», которые она так тщательно заставляла себя забывать. — Ее же собственным сердцем, — прошептал он. — Одновременно пережить всю боль, от которой она бежала... Психика не выдержит. Она сломается. И в тот миг, когда ее воля рассыплется в прах, дверца откроется. Пустой сосуд будет жаждать наполнения, а умирающий свет — легко вытесним. Я смотрела на сияющий шар, на запечатанную в нем агонию, и чувствовала, как мой собственный, черный как смоль, дух сжимается от страха. Не за себя. За нее. За ту глупую, верящую в чудеса девочку, которая была моей отражением в кривом зеркале. Она этого не переживет. Она не просто исчезнет — она будет разорвана изнутри. Но я молчала. Я стояла в позоре своего молчания, боясь сделать шаг, который уничтожит нас обеих. И в этой тишине, пахнущей формалином и предательством, росло семя того, что уже нельзя было назвать сомнением. Это был тихий, исподволь зреющий бунт.