II

Солнце уже перешло за зенит, и ночь приближалась к колхозу. Но природа даже не планировала готовиться ко сну. Птички перелетали с одного дерева на другое. В приграничном леске, напоминающем скорее мелкий остров в море трав и цветов степей, голодный дятел стучал по стволу дуба. Чтобы на его "тук-тук" вылез червь, скорее всего с вопросом "кто там?". Дети пробегали по лугу, играя в войнушку с палками, которые для всех детей были не ветками и обычным деревом, а автоматом или мечом, для более миролюбивых ветка могла стать и удочкой с косой. Перед игрой дети долго ругались, сидя на лавочке ещё в селе. Вася точно бил себя по груди, доказывая, что именно он должен быть в игре красноармейцем, ведь он доблестен и силён, а вот Колька получил двойку в школе, значит он фашистский оккупант. Но сейчас словесная баталия перешла в настоящую, и дети были уже не на цветочном лугу, а на фронте, где нет места сентиментальности. Но для всех этот луг оставался таким же, как и всегда. Луг, на котором ветер гнал волны шалфея, донника, по котором кананерками плавали пасущиеся животные. Мимо такого луга домой возвращался и наш товарищ Рубахин со своим попутчиком Вороновым. Яблонька шагала по проезженной калии, спокойно переставляя подкованными копытами. Вектор сидел, немного откинувшись в седле, чтобы пассажиру не было тесно. Держа поводья в одной руке, другой он обменивался самокруткой с Гришкой. Ветер дул им в спину, так, что иногда Гришка мог стряхнуть пепел вроде в сторону, а ветер его гнал прямо в лицо развернувшегося Вектора Ипполитовича. Это заставляло соседей смеяться и обмениваться колкими, но товарищескими шутками в адрес друг друга. — Вот ты, Рубахин, смешной такой. «Ночь работе не помеха» - сказал же такое! — Гришка залился тихим смехом, пытаясь в это время ещё и затянуться самокруткой. — Да ещё и дрянь какую-то куришь, ей Богу. — Нет, Григорий, не понимаешь ты многого. Вроде взрослый. Мы по срокам не успеваем, морозы же до апреля тянулись. Сейчас не поработаем - всю зиму голодать будем. — Пояснил Вектор не отрываясь от дороги, принимая в руку почти докуренную самокрутку. — Да и табак этот ты мне принёс неделю тому назад, тобто себя хай. Так они и ехали. Иногда Воронов нахваливал Яблоньку за то, что она была покладистой и доброй, но только с Вектором. Рубахин всё обсуждал как Катерина вкусно готовит, и ему повезло, что такая соседка есть рядом. — Притормози-ка, Вектор. — хлопнул того по плечу Гришка. — Нарву Катьке цветов луговых, больно уж душистые они. Притормозив кобылу за вожжи, Вектор погладил Яблоньку и, встав с седла, пустил её погулять на лугу и поесть свежей травы. Здесь, на нетронутом клочке земли, трава была так высока, что поднималась выше голенищ хромовых сапог Рубахина. Конечно, есть трава выше, и он такую видел не раз, но и такая зелень была не маленькой, по сравнению со скошенными пустырями и двориками. Луг раскинулся широко и далеко. За ним, вдоль его края, в четыре ряда росли посадки, скрывающие собой железную дорогу. Вектор обернулся вокруг, а во круге было ничего, лишь трава. И только в дали с одной стороны были упомянутые посадки, а с другой недавно вспаханное поле. Остановились они на середине пути. В километре их база, и в километре село. И вроде видны они, но как в дымке. Засмотрелся Рубахин, даже лошадь из виду потерял. Воронов плечами пожимает, а лошади нет. Глядь в цветы, а она прилегла, что только голова и торчит. Товарищей это позабавило и разбежавшись они нырнули в гущу трав, и распластались на ней, как распятые на кресте. И видно им из травы голубое васильковое небо, на которое пролили топлёное молоко большими и маленькими лужицами. Пенье птиц клонило уставших работников в сон, которому мешала бьющаяся в глаза раскидистая трава. Вектор приподнялся на локтях, когда ему на нос села божья коровка. Ипполитович любил их, он говорил, что божья коровка – это к счастью. – Эй! Мужики! – вырвал наших товарищей из покоя гортанный голос, перекрикивающий гул мотора и скрип шасси малотоннажного грузовика ГАЗ-51. Божья коровка улетела, а на её место пришли новые дела. Товарищи встали из травы и увидели, как у обочины, приминая колёсами траву до хруста, тормозит местный комбайнёр Тимофей Городничий, по прозвищу «Слесарь». На самом деле, слесарем он никогда не работал, и даже не учился на него. А прозвали его так местные из-за отсутствия на обоих руках, по меньшей мере, шести пальцев. Во время войны его поставили прикрывать отступление наших солдат, и приставили к нему и другим бойцам ящик гранат. Вот ему на одной руке пальцы и поотрывало. А почему на другой руке пальцев нет – этого уже никто не знает. Воронов и Рубахин подошли к Тимофею, и обменялись рукопожатиями. Солнце, идущее на убыль, слепило Вектора, и он натянул на глаза козырёк своей фуражки. – Мужики, выручайте, чёрт вас дери. Егерю патроны отвезти надо, а-то он уже всю неделю с одной только солью сидит. – Тут Городничий прервался, чтобы шмыгнуть носом и сморкнуться куда-то в сторону, чтобы не попасть по ногам. – А я-то и не могу отвезти, у меня же дома свиньи, чёрт их подери, а жена беременная, чёрт её подрал! Все трое загоготали с Тимофея, даже он сам с себя. Воронов и Рубахин понимающе кивнули, и взяли сумку с патронами у Слесаря. Вектор свистнул, что было мочи, аж птицы с веток на дальних посадках повскакивали. Яблонька встрепенулась и подпрыгнула над травой, после чего галопом помчалась к своему единственному другу, прорезая брешь в сочной и яркой траве, ещё не успевшей пожухнуть, как ледокол разрезающий льдину. На скаку запрыгнув в седло, и пустив ноги в стремена, Рубахин подождал пока Григорий сядет на лошадь вместе с букетом, пожалуй, самых красивый цветов, и сумкой с патронами. Когда Вектор уже дал шенкеля, Воронов крикнул через плечо, поднимающемуся в кабину Тимофею. – А чего только одна сумка? Обычно же ящик привозят. Тимофей Городничий нахмурился и зажмурил один глаз. – Так ты что, не слышал, как мост деревянный провалился, чёрт его дери? В аккурат, когда я ехал, вот ящик и в ручей. Всё что уцелело, в сумку, чёрт её дери, и уложил. Григорий понимающе кивнул, и махнул рукой Слесарю, посылая его в путь. Так они и разошлись, как в море корабли.