Часть 10

Едва открыв глаза, она сразу увидела Доуму. Ей казалось, что скоро он начнёт являться ей во снах — настолько привычным стало его присутствие. Он лежал рядом, почти вплотную, и пристально наблюдал. Создавалось ощущение, что он всю ночь напролёт провёл вот так — не мигая, не отводя взгляда, просто смотря. И как ему это не надоедало? Шинобу никогда не понимала людей, которые становились буквально зависимы от одного человека. Тех, кто контролировал каждый шаг, следил за каждым движением, проверял телефон, требовал отчётов. Когда от чужой одержимости становилось страшно за свою безопасность. Обычно такое происходило в отношениях, где один из партнёров не видел ничего, кроме своей «половинки». Одержимость — это ненормально. Для Шинобу это всегда было красным флагом, первым звоночком, что пора бежать. Но сейчас было уже слишком поздно. С Гию у них никогда такого не было. Они доверяли друг другу, уважали личное пространство. Не ревновали к каждому прохожему, понимали, что каждый может общаться с кем хочет. Проблема была в другом — любви особо не было. Их отношения можно было назвать привязанностью, не более. В итоге они расстались и не на лучшей ноте. Сейчас Шинобу отдала бы всё, чтобы вернуться в то время и не знать ни о заражённых, ни о вирусе, ни об Иных, ни о Доуме. Но это было невозможно. Поэтому она продолжала фантазировать. О том, как сбежит. Каким-то чудом выживет и найдёт Канао. О том, как Доума умрёт. Как она сможет найти лекарство, уничтожить всех заражённых и спасти мир. Как все будут ей благодарны... Надежда умирает последней. Хотя Шинобу уже впала в такое отчаяние, что ей казалось — её уже ничто не спасёт. Она даже молиться перестала. Это и в самом начале было глупостью, но в отчаянии человек хватается за что угодно, лишь бы успокоиться. Вот и Шинобу начала молиться про себя, хотя толком молитв не знала. Как только Доума заметил, что она проснулась, он тут же улыбнулся и придвинулся ближе. Обнял её, уткнувшись лицом куда-то в плечо. — Доброе утро, моя бабочка! Шинобу всё ещё была сонной и не до конца осознавала происходящее. Но то, как он сказал «моя», принесло сильный дискомфорт. Он считал её своей собственностью? Считал, что имеет право называть её своей? Она промолчала, отвернувшись к стене. Всем видом пыталась показать, что не настроена на разговоры, объятия и всё остальное. Ей хотелось хотя бы раз нормально выспаться одной, проснуться в кровати одной, пойти позавтракать одной. Но это всё осталось в прошлом. Теперь ей приходилось делить свою жизнь с Доумой, как бы сильно ей этого ни хотелось. Через пару минут она почувствовала, как её выпустили из объятий. Кровать скрипнула, и девушка осталась лежать одна. По шагам было слышно, как он ушёл на кухню. Только в этот момент Шинобу позволила себе спокойно выдохнуть и прикрыть глаза. Но не успела она полежать и минуты, как Доума вернулся. Она не видела его, но чувствовала на его лице улыбку. — Шинобу, а ты не хочешь сходить погулять? — голос звучал бодро, с энтузиазмом. — А ещё можем еды найти, а то у нас её, оказывается, в избытке... Шинобу усмехнулась про себя. Он серьёзно только сейчас заметил, что продукты закончились? А она жила так уже почти полторы недели. Но мысль о том, что она выйдет на улицу, неожиданно обрадовала. Она медленно развернулась и посмотрела в его пустые глаза. Почему-то даже когда Доума говорил радостно или, наоборот, печально, его глаза всегда оставались пустыми. Говорят, глаза — зеркало души. Но глаза Доумы не отражали ничего. Только какую-то неизвестную пустоту, которую невозможно осознать или достичь. Это пугало. Шинобу сглотнула, но медленно кивнула. Доума просиял. Он подошёл ближе и протянул руку, чтобы помочь ей встать. Помощь ей была не нужна, поэтому рука так и осталась в воздухе, пока Шинобу медленно зашаркала в коридор. Парень пошёл за ней хвостиком. Он наблюдал, как она надевала верхнюю одежду. На улице в последнее время похолодало. Доуме холод был не страшен — он с ним дружил. Поэтому он мог просто обуться — и всё. --- На улице было свежо. Ветер срывал жёлтые листья с деревьев, земля была усыпана чёрной, разлагающейся листвой, которую никто не убирал. Каждый шаг отдавался хрустом. Скоро должны были пойти дожди. Они шли медленно. Доума внимательно рассматривал пустующие улицы, растительность, которая готовилась к зиме, голубое небо, усеянное тучами. Вдалеке слышались шаги заражённых — они издавали странные, гортанные звуки. А вместе с ними иногда доносились крики людей и звуки раздираемой плоти. Под эту музыку они гуляли. Шинобу постоянно оглядывалась. Да, она понимала: с ней Доума, никто не нападёт. Но внутренняя тревога не отпускала. Ей казалось, что за ней следят, что кто-то наблюдает. Доума не разделял её паранойи — он шёл радостно, куда глаза глядят. Через несколько минут они подошли к магазину. Внутри было темно и пусто, на полу валялись остатки еды и упаковок. Касса была открыта — кто-то забрал оттуда всё до последней монеты. Пол был грязным, в углах рассыпаны крупы и чипсы. По полу ползали тараканы и другие жучки, уже настолько обнаглевшие, что не боялись людей. Доума почесал затылок, оглядываясь. На полках почти ничего не осталось — их опередили. Прошло несколько недель, люди разграбили всё, что можно и нельзя. — Блин, не густо, — констатировал он и всё же зашёл внутрь, проходя мимо пустых стеллажей. Шинобу сейчас была согласна на любую еду. Лишь бы положить в рот хоть что-то. Доума покопался в подсобке и нашёл несколько маленьких консервов, закатившихся под стеллаж. Небогатая добыча, но лучше, чем ничего. Они вышли из магазина. Заражённые бродили рядом, но на Шинобу даже смотреть боялись. Достаточно было одного резкого движения Доумы — и любой, кто посмел бы приблизиться, был бы мёртв. Он мог убить их за один неосторожный взгляд в её сторону. С какой-то стороны это даже было... мило? --- По возвращении домой Доума странно изменился. Он стал ещё более липким, не давал Шинобу даже поесть эти несчастные консервы. Говорил без умолку, постоянно делал комплименты — некоторые из них казались совершенно бессмысленными. Сидел рядом, обнимал, не отпускал ни на шаг. Несколько раз просто замирал и смотрел на неё, не отрываясь. Он и раньше был странным, но теперь эта странность достигла нового уровня. В какой-то момент, когда Доума рассказывал очередную глупость, он вдруг замолчал. Лицо стало серьёзным. — Скажи, бабочка... — начал он непривычно тихо. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы стать как я? Шинобу опешила. Она вопросительно посмотрела на него. — Ну... заражённой. Или Иной, — пояснил он, чуть склоняя голову. — Ты только представь: вечная жизнь. Сила. Никто больше не посмеет тебя тронуть. Ты больше никогда не будешь слабой. Шинобу молчала. В голове проносились обрывки воспоминаний — Канаэ, обещание отомстить, беспомощность в полицейском участке, чувство собственной ничтожности. Доума нажал на больную точку, сам того не зная. Или зная? Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Нет, — голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Я не хочу становиться монстром. Доума разочарованно вздохнул. Его рука медленно поглаживала её плечо. — Я так и знал, — голос звучал почти печально. — Ты слишком человечная. Слишком... настоящая. Шинобу сглотнула. На кухне повисла тяжёлая, давящая тишина. Она навалилась на девушку всем весом. Стало трудно дышать. — Тогда остаётся только один способ, — сказал Доума тихо, почти нежно. Шинобу не понимала. Он взял её руку в свои, сжал пальцы, и в его глазах загорелся странный огонёк — то ли восторг, то ли что-то более тёмное. — Мне нужно съесть тебя, бабочка, — произнёс он, и в голосе сквозило искреннее, детское восхищение собственной идеей. — Тогда ты навсегда останешься со мной. Наши тела станут единым целым. Ты никуда не уйдёшь, ты будешь всегда рядом... ну разве это не мечта? Шинобу дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко. Слишком крепко. Он пододвинулся ближе, прижимая её к себе. — Жить с тобой эти дни было весело, — продолжал он, и в его голосе появились нотки оправдания, словно он уговаривал сам себя. — Но этого недостаточно, понимаешь? Ты мне правда нравишься... Я хочу проводить с тобой всё своё время. Всю свою жизнь. Он наклонился к её уху и медленно облизал край. Шинобу вздрогнула от отвращения и начала биться — пиналась, царапалась, пыталась укусить его в ответ, лишь бы вырваться. Вот и настал момент, которого она так боялась. Доума хотел её съесть. Для него это не будет чем-то особенным — очередная жертва. Пауки ведь тоже не сразу убивают добычу. Сначала наслаждаются её беспомощностью. Он смотрел на её жалкие попытки вырваться и улыбался. Наслаждался моментом. — Ну что ты, Шинобу, это совсем не страшно! — голос звучал ободряюще, почти ласково. — Я уверен, после смерти ты попадёшь в рай... А я буду твоим проводником между небом и землёй. Твоим ангелом. Он гладил её по плечу, пытаясь успокоить. Шинобу тяжело дышала, в груди клокотала ярость и отчаяние. — Да иди ты на хуй, проводник нашёлся! — крикнула она ему прямо в лицо, голос сорвался на хрип. — Отвали от меня, демон! Как ты можешь говорить про рай и про ангела, когда ты — чистейший дьявол?! Слёзы навернулись на глаза, но она не дала им упасть. В голове пронеслось лицо Канаэ. Обещание отомстить, найти убийцу, посадить его... Она нашла убийцу. Но месть не случилась. Карма не настигла его. Доума навис над ней. Его жёлтые глаза ярко светились в полумраке, смотрели сверху вниз. Он медленно наклонился к её плечу, и его дыхание обожгло кожу. — Ну что ты, бабочка, — шепнул он, и в голосе не было ни капли злобы, только нежность. — Успокойся... Это совсем не больно. Пауза. — Ну, почти, — добавил он с лёгкой усмешкой. А потом он вцепился зубами в её плечо. --- Боль пришла не сразу. Сначала — удивление. Мгновение, когда мозг отказался верить в происходящее. «Этого не может быть», — пронеслось где-то на задворках сознания. А потом мир взорвался. Боль была такой острой, что Шинобу потеряла способность дышать. Она чувствовала, как его зубы впивались в кожу, разрывали мышцы, добирались до самого нутра. Он брал её, вгрызался в неё, делал частью себя. И где-то в глубине сознания пульсировала ужасающая мысль: «Я сейчас умру». Из горла вырвался крик — хриплый, нечеловеческий, полный боли и отчаяния. Она пыталась вырваться, била его свободной рукой по голове, царапала лицо, но он не реагировал. Ей казалось, что прошла вечность, но на самом деле — всего несколько секунд. А потом Доума отстранился. На его губах была её кровь. Во рту — кусок её плоти. Он медленно жевал, прикрыв глаза, словно дегустировал редкое вино. Его лицо было расслаблено, почти блаженно. Он будто пробовал её на вкус. Оценивал. Шинобу прижала руку к плечу. Пальцы мгновенно стали липкими от крови. Она текла между пальцев, стекала по руке, капала на пол. Боль не утихала — она пульсировала, растекалась жаром по всему телу. В глазах темнело, мир начал кружиться. — Вкусно, — выдохнул Доума, облизывая губы. В его глазах застыло странное, почти гипнотическое выражение. — Очень вкусно. Он потянулся к ней снова, хотел попробовать ещё, но вдруг замер. Совсем иначе, чем раньше. Его голова резко повернулась в сторону, к окну. Он прислушивался к чему-то, чего Шинобу не слышала. Лицо изменилось мгновенно — исчезла расслабленность, исчезло удовольствие. Появилось что-то новое. Тревога? Раздражение? Или... страх? Доума резко встал, отпуская её. Шинобу тут же отползла к стене, прижимая раненое плечо дрожащей рукой. — Извини, бабочка, — сказал он, отряхивая одежду, и в голосе не слышалось сожаления. Только спешка. — Продолжим позже. Мне нужно идти. Он уже был в коридоре. Шинобу смотрела ему в спину, не веря. Только что он чуть не сожрал её — и вот просто уходит? Как ни в чём не бывало? Доума остановился у двери, обернулся и улыбнулся — той самой беззаботной улыбкой, которая не вязалась с кровью на его губах. — Не скучай. Я быстро! Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Шинобу осталась одна. Она сжала плечо, пытаясь остановить кровь. Боль пульсировала, дыхание было сбитым, по щекам текли слёзы, которых она больше не сдерживала. Она смотрела на дверь, на свои окровавленные пальцы, на лужу крови, которая медленно расползалась по полу. В голове пронеслась одна короткая, ёмкая мысль, которая описывала всё происходящее лучше любых длинных рассуждений. «Что за пиздец».