Глава 31. Мара. Злость моего повелителя.

Я наслаждалась тишиной. В чертогах, висящих между «здесь» и «где-то ещё», царил привычный полумрак, нарушаемый лишь мягким шелестом крыльев и довольным стрекотом. Я кормила своих воронов, Хугина и Мунина, бросая им зёрна из чаши, выточенной из окаменевшего мрака. Хугин, альбинос с глазами цвета розового кварца, клевал пищу с аристократической неспешностью. Мунин, угольно-чёрный, с отливом, будто отполированным в бездне, хватал её резко и жадно. Мы понимали друг друга без слов. Они были моей памятью и моей мыслью, парящими над мирами. Покой был столь глубок, что я почти растворилась в нём, как капля чернил в стакане воды. Но почти — не значит полностью. Сначала это был лишь лёгкий диссонанс, едва уловимая трещина в фундаменте реальности. Затем — отдалённый гул, похожий на сдержанный ропот земных недр. Я отложила чашу. Хугин и Мунин замерли, насторожив головы. Ждать пришлось недолго. Двери в мои покои не распахнулись — они испарились. На их месте возникла фигура, сотканная из ярости и мрака. Это был Король Тьмы. Но не тот холодный, безразличный властелин, каким я его знала. Его привычный облик исказился, пошёл трещинами. Лицо, обычно скрытое под сдвинутой набок изящной короной, теперь было покрыто шевелящейся, кишащей пеленой, в которой на мгновение возникали и тут же тонули черты тысяч страдальцев. Его плащ не развевался, а извивался, как гнедая змея, и с каждого его складки капала на пол субстанция, оставлявшая дымящиеся пятна. — МАРА! Его голос обрушился на меня не звуком, а физическим ударом. Это был не один крик, а хор — визг, стон, рёв и проклятия, слившиеся воедино. Стеклянные сосуды на полках взорвались, рассыпавшись звёздной пылью. Даже я, привыкшая к его могуществу, невольно отступила на шаг, чувствуя, как древний, первобытный страх шевелится у меня за спиной. — ЭТИ ДЕТИ! ОНИ СМОГЛИ!? КАК!? — его форма пульсировала, то расплываясь, то сжимаясь. — КАК ЕЩЁ САМАРА СМОГЛА ВЫДЕРЖАТЬ ВОСПОМИНАНИЯ? ОНИ ЖЕ ДОЛЖНЫ БЫЛИ СЛОМАТЬ ЕЁ, РАСТЕРЗАТЬ ЕЁ ЖАЛКУЮ САМОСТЬ! А ОНА... ОНА ПРИНЯЛА ИХ! И ОНИ... ОНИ СМЕЮТ РУШИТЬ МОЙ ЛАБИРИНТ! Каждое его слово било по воздуху, оставляя в нём трещины, сквозь которые был виден хаос иных измерений. В его ярости была не просто злоба. В ней сквозила... обида. Оскорблённая гордость архитектора, наблюдающего, как его идеальное творение крушат варвары. — Они превращают святилище страха в игровую площадку! — прошипел он уже одним, но оттого не менее жутким, голосом. — Они используют его же силу против него самого! Это... неприемлемо! Он повернулся, и мрак заклубился вокруг него, готовый поглотить. Он не пошёл — он растворился, унося с собой бурю, но оставив после себя тяжёлый, гнетущий воздух и звон в ушах. Стеклянные осколки на полу медленно поднялись и собрались обратно в сосуды, но тончайшая паутина трещин на них осталась. Я обернулась к Хугину. Мунин, практичный, уже вернулся к еде, но белый ворон смотрел на меня своими пронзительными глазами, в которых плескалась вся мудрость и все сомнения мира. — Хугин, — тихо сказала я, подходя к нему и проводя пальцем по его белоснежным перьям. — Что же мне делать? Зов ли долга или шепот глупой надежды велит мне идти к ним? Сказать Самаре и её друзьям, что им нужно, чтобы стать собой снова? Или остаться здесь, в тени, как подобает хранительнице границ, и наблюдать, чем закончится эта... аномалия? Хугин склонил голову набок. Его розовый взгляд был бездонным. Он смотрел на меня так, будто видел все возможные ветки будущего, все развилки и все тупики. Он медленно, почти торжественно, кивнул один раз. Я слабо улыбнулась. Решение было принято. Я оставила воронам полную чашу зерна, зная, что они не просто птицы, а стражи, и останутся на своём посту. Я подошла к огромному арочному окну, за которым клубились туманы междумирий. Я расправила плечи, и по моей коже пробежала лёгкая дрожь. Под кожей зашевелилась тень крыльев. По рукам, спине, плечам проросли перья — не прикреплённые, а бывшие частью меня, тёмные, как забытая ночь. Костяк мой стал легче, изящнее; на груди вырос киль, а ступни изогнулись, превратившись в цепкие птичьи лапы. Я не становилась птицей целиком — я становилась её идеей, её духом, одетым в подобие человеческой формы. Без разбега я шагнула в пустоту за окном. Падение сменилось полётом. Ветер, сотканный из снов и страхов, свистел в моих перьях. Я летела, оставляя за собой чернильный след в бледном небе междумирья, держа курс на маленький, хрупкий пузырь реальности — мир Заброшек. Точнее, на их крошечное междомирие, на тот самый островок стабильности, где росло Древо с домом в его ветвях. Я долетела быстро. Дом на дереве встретил меня тишиной и уютным полумраком. Я впорхнула в открытое окно, и едва мои птичьи лапы коснулись половиц, облик начал возвращаться. Перья втянулись, костяк принял привычную форму, оставив лишь лёгкую, почти невесомую пустоту в костях — память о полёте. Я огляделась. Здесь пахло древесной смолой, старой бумагой и чуть-чуть — пылью, что есть признак дома, в котором живут, а не просто существуют. Я повела плечом, сбрасывая последние остатки иного обличья, и стала снова собой. Просто Марой. Они должны были скоро вернуться. Одержав победу, душа требует места для передышки. А что может быть лучше старого, надёжного дома? Я решила подготовить им встречу. Без лишней магии, без пафоса. Я растопила чайник на маленькой печке, достала заветные запасы — песочное печенье с корицей, шоколадные эклеры, лениво оплывающие сладкой сгущёнкой. Расставила всё на столе, села в кресло-качалку и принялась ждать. Запах чая и сладостей медленно наполнял комнату, создавая островок безмятежности посвежевыдержанного шторма. Я ждала, гадая, с какими лицами они войдут в дверь — с торжествующими или с измождёнными. И что я скажу им, когда они это сделают.