Глава 14 Тень Учителя

Pow Донателло : Дорога дрожала под колёсами фургона Кейси. Раф сидел за рулём, сжимая руль так, будто хотел его сломать. Сзади — Кейси, проверяющий двигатель, и я с ноутбуком на коленях, отслеживающий сигналы «демона скорости». Рядом нервно покачивался Майки.— Мы почти догнали его, — сказал я, видя вспышки на экране. — Ещё пара километров. — Отлично, — рыкнул Раф. — Пристегнись, умник. Когда фургон вылетел на прямую, впереди мелькнула красная тень. Демон скорости. Кейси уже несся рядом, а я вылез из окна, прыгнул на крышу фургона, а потом — на адскую машину. Воздух вырывал дыхание, металл подо мной дрожал, будто зверь. Я ухватился за дверцу и рывком вытащил водителя. Тот, не успев произнести ни слова, рухнул на асфальт. Я тоже упал рядом. Когда я приблизился, увидел — это был обычный человек, весь в испуге и крови. — Ты… не мутант? — спросил я, ошарашенный.Он лишь выдохнул и потерял сознание. Я повернулся к машине… и увидел, как она разевает пасть. Металл ожил. Гул перешёл в рёв, и прежде чем я успел вытащить свой бумеранг — тьма сомкнулась.Боль. Огонь. Крик. «Хахаха! Ещё больше мутантской силы! Тебе это понравится, детка!» Когда я открыл глаза, мир стал красным. Зрачков больше не было. Только жажда скорости. Конец Pow Донателло : Pow Кейси : Я вёл новый болид, и Доктор Цып-Цыпин Ворд пищал в панели навигации, когда увидел Донни.— Донни! — крикнул я. Но он… пронёсся мимо, будто молния, чуть не сбив меня. Я потерял управление и врезался в обочину. — Да, детка! — рявкнул новый голос, уже не Донателло. Через мгновение рядом остановился фургон. Раф и Майки выскочили наружу. Конец Pow Кейси : Pow Микеланджело : — Что случилось? Где наш гений? — спросил Раф.— Его машина! Она мутант! Сожрала Донни и превратила его в часть себя! — выпалил я. Раф ударил по рулю.— Ну так чего ждём?! Гонка не окончена! Домой без Донни не возвращаемся! Я кивнул. — Впервые полностью с тобой согласен, бро. Фургон рванул. Кейси с доктором Цып-Цыпиным Вордом поехал следом. Они настигли Донни-мутанта на прямой. Красная машина пыталась столкнуть их с трассы. — Всё или ничего, буя каша! — крикнул я и выпрыгнул из окна фургона.Ветер свистел в ушах. Я врезался прямо в капот чудовища, сорвал крышку и вытащил Донни наружу. Мы рухнули на трассу. Он кашлянул, моргнул — и глаза стали снова обычными.— Майки? Что… что произошло? — Потом расскажу, брат. И тут перед нами вырос сам демон скорости, больше, чем прежде, чёрно-красный, пылающий.— Сейчас я перееду вас обоих, болваны! — прорычал он. Но не успел. Кейси и Раф одновременно врезались в него с двух сторон. Металл взвыл, огонь вспыхнул, и вся эта махина рухнула в пропасть.— И на этом заезд окончен! — заорал Раф, выбираясь из фургона. — А кто победил — ты или я? — хрипло спросил Кейси. — Ничья, бро. Главное — домой. Позже, ночью, на ферме. Луна заливала кухню серебром. Лео и Караи сидели рядом, всё ещё прихрамывая. Луис стоял у плиты, раскладывая еду.Когда Раф и Кейси рассказали обо всём, Луис лишь тихо вздохнул. — Главное, что все живы. Они сели за стол. Донни держал кружку горячего чая, а Майки шутил про курицу-доктора.Карай впервые за долгое время улыбнулась. Лео поднял взгляд: — Мы семья. И как бы нас ни трясло… всегда едем вместе. За окном пели сверчки. Ветер шуршал в полях.И под светом луны герои ели, смеялись и молчали, чувствуя, что хотя бы этой ночью — всё снова хорошо. Конец Pow Микеланджело : Pow Донателло : Прошло несколько месяцев после того, как мы покинули Нью-Йорк и укрылись на ферме. За это время многое изменилось. Леонардо и Караи полностью восстановились после тяжёлых ран, снова могли держать оружие и двигаться без боли.Мы все чувствовали — время возвращаться домой. Фургон Кейси стоял у амбара, гул двигателя разрывал утреннюю тишину. Я проверял приборы, Рафаэль загружал вещи, а Микеланджело, как всегда, пытался запихнуть в сумку то, что явно туда не помещалось. Лео стоял у калитки, глядя в сторону горизонта. Караи рядом с ним, её глаза — холодные и решительные. Луис, как всегда, спокоен, но по его взгляду было видно — он тоже готов к возвращению. — Ну что, ребята, пора домой, — сказал я, закрывая заднюю дверь фургона. Мы тронулись в путь. Дорога до города заняла почти день. Ветер гудел в окнах, небо надвигающейся ночи постепенно скрывало звёзды. Каждый из нас молчал, погружённый в свои мысли. Нью-Йорк ждал нас — разрушенный, но всё ещё живой. Когда огни города показались на горизонте, я почувствовал, как внутри сжимается сердце. Здесь мы потеряли многое. Но и здесь всё началось. Мы остановились у старого склада, недалеко от того места, где когда-то была наша база. Кейси заглушил двигатель и первым нарушил молчание. — Думаю, на этом пути нам пора разделиться, — сказал он, выходя из фургона. Луис нахмурился.— Что ты имеешь в виду? Кейси вздохнул, опираясь на дверь.— У меня есть младшая сестра. Сьюзан. Ей десять. Я должен убедиться, что с ней всё в порядке. Я не могу просто вернуться в бой, не убедившись, что она в безопасности. Лео кивнул.— Мы понимаем, Кейси. Делай, что должен. Кейси посмотрел на нас всех, его взгляд задержался на Луисе.— А вы… найдите Сплинтера. Если кто и сможет собрать всех нас снова — так это он.Он натянул маску, пожал нам руки и ушёл в темноту улиц. Его шаги вскоре растворились в шуме города. Мы остались впятером — Лео, Рафаэль, Микеланджело, Караи, Луис и я.Нью-Йорк был не тем, что прежде. Полуразрушенные здания, пустые улицы, редкие огни фар — словно город сам стал призраком. Мы двинулись по знакомым маршрутам: через переулки, по крышам, в подземелья. Я активировал свои сканеры, ловя слабые энергетические сигналы, оставленные Кренгами и, возможно, Сплинтером. — Думаешь, он жив, Дон? — спросил Рафаэль.— Он должен быть жив, — ответил я. — Я это чувствую. Леонардо молчал. Его лицо оставалось спокойным, но я знал — в глубине души он винит себя за всё, что произошло. Караи шла рядом с ним, её взгляд был таким же твёрдым. Луис не отставал, держа в руках фонарь и отмечая всё, что могло быть важным. Мы добрались до старого тоннеля метро — одного из тех, что Сплинтер когда-то называл «нашими тропами». Всё выглядело заброшенным, но я заметил следы — тонкие линии на пыли, обрывки ткани, свежие отпечатки когтей. — Ребята… — прошептал я, опускаясь на колени. — Это он. Луис присел рядом, глядя на найденный обрывок синего пояса.Лео замер, не в силах отвести взгляд. — Учитель… В этот момент я понял — наш путь только начинается.Мы вернулись в город не ради битвы. Мы вернулись, чтобы вернуть семью. Конец Pow Донателло : Pow Карай : Запах канализации был густым, как будто сама земля гнила под весом наших шагов. Здесь, среди труб и теней, начиналось то, что никто из нас не хотел увидеть. Мы шли уже несколько часов — я, Лео, Рафаэль, Донателло, Микеланджело и Луис.По словам Донни, энергетический след, зафиксированный его сканером, принадлежал Сплинтеру. Мы все надеялись, что наконец найдём его живым… и в здравом уме. Но чем ближе мы подходили, тем тревожнее становилось на душе. — Ты уверен, что это он? — спросила я, сжимая рукоятку клинка.— Абсолютно, — ответил Донни. — Но… показания странные. Его импульсы хаотичны. Будто он… не контролирует себя. Рафаэль хмыкнул:— После всего, через что он прошёл, неудивительно. Если Шреддер действительно сбросил его в канализацию — он мог выжить только чудом. Слова Рафаэля оказались пророческими. Мы услышали грохот — визг металла, шипение и… рычание.Когда мы вышли в старый тоннель, нас встретила сцена, от которой у меня похолодело сердце. Сплинтер стоял посреди кучи искорёженных маузеров, а его мех был взъерошен и перепачкан грязью. Но страшнее всего был его взгляд.Он был пустой. Дикий. Нелюдский. — Отец… — прошептала я, делая шаг вперёд. Он не ответил. Только издал низкое рычание, обнажив клыки.Его уши дёрнулись, когти впились в пол, и прежде чем кто-то успел что-то сказать, он метнулся к нам. — Учитель! Это мы! — крикнул Лео, поднимая руки. Но Сплинтер не узнал его. Он двигался на чистом инстинкте, как хищник.Он ударил Лео в грудь, сбил с ног, а затем кинулся ко мне. Я едва успела уклониться, почувствовав, как когти рассекли воздух у самого лица. Луис попытался подбежать и остановить его, но Сплинтер развернулся и вцепился ему в руку зубами.— Ааа! — вскрикнул Луис, отшатываясь. — Учитель, пожалуйста! — крикнул Донни, но Сплинтер рычал, будто загнанный зверь.Он не слышал нас. Не узнавал. Это был не мудрый сенсей. Это была крыса, доведённая до безумия болью и страхом. Из темноты послышался скрежет, шаги, и голос, полный иронии:— Ну надо же… вот это встреча. Из-за ржавой трубы вышли Тигриный Коготь и Мона.Мона выглядела странно — её кожа, покрытая изумрудной чешуёй, блестела в свете фонарей, а глаза были полны не злобы, а удивления. — Это… и есть великий Мастер Сплинтер? — спросила она тихо, наблюдая, как Сплинтер рычит и бросается на стену, словно зверь, загнанный в угол. — Похоже на то, — ответил Тигриный Коготь. — Не думал, что его можно вот так… сломать. Мона нахмурилась.— Его никто не ломал, — сказала она, глядя прямо на нас. — Он... потерял рассудок сам. Я сделала шаг вперёд.— После битвы со Шреддером он упал в канализацию. Мы думали, что он погиб… но теперь видим, что хуже. Мона тихо вздохнула.— Даже сильные умы иногда не выдерживают. Но разговор быстро превратился в бой.Тигриный Коготь дал команду футботам — и те ринулись на нас. Мы с Лео и Рафаэлем встали спина к спине, Микки и Донни прикрывали Луиса.Металл звенел, искры сыпались во все стороны. Мона сражалась ловко, но не с яростью — скорее с интересом, словно наблюдая за нами. — Почему вы помогаете Шреддеру? — крикнула я, отражая удар футбота.— Я не помогаю ему, — ответила Мона, уклоняясь. — Я наблюдаю. Хочу понять, что стало с теми, кто остался после него. Но в этот момент всё рухнуло. Сплинтер, всё ещё рыча, внезапно метнулся к Тигриному Когтю и вцепился в него, как дикий зверь.Тигриный Коготь едва оторвал его от себя. — Уберите его! — рявкнул он футботам. Мона подошла, достала шприц с успокаивающим раствором и вонзила иглу Сплинтеру в шею. Он дёрнулся, хрипнул… и обмяк. — Не причиняйте ему вреда! — закричала я, но поздно. Мона подняла взгляд — и впервые в её глазах мелькнула печаль.— Мы не хотим зла. Но в таком состоянии он может убить любого из вас. Футботы подняли Сплинтера и начали уводить его в сторону люка.Мы бросились за ними, но Тигриный Коготь ударом хвоста отшвырнул Рафаэля, а Мона выстрелила сетью, сбив меня с ног. Луис, раненый, попытался подняться, но Донни удержал его:— Нет, не лезь! Мы не готовы! Мы смотрели, как они скрываются в темноте с телом Сплинтера. — Мы найдём его, — сказал Лео, опуская катаны.— Найдём, — ответила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Только вот... что, если он уже не тот, кого мы знали? В ответ — тишина.Лишь капли воды, падающие с труб, и далёкое эхо рычания, которое я слышала… и не могла забыть. Конец Pow Карай : Pow Мона : Крепость Шреддера пахла железом и старым маслом. Здесь, в её внутренних сенях, где стены хранили холод и мрачную историю, я устроила лабораторию — не ту, в которой принято было устраивать преображения и чудовища, а такую, где можно было слушать тихие шаги мысли и возвращать утраченные образы назад. Мои приборы не создавали скрежет, как в цехах — здесь было больше света, аккуратно приглушённого, и ритма, который походил на сердцебиение. Тигриный Коготь привёл мне пленника, и я увидела того, кого называли Сплинтером. Он лежал в свёрнутом клубке в клетке, и это было жутче любого зверя: в его глазах не было уже ни учителя, ни человека — только тусклая, беспорядочная искра, как костёр, который что-то долгое время пытались затоптать. Его движения были короткими, нервными. Он ворочался, как животное, не осознавая ни себя, ни места, ни того, кто рядом. «Мона, что с ним?» — спросил Шреддер, когда я вошла в зал. Его голос был спокойным, будто он спрашивал про погоду.Я посмотрела на человека, которого когда-то звал « Хамато Йоши» в легендах, и ответила честно: «Он выжил. Но он не тот, кем был. Бой оставил в нём трещину — не просто на шкуре, а глубже, в том, что делает его человеком». Шреддер нахмурился. «Вернуть или уничтожить?» — коротко.Я видела, как его пальцы сжались на руке Тигриного Когтя. «Вернуть», — произнёс он неожиданно тихо. Не потому что в нём проснулась жалость — нет. Ему нужно было ещё нечто, и он хотел знать, сможет ли этот старый мастер снова служить для него инструментом. «Найди способ. Ты должна понять, что осталось в нём; если можно будет вернуть — верни. Если нет — сначала пусть живёт в клетке, а я решу». Так началось то, что внешне походило на эксперимент, а по сути было актом тщательной заботы и изучения чужой души. Я не работала как варвар: мои движения были методичными, почти бережными. Я расставляла приборы, настраивала экраны, слушала слабые колебания — не для того, чтобы «включить» кого-то, а чтобы уловить те ритмы, которые принадлежали прежнему человеку. Я не называла свои действия «лекарством»; скорее, я искала нити памяти — ту невидимую ткань, что связывает образ и слово, дыхание и имя. Иногда я просто сидела и смотрела на него. Его шерсть сухая и потрёпанная, когти, казалось, вросли в бетон. Но в одном движении — когда ему мерещился звук — я видела тот старый, едва различимый жест учителя: наклон головы, ищущий взгляд. Это выглядело как пауза света в тумане. Я схватила эту паузу и ворвалась в работу. Мои опыты были похожи на попытки наладить тонкую старинную машину: я сводила в единый ритм то, что разбилось; я «перепривязывала» сигналы, которые больше не соединились сами по себе. В моей лаборатории были стеклянные сосуды и панели со светящимися лентами, но я не позволяла этим вещам диктовать результат. Я слушала. Иногда я говорила вслух — не с умыслом, а чтобы услышать отклик: «Йоши… вспомни». Слова звучали бледно, но их вибрация проникала в тишину, как маленький посланник. Тигриный Коготь встал у входа, как статуя. Его тишина охраняла меня не от врагов — от возможного всплеска Сплинтера. Я понимала: если он рванёт — я не устою. Но страхи были не только у меня: в моих мыслях мелькала мысль о том, что если я сумею вернуть память — то верну и боль, и то, что так долго скрывалось; если не сумею — может быть, живое будет лишь тенью. Это знание болело. Дни проходили в череде попыток и наблюдений. Я снимала сигналы, сопоставляла их, искала соответствия между его дыханием, движениями лап и мелькающими обрывками сна. Иногда приходили видения: фрагменты битвы с Шреддером, влажная труба, тяжёлый удар о камень… Я отмечала всё — не для статистики, а чтобы понять, где сломалась нить. Моя работа не была трюком. Я не «добавляла» кому-нибудь нечто, что внезапно всё исправит. Я подзывала память, как музыкант вызывает аккорд, который долго не звучал; я пыталась создать среду, где этот аккорд мог бы возникнуть сам. Для этого я меняла стимулы — иногда тёплый свет, иногда почти полумрак; иногда тихая музыка, или запах сушёной травы, что напоминал о прошлом. Я наблюдала, как в ответ на простой звук он вздрагивал, и в этот момент я знала: где-то там, глубоко, прячется Йоши. Иногда успех был почти скорбным. Однажды я поймала взгляд — мимолётный, но настоящий: в нём мелькнуло имя, прежде чем оно снова затерялось. Я запомнила этот момент как драгоценность. Я записала всё — и знала, что эти крохи — наш путь. Но на горизонте маячили опасности: Шреддер говорил о сроках, о выгоде, и Тигриный Коготь ждал приказа. Я работала не для него — я работала потому, что в моём сердце есть любопытство учёного и тонкое уважение к тем, кто умен и прожил свою жизнь до конца. Я не позволю убить то, что можно вернуть хотя бы к правде себя. В ту ночь, когда свет ламп стал мягким, а в воздухе повисла влажная тишина, мне показалось, что что-то сдвинулось. Я услышала тихое, почти детское движение: Сплинтер повёрнул голову и произнёс слово, нескладно и робко. Я не могла поверить. Это было не «учитель», не «семья» — это было начало. Я записала звук, села, глубоко вдохнула и знала: путь будет долгим, но он существует. Тигриный Коготь опустил голову, глядя на клетку. Он отстаёт от моей работы не потому, что не верит — он понял цену памяти. Шреддер же будет ждать результата, считая всё это игрой. Но я — Мона — не играю. Я вернусь к этому звуку, к этой паузе, пока звуки вновь не сложатся в слово. И если придёт день, когда в его взгляде снова вспыхнет тот огонь — я буду знать, что сила науки и тонкая забота оказались сильнее простого разрушения. Конец Pow Мона : Pow Луис : Я помню, как холод пополз по спине в тот момент, когда Карай толкнула маленькую почти невидимую дверцу в стене и мы влезли в узкий ход. Ещё пару шагов — и свет шахты сменился преходящим красноватым сиянием, эхом шагов, запахом воздуха, который давно не дышал человеком. Карай шла впереди тихо, как тень, её плечи были напряжены. Это был её дом — и одновременно ловушка, по которой она выросла. Она знала каждый изгиб, каждую трубу. Я шёл рядом и думал о том, как странно выглядит дом человека, который всю жизнь жил в лжи. Мы пробирались глубже, становилось теплее, гул усиливался. По мерцающему свету я видел знакомые контуры — арки, ржавые мостки, пролёты, на которых висели провода. Всё пахло электроникой и старой кровью. Где-то внизу пульсировало жужжание — лаборатория. — Тихо, — прошептала Карай, и в её голосе не было прежней злости, только решимость. — Отсюда легче пройти в сердце башни. Я держал бумеранг наготове, ладони чуть потели. Лео, Донни, Раф и Микки шли следом, щелкая фонариками. Мы знали, что может быть опасно, но на то, что ждало нас, у меня просто не было слов. Лаборатория Моны открылась перед нами как чужая кость. Стекла, экраны, ряды приборов — и посреди всего этого, в полутёмной брани, — она сама: Мона. Она приподняла голову и взглянула прямо на нас, и в её взгляде не было удивления, было нечто холодное и почти удовлетворённое. Рядом с ней, в клетке, сидел Сплинтер — его глаза метали недобрый блеск, он сжимал зубы, дёргал лапами о прутья. Вид его ломал меня на молчание — этот образ должен был быть учителем, а выглядел как зверь. Мона взглянула на Микки, а потом — на меня. В тот миг я услышал в её голосе не вопрос — обвинение. Там были те слова, которые когда-то вертелись в ночных кошмарах: «Из-за вас…» — Ты… — задыхаясь, начал я. — Мона, мы… нам очень жаль. Мы знали, что то, что сделали — это ужасно. Мы пытались всё исправить. Она усмехнулась — и это усмешка была похожа на трещину в её лице.— Вы пытаетесь? — повторила Мона. — Пытаетесь. Интересно. Вы — зачинщики. Вы разбросали по городу колбы, и я стала тем, кем стала. Скажи мне, Микеланджело — ты помнишь, что говорил тогда, когда впервые увидел меня? Ты смеялся, что я — «нечто». И ты, Луис, говорил, что всё изменится. Вы подарили городу мутацию. Вы подарили мне мутацию — и её цену. Её слова ударили по мне, как ледяная ладонь. Помню, как в ту ночь Микки пукнул шуткой, как у нас у всех в голосе была подростковая лихость — и вот теперь этот голос звучит подобно приговору. Я не мог не чувствовать вины; я не мог не видеть, что её глазах сверкает то, что когда-то называли болью. — Мы… мы хотели помочь, — выкрикнул я, и само звучание этих слов казалось слабым и беззащитным. — Мы стараемся исправить. Я — я хочу помочь тебе. Я… прости. Мона повернулась ко мне медленно, словно изучая нас заново. Я видел, как по её лицу пробежал внутренний конфликт — учёная, логик, ребёнок, зверь. И потом — твердость. — Извинений мне не нужно, — произнесла она, хладнокровно. — Ты не понимаешь, Луис. Мне уже не вернуть того, что было. Вы не вернёте мне братство, вы не вернёте мне мир в глазах моего младшего. Вы — причина. Карай выкрикнула от обиды:— Что ты с ним делаешь? Он наш учитель! — Ах, да, ты — предательница, — холодно ответила Мона. — Мива, не так ли? Прискорбно. Видеть, как твой отец превратился в животное. Но не волнуйся — он не останется таким надолго. Я подготовилась. Голос её был ровным. В тот момент по телу прошёл холод. Донни нахмурился, руки у него вздрогнули над прибором, а Микки хмыкнул, но это был хмых, полный страха. Раф стиснул зубы и двинулся вперёд, но я схватил его за руку — это было не время для бездумной ярости. — И что же ты собираешься с ним делать? — рявкнул Раф, — натравишь на нас тигриного когтя? Футботов? Мона улыбнулась непонятной улыбкой.— Нет, — сказала она. — У меня есть подарок. И гостям моим подарок нравится. Она взмахнула рукой, и в лаборатории потемнело на мгновение. Потом на площадке перед нами, словно из тени и металла, выросли три фигуры — и я будто увидел три разных лица одной неизбывной тени. Это были клоны Шреддера: один — миниатюрный, быстрый, словно поросёночек в броне; другой — четыре рычаги, с жутким садящим ревом; третий — с клешнями вместо рук, похожий на гигантского морского краба. Все трое были в доспехах, и каждый доспех зеркалил безжалостную волю, которую носил их создатель. — Убейте их, — спокойно произнесла Мона. Копья боя заревели. Мы поняли, что сейчас не будет слов. Лео, у которого лицо было как камень, рванул первым. Я почувствовал, как клинок его летит, как мои собственные ладони сжимаются на рукояти — но тут же был удар. Первый клон отразил меч Лео и ударил в ответ — я услышал хруст, и Лео отшатнулся. Кусочки металла свистели, искры брызнули. Раф, как торпеда, бросился на второго клона и получил в ответ сокрушительный удар. Микки вертелся, как и всегда, но даже его шуточки сегодня звучали плохо — слишком тихо. Я видел, как наши силы рассыпались; клонированные Шреддеры били не столько силой, сколько расчетом. Они атаковали синхронно. Карай и Лео сгибались под натиском, отбиваясь, но каждый раз кто-то из нас получал ранение. Донни орал координаты, пытался подмешать помехи, но система Моны была тонка. В какой-то момент я понял, что я — балласт. Моё присутствие в бою только мешало. Я глянул на Микки — глаза его были огромными, почти детскими, и в них — страх. И тогда, в грохоте стали и вопле, я понял, что если я останусь здесь, они будут умирать, а я буду стоять на месте. Я услыхал в своих ушах стук сердца Сплинтера и, как будто подчиняясь ему, отодвинулся в сторону и рванул за Мона. За этой женщиной, за её руками, за её загадкой — там было то, что можно остановить прямо сейчас. — Я вернусь! — выкрикнул я, прежде чем пробежать мимо фонтанирующих искр. Она заметила меня. На секунду её взгляд остановился на моём лице, и тогда же я увидел в нём то самое холодное удовлетворение и любопытство. Она знала, зачем я иду. И это знание делало мой бег ещё быстрее.