Глава 3 Небо над канализацией

Pow Миуилянджело : Я всегда говорил, что в логове слишком много тишины.Когда все тренируются, медитируют, чинят свои штуковины — воздух будто замирает. Даже телевизор не спасает. А теперь, когда Луис тут, стало по-другому. Вроде бы мелочь — один ребёнок, но логово будто ожило. Может, потому что он напоминает нам самих себя. Маленький, потерянный, но не сломанный. За неделю я к нему привязался. Не потому, что люблю детей (ладно, может, немного), а потому, что он слушает.Не перебивает, не делает вид, что всё понял — просто слушает. А ещё смеётся, когда я не жду. Он тихий, но когда улыбается, всё вокруг будто светлеет. Только вот не все это видят. — Он всего лишь ребёнок! — голос мой, наверное, эхом прокатился по коридору. — Мы не можем просто взять и выгнать его! Раф стоял, скрестив руки. Лео — чуть позади, как всегда, спокойный и холодный.Донни — рядом со мной, и, на удивление, не спорил. Я редко сержусь, но тут не сдержался. — Не знаю, через что он прошёл, — продолжал я, — но те синики, что я видел, — это не признак счастливой жизни.Я перевёл взгляд с одного брата на другого. — Вы, конечно, крутые и суровые, но выгнать восьмилетнего ребёнка на улицу, едва он начал нам доверять — это не круто. Совсем не круто. Тишина.Потом Лео вздохнул. — Майки, мы не чудовища. Мы просто… осторожны. И тут — неожиданно — Донни.— Я согласен с Майки. Я обернулся.— Правда? Даже Раф удивился: — Серьёзно, мозг?— Серьёзно, — кивнул Донни. — Он говорит правильно. Слушайте, Луис и так уже натерпелся. Он только начал учиться доверять нам. Если мы сейчас выставим его — он потеряет веру не только в нас, но и во всё остальное. — Вот именно! — я подхватил. — Он ребёнок, а не угроза. Раф хмыкнул.— А если он проболтается? Если Шредер узнает, где мы? Мы с Донни ответили почти одновременно:— Он не проболтается. Лео поднял бровь.— И почему вы так уверены? — Потому что он не злодей, — сказал я. — Он просто ребёнок. — Ребёнок, которому нельзя доверять вслепую, — заметил Лео. Я сжал кулаки.— Вам обоим пора потренировать не только силу, но и умение доверять. Рафаэль отступил на шаг, глаза прищурились.— Он здесь всего неделю, Майки. С чего бы нам ему доверять? — А с чего бы не доверять? — я сделал шаг навстречу. — Он не сделал ничего плохого. Если мы выгоним его сейчас — это мы дадим ему причину нас ненавидеть. Не он. Мы. Повисло напряжение, как перед грозой.Потом Раф махнул рукой. — Да чёрт с вами. Хотите играть в опекунов — играйте. А мы с Лео займёмся настоящим делом. И они ушли. — Да уж, братец, — пробормотал я, когда их шаги стихли. — Похоже, не все из нас видят в Луисе ребёнка.— Главное, что не он слышал весь этот разговор, — сказал Донни. — Он сейчас со Спринтером. Он выглядел усталым. — Нам остаётся только ждать. Может, со временем Раф и Лео поймут. Я кивнул.Потом посмотрел на стол, заваленный инструментами. — Слушай… раз они ушли, а ты занят анализом мутагена, может, я возьму Луиса с собой?— Куда? — На прогулку. По крышам. Просто воздухом подышим. — Майки, ты же понимаешь, там опасно. — Не волнуйся. Я присмотрю за ним. — Шредер всё ещё ищет мутаген. — Знаю. Но, может, именно поэтому нам стоит хоть немного напомнить Луису, что небо существует. Он задумался, потом кивнул.— Ладно. Но будь на чеку. — Всегда, братец, — улыбнулся я. — Всегда. Луис сидел в додзё, рядом со Спринтером, что-то рисовал палочкой на полу.— Эй, парень, — позвал я. — Пойдём, покажу тебе кое-что. — Что? — Кусочек неба. Он поднял голову.— Настоящее небо? — Самое настоящее. Через несколько минут мы уже были наверху.Ночной Нью-Йорк растянулся под нами — огни, дым, ветер. Луис крепко держался за мой панцирь, когда я прыгал с одной крыши на другую. Сначала он боялся смотреть вниз, потом — начал смеяться. Настоящим, звонким смехом. — Видишь, — сказал я, остановившись на краю водонапорной башни, — сверху всё кажется другим. Даже шум улиц звучит тише.— Здесь красиво, — прошептал он. — Как будто весь мир — игрушечный. — Иногда он таким и бывает. Главное — не уронить. Он рассмеялся ещё громче.И в этот момент я понял: может, ради этого стоило спорить с братьями. Ради одного детского смеха под звёздами. Когда мы вернулись в логово, он уснул прямо у меня на плече.Лёгкий, как сон. Я аккуратно уложил его на диван, укрыл одеялом и сел рядом. Иногда я думаю, что быть героем — это не про битвы.Иногда — это просто удержать кого-то, кто слишком долго падал. Иногда мне кажется, что я родился с замком слов, на котором написано: «Использовать только в экстренных случаях». Но сегодня этот замок открылся сам собой — и из него выпал ребёнок, который громче всего молчал. Мы шли по крышам, и город под нами шевелился, как голодный организм: свет, дышащие решётки вентиляций, одинокие такси, скользящие вдоль мокрого асфальта. Луис держался за панцирь, пританцовывал при каждом прыжке и молчал. Мне показалось — не то чтобы он был испуган; он выглядел подавленным, как будто там, в глубине, у него сидела какая-то тяжесть, которую он прятал так же ловко, как я прячу свои пончики. — Эй, — сказал я тихо, когда мы остановились у края водонапорной башни и смотрели на огни. — Что-то не так. Хочешь поговорить? Он посмотрел на меня — тёмно-зелёные глаза, будто кто-то подернул их мраморной плёнкой. Он открыл рот, закрыл. Потом тихо сказал: — Я расскажу... потом. Я знал это «потом». Оно обманчивое и холодное — как крыша в ноябре. Но я не стал давить. Иногда людям нужно время, чтобы открыть замок. Мы спустились в переулок — старое место, где крыши сходятся в тёмный клин. На земле блестели лужи, отражая неон. Я заметил деталь: металлический предмет, лежащий у мусорных баков. Конусный блик. Канистра. Металлический корпус с красным пятном — символ, который не нравится никому из нас. — Оу, смотри, — сказал я, подходя ближе. — Канистра с мутагеном. Надо отнести её Донни в логово, он разберётся. Луис замер, как будто от прикосновения слова. Он шагнул вперёд и, прижимая руку к моему локтю, сказал тихо: — Не трогай. Она разбита. Я наклонился, и действительно: металлическая склянка, лужица липкой жидкости, капли на кирпиче. Свежие. Я почувствовал холод в желудке — он не был от удивления; это был запах опасности. — Это значит… — начал я, и в этот момент Луисперебил меня голосом, который дрожал, но был твёрд: — Это значит, кто-то уже подвергся воздействию. Возможно, прямо сейчас он рядом. Я не успел дописать в голове шутку про «её не стоит брать с собой на пикник», потому что в темноте переулка между нами и мусорными баками что-то шевельнулось. Сначала я подумал, что это кошка. Потом тень выросла и материализовалась в огромную, двухметровую фигуру — человекоподобную, но покрытую зелёными чешуями, с изгибами, которые напоминали одновременно кости и броню. Голова была слишком правильной, чтобы быть звериной: чёлка в беспорядке, глаза — прозрачные, почти голубые, как у подростка, которого вы однажды знали. Она была почти как девушка. Девушка-мутант. Дыра в рукаве синего свитера, рваные джинсы, на лице — следы ночи и боли. Я встал перед Луисом. Не потому что я крутой — просто мне было противно думать, что кто-то заберёт этого парня. Не тогда. Не сейчас. — Эй, — сказал я, спокойно, но громко, — всё хорошо. Мы не хотим драться. Ты кто? Она оглянулась, и в её взгляде мелькнуло что-то человеческое, что-то разбитое. Её голос вышел низким и хриплым, но в нём была ранимая молодость: — Мона Блейк, — произнесла она. — Раньше — ученица средней школы. Теперь — не знаю, как себя назвать. Её руки были длиннее, чем у обычного человека, пальцы напоминали щупальца, но в движениях оставалось что-то танцевальное. Она опустилась на колено, будто пытаясь выглядеть менее угрожающей. — У меня есть брат, — добавила она, и в её голосе прозвучало такое сожаление, что я хотел кинуться и обнять её. — Чарли. Я не могу показываться ему такой... Мы заговорили. Сначала осторожно. Она рассказывала, как однажды, после уроков, всё перепуталось — свет, запахи, кровь на ладонях — и потом она проснулась другой. Как люди смотрели иначе. Как она пряталась и пыталась не причинять вреда. Как однажды нашла в переулке стеклянную колбу и… не поняла, что с ней делать. Я, наверное, был слишком доверчивым, потому что в середине разговора сказал то, чего не должен был говорить. — Мы — те самые черепахи, — выдохнул я, и голос мой сорвался. — Мы — те, кто по неосторожности разнес колбы по городу. Слово повисло между кирпичами, как дым. Я тут же почувствовал, что сказал лишнее. Сердце колотилось. Я видел, как Луис напрягся. Мона отошла на шаг назад, глаза её сузились, и в них вспыхнула смесь боли и гнева. Её пальцы сжались, словно в них зарождалась сила, о которой она сама ещё не знала. — Вы — те, кто…? — прошептала она, и в её голосе появился лед. Я хотел объяснить — но не успел. Она вскочила. За миг показалась невероятно быстрой; её длинные ноги, усиленные мутацией, оттолкнулись от земли. Я увидел, как она взяла Луиса — не жестоко, не по-людски спокойно — и поднялась. Его глаза расширились, он пытался вырваться, но её хватка была уже железной. Она пронзительно посмотрела мне в лицо. — Ты сказал слишком много, — прошептала она. — И теперь я уйду туда, где меня поймут. Мона бросилась прочь, и в её следах остался лишь запах влажной листвы и чего-то металлического. Я заставил себя не думать, как маленький Луис висел в её ладони, не паниковал — он просто смотрел на меня широко открытыми глазами, и в них было столько доверия, что мне стало и страшно, и гордо одновременно. — Нет! — вырвалось у меня. — Стой! Я бросился за ней. Адреналин включил мне второе дыхание: крышки вентиляций мелькали под ногами, я прыгал, летел, летел как сумасшедший ниндзя, а в голове одно: не оставить мальчика. Погоня вывела нас к одной из тех частей города, где стояли высокие здания с логотипами корпораций; я увидел силуэт башни, который находился слишком близко к ночному небу — Башня Шреддера. Я видел, как Мона скрылась в тени её нижних арок и, будто кулон, исчезла в лабиринте коридоров. Я остановился у входа, прижавшись к холодной стене. Внизу — люди шныряли, охранники; камеры светились, как синие мухи. Я глубоко вдохнул и думал о том, что Донни меня прибьёт. Представил его голос: «Майки, ты был на крыше с ребёнком и позволил его схватить — как ты мог?» Я улыбнулся горько. И тут же сказал вслух: — Донни меня прибьёт. Я бесшумно подобрался к вентиляционной решётке и, оторвав её (потом Донни меня точно убьёт — он будет ругаться, но поймёт), спустился внутрь. В душе громко бубнил мой внутренний DJ: «Спокойно, Майки, не шуми. Главное — найти Луиса и уйти». Каждый шаг в башне был как прогулка по чужому дому: слишком много глаз, слишком много чужой техники, запах металла, который не должен был быть здесь. Я прятался в тени колонн, перебегал от темной ниши к нише. Вот охранник. Я замер. Он прошёл, не обратив внимания. Вот стальная дверь — я проскользнул мимо, и меня накрыл густой гул машин. Я слышал только своё дыхание и стук сердца. И в этот момент я понял: это уже не просто прогулка. Это миссия. Никаких смешных прозвищ для врага — пусть подождёт. Сначала надо найти нашего мальчика. — Донни, — прошептал я, — если ты когда-нибудь думаешь, что я не способен быть серьёзным — знай, я готов умереть за этот смех. Только — не спрашивай, где я спрятал пончики. Я осторожно двигался по коридорам, огибая камеры, взламывая замки только тогда, когда мне приходилось (и то — с небольшим чувством вины, потому что Донни не любит ломать чужое, даже если это логово врага). Моё сердце било в такт: шаг — спрятаться, шаг — спрятаться. Где-то в глубине башни стучали механизмы; где-то люди разговаривали о товарах и сделках. Я думал о Луисе: о его молчании, о ссадинах, о том, как он держал мою руку на крыше, когда перепрыгивал дымовую трубу. Я собирал в голове крошечные детали — карта мест, где могла спрятаться Мона, возможные пути эвакуации. — Я не вернусь без него, — сказал я себе вслух и почувствовал, как голос стал твёрже. — Я никогда не вернусь без него. Мне оставалось только понять, в какой части башни можно было найти девушку-мутанта. Я слышал о старых слухах — крытые чердаки, лабораторные уровни, камеры для «особых» клиентов. Я шёл, прячась тенью, и каждый раз, когда мой путь пересекала какая-то тень, я представлял, как Луис сидит у неё на плече и смеётся. Это было достаточно, чтобы не остановиться. И вот на этом мгновении, когда я пролезал через очередную вентиляцию и слышал отдалённый гул лифта, я подумал только об одном: как бы Донни ни ругал меня потом — я не променяю этот звук на любую его лекцию. Потому что иногда ты узнаёшь, кто ты, только тогда, когда бросаешься в погоню за тем, кого любишь. Я выдвинулся дальше в темноту, и башня Шреддера притянула меня внутрь, как чёрный магнит. Иногда ночью города звучат как старый музыкальный автомат: где-то звон, где-то гул и — если повезёт — мелодия. Башня Шреддера играла свою музыку: гудки лифтов, шепот конвейеров, где-то — визг электронных замков. Я проскальзывал между пятнами света, как тень, которой никто не дал права на имя. Ноги знали, что делать: шаг-скользок, пауза, прыжок. Панцирь прижимал к себе тяжёлую тишину — но внутри меня вёлся беспокойный барабан: в клетке у них — Луис. Я видел её издалека в большом зале — Мона. Она стояла у пьедестала, и её силуэт казался неправильно пропорциональным: длинные руки, широкие бедра, голова чуть наклонена, будто она слушает речь. Рядом — Шреддер, полуоблик в металле, лицо в шрамах, то ли улыбка, то ли улыбка-маска, левая сторона лица казалась как выжженная карта. Он слушал, и голос его был тёмен, как коптилка. — Мастер, — сказала Мона, и я заметил, как её пальцы играют ключами. — Я встретила одного из черепах и того мальчика. Он повернул голову — пластина брони сдвинулась, и в её отблеске я увидел холод. Я спрятался в тени ложной колонны и пытался не дышать слишком громко. Вдруг мне стало яснее, чем когда-либо: она служит ему. Офигеть. Как будто ты ожидаешь, что пиццу принесёт метла, а она — верный шеф. — Ты считаешь, этот мальчик новый союзник черепах? — спросил Шреддер. — Да, мастер. Я сама видела, как он гулял с одним из них. — Голос Моны был ровным, и в нём не было ни просьбы, ни жалости. Луис сидел в маленькой камере, сломаный плафон над ним, руки сложены на коленях, глаза большие и круглые. Он посмотрел на меня, и в этот взгляд врезалась страховая полоса: дети в таких взглядах видят не только страх, а абсолютную меру того, что можно потерять. Я стоял над решёткой и знал: если меня заметят — мой путь назад будет не легче, чем падение с крыши. Но я не мог оставить его. — Если этот ребёнок на стороне черепах, — сказал Шреддер, и слова его текли как масло в моторе, — тот, кто был с ним, придёт за ним. Брось её в камеру, Мона. Она поклонилась и, как по случаю, шагнула вперёд с ключами, звонкими и угрожающими, как маленькие ножи. Я понимал: мне надо действовать быстро. Если они запрут Луиса на несколько минут — его дух может расколоться как тонкое стекло. Я подобрался к решётке, аккуратно открыл защёлку — нет, не так: открыл защёлку в стиле: «даю шанс судьбе, а не охране». Пальцы дрожали, но я был быстрым. Как только я открыл, то услышал голос Моны позади. — Что-то потерял? — она появилась из тени, ключи в её руках звенели, и в её взгляде вдруг появилась охотничья ясность. Я не стал молчать, потому что молчание работало против нас. Я вытащил из пояса маленький нож, не для ран – для сцепления. Вытянул руку, оттолкнул дверь камеры и схватил Луиса за плечи. Он был легче, чем я ожидал, и холоднее. Я сжал его на себе и почувствовал, как он сжался в ответ. — Эй! — Мона уже прыгнула на меня. Мы обменялись; её движения были быстры и хищны, но я тоже мог быть непредсказуем. Я отвёл удар, уклонился, просунул руку и ухватил за ключи. Она завизжала, и вот — мне в руку попала струя адреналина и понимания: надо бежать. Крики поднялись. Вдалеке слышались голосовые сигналы — Бредлфорд и Ксевер — мутант-рыба и мутант-собака — раскрыли пасти, как двери, и побежали по коридору. Я успел взять дымовую — прошлый раз я брал её как запасную «тяжёлую артиллерию» в виде пончикового аромата, но сейчас она пригодилась по-настоящему. Втиснув Луиса к себе за спину, я зажигаю щёлчком и кидаю в коридор. Дым разрастался, и мир стал мягким, как одеяло. Я выскочил наружу, перепрыгнул через техническую площадку, и буря мыслей вместе с моим дыханием гоняла меня по крышам. Я думал о Донни: он меня прибьёт, но он поймёт. Я думал о Луисе: он, кажется, не верил, что за ним кто-то придёт. А я пришёл. Мы вернулись в логово, и воздух там ощущался как дом — влажный, пахнул кабелями и пиццей. Я опустил Луиса на диван, снимал с себя дым и ещё не законченные смешные шутки в голове. Он сжал мои лямки, посмотрел и сказал тихо: — Спасибо. Я сел напротив, был весь в пыли и в чертах, но внутри было как будто салют. — Слушай, Луис, извини, что так вышло. Не рассказывай никому. Пожалуйста. — Я понимал, что доверие — это хрупкая вещь, и его надо беречь. Он кивнул. — Конечно. Это будет нашим секретом. Но мне нужно кое-что рассказать вам — и Донни тоже. В ту же секунду из прохода показался Донни — глаза у него узкие, как у механика, что нашёл трещину в старинном приборе. — Как прошла прогулка? — спросил он спокойно, но в голосе дрогнула струна тревоги. — Всё прошло отлично, — сказал я, — и без происшествий. Но в ответ Луис, медленно, взялся за рассказ. Он начал говорить о родителях — о том, как они были наркоманами, как били его, как он однажды просто ушёл, потому что бояться было хуже, чем забыть дорогу домой. Его голос был тихим, но без фальши. Донни слушал, как будто слушал новый чертёж — внимательно, без спешки. Мы молчали после его слов. Тишина была не пустой — она была полной пониманием. Донни сел рядом и положил руку на плечо Луиса — не как учитель, а как кто-то, кто знает цену чужих ран. Тем временем, в другой части города, в холодном зале башни Шреддера, Мона стояла на коленях. — Я прошу прощения за невнимательность, — шептала она. — Ты проворовалась, — сказал Шреддер, — и всё же я должен похвалить тебя: ты схватила ценного пленника. Мы упустили его, но теперь, зная, что у черепах появился новый союзник, мы сможем использовать эту слабость против них. И его голос был тих и смертельно уверен: — Я рассчитываю на тебя в будущем, Мона. Она склонилась, и в её поклоне было и обещание, и обещание мщения. В логове у нас было тихо и тепло — и это было хрупкое, как стеклянная колба. Мы знали, что завтра мир снова будет шуметь. Но пока — пока у нас был друг, что назвал нас домом.