Capítulo 4. Дева Кармен

      Освальд просыпается с гудящей головой и затёкшей спиной. Смешивать орухо с хересом было плохой затеей. «Дон Кихот» несколько дней будет хвастаться солд-аутом в честь El hijo del Capitán. Освальд не помнит, называли ли его в баре по имени и сколько ртов прикоснулось к губам, щекам, лбу, рукам. Будто Иисус спустился с Небес одарить верующих благостью за грехи их страшные. Похмелье записывает на камеру телефона кормление вином перерождённых. Будь Иисус женщиной, он бы прослыл лактацией вином.       Освальд рыгает. Во рту скопление мелких осадков в виде кислых оливок, бычьего хвоста и фруктов.       «Я больше никогда не пойду с Сиксто в «Дон Кихот», — трёт виски. — Не смей выпивать не за свой счёт! Добродушная и порядочная Севилья! Гостей встречает по имени и не выпускает до последней капли».       В памяти всплывают многочисленные поцелуи с сеньоритами. Льдинка в вермуте — горячий засос с Патрисией, хозяйкой «Дон Кихота».       «Придурок, она же тебе в матери годится и курит без передышки!»       Сладкий зевок отводит от самоосуждения. Потягивающийся Сиксто на матрасе красуется натуральным прессом. Устроил ложе на скорую и пьяную руку. Освальд не помнит, как и во сколько добрался домой.       — Ты в Малаге, если забыл. Мне снилось, как ты пил орухо из моего ботинка.       Сдерживая рвоту, Освальд в одних трусах вылетает на улицу освободиться от нахлынувших воспоминаний и меню «Дон Кихота».       С бутылочкой воды Сиксто высовывается в окно:       — Хорошо посидели, да? Душевно, — хлопает себя по плечу. — О-о-о, с ночи природа прогрелась. Тепло-то как.       Освальд вглядывается в скудное подобие овощных закусок под пенным соусом. В помойке лучше пахнет.       — С этой штучкой будь аккуратнее. Волки и не такое сожрут. Который час? Нам пора собираться.       Вчера до прихода Сиксто Освальд успел развесить одежду и отыскать посуду. Единственная розетка в доме за кухонной тумбой.       — Можем пожрать в центре, если у тебя денег mierda на изыски, или побродить по развалам. В честь праздника их будет полно, продавцы завышают цены туристам, но я с тобой, поэтому договоримся. На крайний случай в «Дон Кихоте» подают maldito гаспачо с ядрёным чесноком.       Сиксто ведёт скавенджер по неровной дороге в центр Севильи. Освальд напивается водой и прогоняет мысли о еде.       — Ты всюду с рюкзаком таскаешься?       — Там деньги, документы и по мелочи. Вдруг я захочу купить сувенир, а положить некуда.       К перечисленному добавляются урна и рация. В незащищённом доме опасно оставлять ценные вещи. Потеряешь урну — потеряешь смысл пребывания в Севилье. Освальд заставлял себя не заикнуться в пьяном угаре о Хайно. С пробуждением вопросы о короле не поступили.       В душном скавенджере возвращаются обрывки разговора между пятым орухо и вторым хересом.       — Хайно всегда был таким?       — С 92-о.       — Что произошло?       — Неудачно выпилился.       — Извини, что сделал?       — «Аист» не умеет летать и приземляться. Шмякнулся с ратуши на толпу митингующих. Хрясь. Гвардейцы не дали севильцам разорвать тело. Mi-e-e-e-rda, он опозорился на всю Андалусию! Неделю продавали газеты с сенсацией, а потом прикрыли, а потом продавали копии фотки с искорёженным Хайно. Бабла заработали mierda, но flamenco недолго танцевали. Сейчас за распространение того снимка грозит реальный срок. Дело замяли, якобы несчастный случай. Кому нужен король-суицидник?       — Ты видел падение?       — Не-е, я мелким был в 92-м, но фотку и газету видел у Бенито.       — Сколько тебе?       — Двадцать шесть. Знаю, apesto выгляжу. Жизнь такая в Пальмилье.       — Мы почти ровесники.       — Угу, но моей участи ты избежал, El hijo del Capitán.       — Где твои родители?       — Нет их. Меня воспитали трущобы и Бенито. Почему умерла твоя мать?       — Рак яичников. Ей было пятьдесят.       — У-у, apesto. Надо беречь яйца.       Сиксто оставляет скавенджер в Пальмете и арендует один велосипед на двоих. В центре опасно светиться грязно-жёлтой машиной. Война войной, а праздник по календарю. В святые дни разногласия невыгодны.       Освальд разбивает копчик на багажнике. По давней традиции город украшен цветами и усыпан розмарином. В трущобах Малаги царит хаос, разруха, безработица под вонью немытых ног и потных футболок. Сердце Севильи пахнет нагретым под солнцем песком и апельсинами. Король тщательно следит за королевством и обеспечивает людей беззаботной жизнью. На первый взгляд здесь правит вседозволенность и царствует демократия. Обгоняя процессию со Святыми Дарами, Освальд чётко осознаёт различие между бедностью и богатством. Оно определяется не социальным положением и архитектурой, а сплочённостью народа. В трущобах не вывесят на балконах живые гирлянды и по цветочным коврам не пройдут «великаны» и «карлики».       — Я и подумать не мог, что церковный праздник будет настолько… красочным и человечным, что ли.       — В Севилью на Корпус Кристи приезжают из Андалусии и других испанских городов. Наверно, с Мадридом не сравнить, но людям почему-то у нас нравится.       Сиксто гордится родной Севильей. Он говорит так, будто вышел из дома на перекрёстке, а не приехал на скавенджере из отдалённой Малаги.       — Пр-р-р, паркуемся.       На Пласа-де-Сан-Франсиско установлены цветочные арки. Площадь заполнена католическими севильцами и вооружёнными «Аистами».       — Нам ничего не будет? — Освальд следует за Сиксто, пробираясь сквозь многотысячную толпу.       — Когда намерено скрываешься, тебя обязательно поймают. Я не ссу ходить по центру с неприкрытой рожей. «Аисты» не откроют огонь. Сегодня льётся кровь Христа, а не «Быка». Они непременно нас увидят, но что с того? В Завете запрещено судить веру.       — Почему нет Бенито?       — Во-первых, он — атеист, во-вторых, не ступает на чужую территорию. Командует извне. Мозговой центр. Командиры сидят в штабах.       — Кроме тебя, кто-то из малагцев посещает праздники?       — Конечно. Церковь не участвует в войне. Если Хайно запретит церкви, быстренько за это заплатит.       Ратушу оцепляет вооружённый легион в пустынной расцветке. Вторым рядом военные в тропическом камуфляже. Американский парад нервно курит в сторонке.       — Таких не было, когда ты меня спасал.       — Гвардейцы короля. Испанские вооружённые силы. Отряды Чики. С 93-о «Кабралес» отвечает за безопасность короля на праздниках. Представь, сколько денег уходит на их обеспечение.       — А в камуфляже?       — «Бофор». На постоянной основе. Усиленная охрана. Не нарвавшись на них, в ратушу не зайдёшь.       — С кем мы воевали вчера?       — «Грана Падано» охраняет «Букэ-ясики» и «Косё бэндзё». Чем ниже сорт, тем меньше ответственность.       — Сорт?       — У El bicho стоит на сыры и Японию. Он называет владения японскими словами, а военные отряды — сортами сыров.       — Кто такой эль…       — El bicho. Член. Рауль. El bicho, потому что заправляет борделем с цыпочками на любой вкус. Шлюхи — мармеладки, но не ходи туда без резинки. Мало ли.       Много информации на неопохмелённую голову. Освальд обещает когда-нибудь разобраться в метафоричности и изобретательности.       Городская ратуша — это соединённые трёхэтажное и двухэтажное здания. На балконе двухэтажного гвардейцы, трибуна с микрофоном и администрация в костюмах. Смахивает на молитву из окна Апостольского дворца без Папы и телохранителей в чёрном.       Освальд не славится стопроцентным зрением, но с расстояния узнаёт Рауля по галстуку-боло. Хайно на балкон выводят двое.       — Шмякнулся с крыши, — подсказывает Сиксто.       Неприятный гул микрофона пронзает шум и веселье на площади. В колонках надрывной испанский. Для американца любой язык звучит по-варварски, но Освальд не американец по призванию. Корона ловит блики солнца.       — Ничего интересного, — Сиксто не переводит. — Трещит, как резинка на трусах.       Низкое и точное сравнение. Один Освальд пытается вслушаться в речь и сдерживается, чтобы не закрыть уши — отдохнуть от скрежета натянутых и надутых связок. В глазах севильцев восхищение и любовь. Они вникают каждому слову и улыбаются просвещению. Страшный монстр ратуши не пугает детей. Мужчины преклоняются перед стойкостью короля, женщины видят эталон мужественности.       — Сливки высшего общества, — Сиксто притягивает к себе Освальда и показывает на людей у трибуны: — Рауль, Хайно, Чики. Убьём их, Севилья будет нашей.       — Справа от Хайно Чики? Мужчина в очках. Управляет Трианой?       — Оруховая башка, какой очкарик? Чики — это сеньорита. Она всегда в стороне, но рядом. Узнаешь по длинным ногам и коротким юбкам. Salsa обеспечивает безопасность Хайно. Твои предположения, чем она платит «Кабралес» и «Бофор»? Ракушкой между ляжками? В «Косё бэндзё» к ней бы выстроилась очередь, но старший братик не отдал сестрёнку на растерзание членов.       — Рауль?       — Бери выше. Хайно. Семейка чудаков.       Лепестки розовых роз летят по аплодисментам. Рауль и мужчина в очках уводят под руки Хайно. На балконе остаётся гвардия под командованием женщины.       — En el nombre del Padre, y del Hijo, y del Espíritu Santo. Amén, — перекрестившись, Сиксто хватает Освальда. — В темпе paso doble, чтобы избежать толкучку. Голову не поднимай, мы на прицеле Чики. Держись за футболку, я быстренько выведу тебя отсюда. Плечи втяни, с прохожими не дерись.       — Куда мы? На торжественную часть?       — По-хорошему валить. Когда троица собирается вместе, обычно становится тяжко и потно. С транспортом возникнут проблемы из-за процессии, пешком недалеко.       По заверению Сиксто монастырь Санта-Паула в центре города непопулярен у туристов, и очень зря, потому что он женский и потому что «туррон достаётся севильцам». Фасад отдалённо напоминает готику с яркими вкраплениями неизвестного стиля. Освальд предполагает, что в Севилье или Андалусии существует местный архитектурный почерк.       — Она безумно красивая. Пожалуйста, веди себя прилично, — перед входом Сиксто крестится. — Cristo ten piedad.       — Церковь?       — Я бы ответил в рифму, но соблюдаю правила поведения в священных обителях. Руками ничего не трогай и, если неверующий, не притворяйся вежливым.       В Санта-Пауле Освальд пригибается от тяжести, обступающей со всех сторон и спускающейся с потолка. Скамьи пустые, на алтаре горит шесть свечей. Американец предпочитает минимализм. Сикстинская Капелла позавидует изыску и избытку Санта-Паулы. В просторном помещении накатывает клаустрофобия. Статуи ангелов и святых в стене набросятся на лицемера.       Сиксто разговаривает с монахиней у алтаря. Определение «красивая» рисует в воображении сексуальную «сестричку» в чёрном, забавляющуюся с серебряными крестом на распятии. Сиксто объясняет женщине в белом цель визита. Она облачена в платье по щиколотку и закрывает волосы мантильей. Типичная пожилая миссис, если бы не полные губы без помады, резкие брови, эффектные карие глаза и глубокий голос. Освальд не понимает значение слов, но чётко слышит «El hijo del Capitán» и «Santa-Medina».       — Мадре Фортунэта говорит, что в центре города нет Санты-Медины. И не было. Все монастыри Севильи носят названия ещё с XIV-XVI-х веков, о новом обязательно сообщают в газетах.       — Если не центр, может быть, окраины? Или разрушенная церковь? Или святилище? Или памятник на худой конец?       Освальд не отрицает, что хватается за ниточку кончиками пальцев. Сиксто переводит предположения, мадре Фортунэта слушает вполуха, не сводя глаз с Освальда.       — Что она сказала? — выпытывает непереведённую фразу.       — Зачем тебе Санта-Медина?       — Чтобы поставить урну с матерью. Если моя мама, уроженица Малаги, знала Санту-Медину, как севильцы не знают её? Что это за место?       — Прости, амиго, но мадре Фортунэта не поможет. Я рассчитывал на неё. Не вышло.       — Она — единственная монахиня в городе? — позабыв о приличии, Освальд тычет рукой в святую сеньору. — Пойдём к главному католику, Папе или кто он у вас. Проверим по… картам. Карты. Как я не додумался! — расстёгивает рюкзак.       — Амиго-амиго, — Сиксто порывисто останавливает его. — Здесь категорично относятся к телефонам и технике в целом. Не надо. Гнев Божий он такой, настигает внезапно. Мы узнали, что хотели. Об остальном поговорим за стенами монастыря.       Сиксто извиняется перед мадре Фортунэтой и проходит вдоль рядов скамей к выходу.       Освальд огорчённо смотрит на золотые статуи в стене за алтарём.       — Санта-Паула, почему ты не Санта-Медина? Было бы намного проще.       Из раздумий выводит звук шагов. Мадре Фортунэта впивается пронзительным взглядом.       — Извините, я не хотел Вас оскорбить или задеть в светлый праздник Тела Христова, да и умысла не было. Я без понятия, что делать, — стирает пот со лба. — Найти то, чего нет.       Своеобразная исповедь. Высказаться на неизвестном языке и простить себя.       — У тебя губы, как у матери, — мадре Фортунэта свободно говорит по-английски. — У неё были маленькие, аккуратные губы, она красиво улыбалась, мило, женственно. От её улыбки по телу пробегало тепло. У твоего отца была злая улыбка, жестокая и нездоровая.       — Вы знали её? — Освальд нащупал правильную ниточку.       — Вечером. Дверь в музей оставлю открытой для тебя.       — Спасибо. Я приду. Извините ещё раз за выходку.       Сиксто флиртует с юными монахинями за мармелад. Неисправимый обжора и сердцеед. Двадцатишестилетний парень берёт от жизни всё, в том числе и запретное.       — С чего такая тяга к вере? — Освальд пьёт воду, гуляя по территории Санта-Паулы. Проверяет, в какой стороне музей. — Не пойми. Просто это странно. На первый взгляд ты — отбитый мятежник, гонщик, задира, но набожный. «Минус» и «плюс» на батарейке.       — Как-то получилось. Не знаю, — Сиксто чешет вспотевшие волосы под кепкой. — Церковь очищает. Я не про мессы, посты, молитвы и прочее. Сама церковь. Там, на скамье, я ни о чём не думаю и думаю о том, о чём не думаю, угоняя от «Аистов». Ну, — шмыгает носом, — чем займёмся? Ты, наверно, хочешь изучить центр? Когда ещё выпадет возможность?       — Было бы неплохо, — мямлит Освальд.       — На Корпус Кристи я был тысячу раз. Честно? Мне бы не светиться в гнезде «Аистов», да и Motor надо бы помочь в гараже. Вечером будет превосходный салют, его нельзя пропустить.       — Да?.. — притворное удивление. — Я бы с удовольствием посмотрел салют.       — Ты как, в Волка-то вернёшься или тут заночуешь? В центре есть отели.       — Пока не решил. В отеле наверняка удобно, но дом на то и дом.       — Ладно, разродишься, набери мне заранее, не пять минут от Пальмильи ехать.       — У меня есть твой номер?       — Амиго, — смеётся Сиксто. — Отлично посидели в «Дон Кихоте». На букву «С» — «Сиксто».       Освальд покупает кепку с испанским флагом, чтобы укрыть голову от палящего солнца. Больную, гудящую голову. В аптеке ассортимент для спасения кишечника, презервативы, леденцы от кашля, средства для носа и груди, шампуни от перхоти и для кудрявых волос. Большие пальцы вбивают в переводчик «Аспирин».       — Презервативы на кассе, — помогает высокая девушка в белой блузке и короткой юбке.       — О нет. Ха-ха! Это я понял, но это мне не нужно.       Продавец приносит девушке таблетки в большой коробке.       — Тебе чего? Говори, пока я добрая.       — Мне бы что-нибудь от головы, «Аспирин», например. Пухнет на жаре.       За две коробки пятнадцать евро. Девушка быстро оплачивает картой.       — Нет, нет. Ну ты чего? Куда тебе скинуть… Сколько?       — Выпей коктейль, Bebé, — она проводит длинным ногтем по подбородку Освальда. — Помогает от жары.       Трудно дышать из-за прилива сексуальности. Севилья нажала на рычаг и окатила липким возбуждением. Освальд сюда приехал не девушек подцеплять.       — Gracias, señorita, — он неловко забирает покупку.       — Забавный Bebé, — подмигивает.       Из аптеки выходит Чики Невелефф.       В Техасе Освальд прослыл неудачным кулинаром. Как мать ни старалась, научить его запекать говядину не удалось. В магазине кухонной утвари он приобретает набор для холостяка: тарелку, кружку, сковороду, сотейник и электрическую плитку. Стоя на кассе самообслуживания, Освальд возвращается в отдел света и люстр за детским ночником-утёнком и разветвителем.       — Ты приехал в страшную Севилью за посудой и ночником, придурок! — ругается на улице, мотая пакетом. — «Быки» воюют, а ты обустраиваешь полуразрушенный дом! Сколько волков придёт на уточку?! Правильно мама твердила, ты никогда не вырастешь! El hijo del Capitán тащится от уточек!       В кафе «Mokambo» неполная посадка, работающий кондиционер и ненавязчивая музыка. В Техасе Освальд следит за питанием и упражняется на стадионе. К обеду похмелье отступило и заурчал живот. Вежливая официантка Адриана, отлично говорящая на английском, советует тако со вкусом пиццы, иберийский хамон с зеленью и чипсами, имбирно-апельсиновый сок. В телефонной книжке Освальд находит контакт с именем «Сиксто», в гугл картах полно названий, начинающихся на «Santa», и ни одной «Medina».       Маленький мальчик за соседним столиком улыбается кепке с испанским флагом и задумчивому мучачо.       — Прошу прощения? — Освальд расплачивается карточкой.       — Да-да? — Адриана отрабатывает чаевые.       — Как добраться до Санты-Медины?       — Извините, не знаю, не подскажу.       Освальд проторчал бы в «Mokambo» до вечера, но персонал с подозрением таращится на него полтора часа. В купленном путеводителе отмечаются известные места: монастырь Санта-Паула, банк в Старом городе, Пласа-Нуэва и Пласа-де-Сан-Франсиско, музей искусств, больница Красного Креста, отель «Дон Пако», комплекс Метрополь Парасоль, Пальмете, трущобы Пальмильи, Триана, Макарена, Малага, Парк Волков. Притворившись туристом или являясь им, Освальд расспрашивает полицейских о Санте-Медине и получает в ответ «no». От одежды пахнет розмарином, кепка усыпана цветами. Праздничная атмосфера омрачена бессмысленными скитаниями по незнакомому городу. Освальд старается передвигаться по тени, чтобы урна в рюкзаке не нагревалась, и отдыхать в парковых зонах.       На Пласа-Нуэва установлена статуя всадника на коне.       — Святой Фердинанд III Кастильский.       В фотоплёнке куча фотографий центральной Севильи. Освальд привезёт в Техас фигурку корридского быка и флажок «NO8DO», купленные в сувенирной лавке, но не пролитую кровь Христа.       Вооружённые отряды в песочной форме как стояли утром вокруг ратуши, так и стоят под вечер. На Пласа-де-Сан-Франсиско гораздо меньше народа, чем было. Заряженные автоматы не отпугивают детей и их родителей. Под часами на здании развеваются флаги Испании, Андалусии, Севильи.       — Chico.       Маленькая девочка с косичками протягивает мармеладное сердечко.       — Gracias, señora.       Услышав треск рации, Освальд стирает добрую улыбку. Десять до зубов вооружённых солдат одновременно поворачивают на него лица. Громкость на минимуме, в динамике дыхание — звонок принят. Вокруг нет людей. Если бы не антенна, можно решить, что Освальд приложил к уху телефон.       — Чики сказала… у тебя бол-л-ит голова. Такое… бывает, — щелчок. — В Техасе… мягче климат. Перетерпи пару… дней и… ис-збегай солнца, — щелчок. Звонок не завершён. — Кармен… хотела… жить… в Техасе. Кармен… отмечала… Корпус… Кристи. С тобой.       Мадре Фортунэта ожидает в музее Санта-Паулы на втором этаже. В запасе полчаса, Сиксто выехал из Пальмильи, к арендованному велосипеду не приделают ноги. Монахини на страже, воровать у монахинь — страшный грех.       — Хайно знает мою мать.       — Целеустремлённая сеньора, смелая, сильная. Хайно ценит такие качества в людях. Твой отец…       — Я пришёл не за подробностями об отце, — резко перебивает Освальд. — Мне все уши прожужжали, какой он великий, как много сделал для Малаги, и ни слова о матери. Я чуть сознание не потерял, когда услышал от Хайно её имя. Что происходит? Что их связывает?       Мадре Фортунэта с сочувствием смотрит на Освальда. Карликовую цихлиду выбросили на берег, ей трудно дышать, в океан не вернуться. Ответы хранятся в урне, у праха хриплый голос короля.       — Санта-Медина — это не монастырь, не собор, не церковь. В Малаге и Севилье о ней неизвестно. Это очень личное, можно сказать, священное. Я не удивлена, что твоя мать попросилась туда.       — Почему? Вы общались? Мама не подавала признаков набожности.       — Я не с рождения монахиня и не всегда ношу монашеское платье. Не суди людей по первому впечатлению, Освальд. У меня нет друзей, но Кармен нуждалась в друзьях.       — Вы познакомились в центральном квартале? Почему отец, борец против системы, отпускал жену с ребёнком в стан врага? — Освальд приходит к неутешительной догадке: — Вы знаете меня.       — Ты ничуть не изменился. Повзрослел, но мимика осталась детской. Ты нравишься людям.       Он облокачивается на перила. В музейном дворе холодно вечером. Когда история сложится в хронологию?       — Вы за них?       — Я ни к кому не примыкаю. Я — мадре в монастыре. Не агрессивная, как «Бык», и не летаю среди «Аистов».       Освальд сомневается, поведать ли ей о связи с Хайно. Тайны не выносят за монастырские стены. Освальд — королевский партизан в Малаге или неудачник в Севилье?       — Хайно достанет меня, потому что я — сын его мёртвого врага? Следит за мной, приставляет своих людей. Я на виду, он видит. Волки в Парке не защитят El hijo del Capitán от короля.       — Хайно миролюбивый. Хайно не убийца.       — Что же искать? Санта-Медина не в Малаге, не в центральном квартале. Где?       — Далеко. Он специально поставил её далеко от центра и «Быков». Довольно осквернений.       — Статуя? — вопрос жизни и смерти.       — Алтарь.       — Координаты?       — Cuando salga de esa puerta, con Dios cuidándome.       Севилья запускает салют.       Чики любуется фейерверком с моста Трианы.       Рауль в круизном порте Муэль Делисиас снимает на телефон.       Хайно в королевских покоях разрывает фотографию переломанного тела у ратуши.