Часть 7 Воздух. Часть 1

Металл под ногами гудел в такт её шагам — низко, ровно, будто где-то под палубой билось сердце гиганта. Светильники вдоль стен включались поздно, с едва заметной ленцой, словно корабль просыпался только тогда, когда она подходила ближе. За спиной огни гасли так же неохотно. Гермиона ловила себя на том, что слушает этот ритм, как когда-то слушала дыхание спящих в общежитии девочек: если ритм ровный — всё в порядке, если сбивается — значит, что-то не так. Она дошла до "своей" каюты, придерживая ладонью стену, чтобы не покачнуться. Внутри всё было точно так, как она оставила много часов назад: узкая койка, низкий выступ-столик у стены, блеклая панель над дверью. Воздух сухой, чистый на вид и чуть горьковатый на вкус — будто в нём растворили пыль. Койка казалась невероятно мягкой; она опустилась на неё как в воду, даже не снимая мантии. Тело отозвалось глухой болью во всех мышцах разом — будто памятью о длинной дороге через чужой лес. В глазах защипало. Она сказала почти беззвучно, больше себе, чем кораблю: — Я сделала всё, что могла. Спать. Сон накрыл мгновенно — как если бы кто-то оборвал нитку. В последнюю секунду она ещё услышала низкое, убаюкивающее гудение, растворяющее в себе все мысли. Просыпалась медленно, будто всплывала из глубокой воды: сначала вернулся звук — ровный гул, знакомый и почему-то утешительный; затем — запах металла и озона; потом — тяжесть в голове, хрупкая, как стекло, и ломота в плечах. Она открыла глаза — свет в каюте горел вполнакала, почти тёплый, неяркий. На секунду захотелось спрятаться обратно под это мягкое покрывало и снова уснуть. Но пустая, сухая горечь во рту заставила сесть. Дверца санузла открылась с тихим шорохом. Внутри всё выглядело уже почти знакомо — настолько, что это пугало. Быстро сделав все "утренние" дела, и очистив после себя заклинанием, Гермиона поймала своё отражение в стальной кромке: бледная, губы сухие, волосы, за время сна, снова спутались в неровную тёмную массу. Но слабая улыбка вышла сама собой — упрямая, почти детская. — Гермиона Грейнджер, — сказала она в тишину, — лучшая ученица Хогвартса. Будем честны: заклинанием убирать последствия жизнедеятельности вечно ты не сможешь. Значит, придётся разобраться, как работает чужая… канализация. Слово прозвучало нелепо в гладких стенах. От этой нелепости стало легче. Она вернулась в каюту — и остановилась у порога, прислушиваясь к себе. Усталость не ушла, но сделалась меньше, терпимей. Зал Врат встретил её всё тем же — мягкий полумрак, с янтарным оттенком. Кольцо Врат молчало, как спящее чудовище; символы погасли, беззвучными узорами. На полу — бочка и корзина, обыкновенные вещи на фоне невозможного. Её кольнуло странное чувство: смешной, нелепой гордости — она принесла это сюда. Она. Одна. На секунду захотелось, чтобы кто-то был рядом и сказал: «Молодец». Чтобы кто-то увидел. — Хватит, — сказала она себе. — Дело, а не слёзы. Палочка описала привычную дугу. Магия, как натянутая струна, дрогнула в руке. — Wingardium Leviosa. Бочка и корзина отозвались неохотно — задрожали, будто приподнявшись на миллиметр, и застыли. Гермиона упёрлась подбородком, сжала палочку покрепче. Повторила. Внутри возникло странное ощущение, будто она пытается надуть очень жёсткий воздушный шарик: поток есть, а силы не хватает. По спине холодком прошёл пот. Третий раз — медленнее, с аккуратным дыханием, с тем самым счётом, как на уроках Чар: вдох — внимание, выдох — отпускание. Цель, наконец, вырвалась из объятий пола — нехотя, с качкой, как упрямая корова, которую вытягивают из грязи. — Умница, — выдохнула она, не поняв, кому это — себе, магии или бочке, и двинулась. В коридоре вибрация была сильнее. Гул будто немного изменился — стал выше. - Мы снова движемся, — подумала она. — Может... из-за этого так сложно? Вроде бы логично: на планете магия давалась легко, как дома, а здесь... Корабль ведь летит, и явно быстрее скорости света... Что-то такое было в её детской энциклопедии по астрономии... - Если пространство… натянуто? Если сама маги вокруг меня деформирована? В столовой она опустила бочку и корзину на пол почти с облегчением — заклинание распалось, как луч света, перерезанная ладонью. Воздух тут слегка пах старым железом и пылью, но в этом была странная утешительность: так иногда пахли некоторые дальние коридоры Хогвартса. Гермиона засмеялась тихо, от неожиданного воспоминания, и сама испугалась звука — смех прозвенел слишком громко для этой тишины. Она села на край металлической скамьи, порылась в корзине. Плоды с планеты уже потеряли глянцевую плотность свежести, но запах сохранялся: кисловатый, с терпкими нотами, и ещё — едва уловимый оттенок смолы. Она разложила их как образцы: это — с тёмными прожилками, кислое; это — с бежевой кожурой, сладкое; это — терпкое, но сочное. Отрезала ножом тонкую дольку, поднесла к губам, почувствовала, как язык откликнулся вспышкой ощущений. Она ела медленно, вдумчиво. С каждой долькой стало теплее в ладонях, чуть яснее в голове. Гул в стенах выровнялся — или это ей так показалось. - Надо переложить, — поймала мысль, — всё переложить в контейнеры. - Бочка и корзина — трансфигурация: они может и простоят ночь-другую, но я не уверена, что структура удержится дольше.  Гермиона встала, поискала глазами подходящие ёмкости: вдоль стены, на нижних полках, действительно стояли герметичные контейнеры, с тугими замками и теми же символами чужого языка. Ещё одно заклинание перевода, опять с трудом, но надписи меняются — еда, жидкость. Перевела дух, подхватила один — тяжёлый, настоящий, не сотканный из заклинания — проверила уплотнение прокладки на крышке: на вид целое. Пара движений — и часть фруктов переехала «на склад». С водой сложнее: переливать тяжёлую жидкость без магии — значит расплескать драгоценную влагу. — Ладно, — сказала она, — ещё немного заклинаний. Терпи. Она поднесла палочку к поверхности воды, провела, и чётко, как по учебнику: — Wingardium Leviosa — да. Аккуратно. Аккуратно. Струя из бочки поднялась тонким прозрачным рукавом и, колеблясь, перелилась в узкую горловину ёмкости. Потом в следующую, затем в третью, пока бочка не опустела. Заткнула крышки, проверила клапана. Готово. - Если они и старые — всё равно лучше, чем ничего. Тогда она наконец позволила себе сесть, прислониться спиной к холодной стене и закрыть глаза. И только в этой паузе вернулась к ней тревога — острая, как игла: а если я всё делаю не то? Если этот корабль… не для людей? Если мне нельзя ничего трогать? Мысль резанула и тут же растворилась в гулком дыхании корпуса. Корабль будто ответил: негромкое, едва заметное повышение освещённости, где-то под потолком. Слышит? Или это мне кажется? — Если ты живой, — сказала она в пустоту, — я пытаюсь. Правда... Галерея с обзорным иллюминатором снова поразила — невероятное и невозможное. Дверь разъехалась, и мир встал перед глазами цельным, невозможным полотном: тьма, наполненная потоками и лоскутами света, что окутывали и омывали громаду корабля. Судьба действительно снова вошла в свой непостижимый FTL! Присев на лавочку, Гермиона попыталась сопоставить факты: я хуже колдую, когда корабль летит вот так. Когда всё тянется. Вероятно, мы движемся иначе, чем в обычном мире мир. А магия… связана с тем, как мир устроен. Следствие: экономить силы. Колдовать меньше. И — слушать корабль. На последнем она остановилась. Слушать — казалось, вроде бы, глупостью и чем-то очень правильным одновременно. Она осталась в галерее дольше, чем планировала, — так и сидела, держа блокнот на коленях, и записывала короткими, сухими фразами то, что казалось важным: «магия вязнет — FTL», «воды хватит на долго», «гул усилен», «контейнеры пригодны», «свет реагирует на голос?» Каждая строка — якорь. А якоря нужны, когда вокруг океан неизвестного. Комната Управления стала для неё чем-то вроде библиотеки. Она приходила сюда, как когда-то в тёплые ряды книг, и проводила ладонью по кромкам консолей, будто по корешкам. Некоторые панели включались сами, другие оставались глухими, как замурованные двери в старых башнях. Там, где удавалось вызвать изображения, начинались длинные часы: она листала схемы, цепляя взглядом знакомые слова и придумывая мостики к незнакомым, пытаясь перевести чужую архитектуру в свой язык. «Гидро-система — неактивна. Внешние каналы — закрыты. Внутреннее распределение — заблокировано.» Её глаз зацепился за простой, почти смешной глагол: «закрыто». Сразу стало легче. Закрыто — бывает и «открыто». - Тебя же как-то заправляли водой - , произнесла она мысленно, и даже тихо улыбнулась. - Вот только - как? Она нашла — на схеме. Пунктирная линия шла от самых Врат к условным... цистернам... а от них такая же - куда-то в район обшивки... Вроде бы и ценная информация, но пока бесполезная для неё, Гермионы, лично. А дальше дни начали складываться в цикл. Утро — условное, не по часам, по ощущениям — она просыпалась и шла к столовой: завтракала, проверяла еду в контейнерах, делала пометки в блокноте: «контейнер №3 — запах, проверить позже», «вода — не мутнеет». Потом — в Комнату Управления: поиск схем, перебор меню, попытки составить карту доступных секций по мигающим участкам. Затем, перед обедом - Галерея: сесть на полу, просто дышать ровно, глядя на феерию света за иллюминатором. Перед сном — она разговаривала — тихо, как с собой, но в сторону ближайшей панели на стене: — Я не знаю, слышишь ты или просто работаешь. Если слышишь — спасибо, что я ещё жива... Иногда в ответ подмигивал светильник на стене. Иногда — нет. Но говорить было легче, чем молчать. Проблема началась как всегда — с мелочи. Сначала Гермиона заметила, что чаще зевает. Потом — что подниматься по лесенке в Зале Врат стало сложнее, чем накануне. Потом — что она сидит у иллюминатора и ловит себя на слишком частом вдохе. Воздух понемногу становился тягучим, как если бы в нём растворили ещё что-то помимо пыли. Она с замиранием сердца подошла к ближайшей решётке вентиляции, и прислушалась к… тишине. Воздух не шевелился... В Комнате Управления она включила панель почти на бегу, так, что пальцы стукнулись о край экрана. Слова, от страха, расплывшись, собрались в знакомые строки: «пригодность для дыхания — критическая». Она перечитала дважды. Потом закрыла глаза — как будто от этого надпись на экране могла измениться... Не изменились. — Хорошо, — сказала она сама себе, — спокойно. Это — система. Значит, есть причина. Значит, есть место. И значит, есть способ. Она вызывала разделы, листала, давала глазам успеть догнать перевод: «фильтрация воздуха», «очистители», «скраббер». Схема доступных отсеков вспыхнула красным символом: «выведено из работы». Гермиона ткнула в него пальцем — просто чтобы почувствовать, что делает хоть что-то. Символ не сдвинулся. Она наклонилась к экрану ближе, как будто от близости смысл станет яснее. — Где ты? — спросила она, и в этот момент в коридоре за дверью вспыхнули огни. Сначала одна лампа. Потом — следующая. Потом — третья, дальше, как дорожка. Гермиона стояла секунду, слушая, как кровь от страха громко бьёт в висках. Потом сказала — неуверенно, почти шёпотом: — Спасибо. Я… иду. Дорога в несколько коридоров показалась излишне долгой. В эти помещения она ещё не заходила,но лампы впереди вспыхивали как крошечные костры в пещере - ровные, неяркие, но очень своевременные - и звали за собой. Она шла на этот огонь, и чувствовала: страх был бы сильнее, если бы не эта дорожка. Панель нашлась за очередным поворотом — неприметная, с тонкой щелью. Свет над ней едва мерцал. Она коснулась пальцами края — холодно. Подцепила ногтем, потянула. Крышка приподнялась и скользнула в сторону — и в лицо дохнуло холодным металлом и чем-то кислым. Внутри — цилиндр с колбой когда-то, возможно, даже бывшей прозрачной , теперь — чёрная, пузырящаяся пена покрывала всё устройство, выплёскиваясь из-под ребристой металлической крышки. Гермиона вдохнула коротко и подумала: - Вот так и выглядит - «критическая пригодность». Она подняла палочку и… опустила. Перед глазами мелькнуло всопоминание — шаттл: тонкая струя силы, и жуткий откат от заклинания. Она присела прямо на пол и положила ладонь на холодную кромку. — Я боюсь, — сказала она в пустоту. — Но если я ничего не сделаю — это конец. Палочка снова поднялась. Стараясь, чтобы голос не дрожал и не сбивался направила заклинание на колбу: — Reparo. Свет, привычно рождённый внутри, на этот раз не вспыхнул — прошёл как тихая волна. Чёрная масса дрогнула, и тонкие языки её отлипли от стекла, оставляя за собой такие чистые участки, что их блеск удивлял в этом царстве древности. В самой же колбе, на дне появились белые крупицы — незаметные вначале из-за слоя грязи. Магия, пока Гермиона поддерживала заклинание, отзывалась болью, похожей на ломоту в самих костях — не сильной, но обещающей последствия. Гермиона остановила заклинание сама, не дожидаясь, пока оно согнёт её изнутри. — Неплохо, — сказала она, дыша часто. — Но… далеко не всё. Она приложила ладонь к колбе, закрыла глаза, заставила себя не думать о том, что может потерять сознание. Другое заклинание — то, которым на продвинутом зельеварении определяли реагенты в неизвестном составе, по заданию профессора Слизнорта. — Appare vestigium ingredientia. Внутри колбы вспыхнула сетка тончайших линий — иллюзия, накладывающаяся на реальность, как калька. В линиях возникали символы — некоторые из них были чужими, такими, что Гермиона не встречала раньше. Но одна запись вспыхнула знакомым: CaO. Оксид кальция. Известь, про которую рассказывали на уроках естествознания ещё в обычной школе. Гермиона не выдержала и улыбнулась — устало, благодарно, нелепо: спасибо за простоту, мир. — Ладно, — сказала она вслух, — это я смогу найти. Но явно не здесь. Мне нужна… планета. В голове звякнула мысль, как ложечка о край стакана: говори с ним. Она поднялась, держась рукой за стену, и посмотрела на лампу. Та мигнула — или это ей так хотелось? — и она медленно поплелась назад. Обратно в Комнату Управления она шла как в знакомое место силы. Панель включилась ещё до прикосновения. Она вывела схему: сектора, линии, символ фильтра — уже не красный, но тусклый. Надписи тоже поменялись: "Система очистки воздуха: минимальная работопособность" Значит Репаро сработало, но... Гермиона даже не сомневалась: здесь, сейчас, силы её магии точно не хватит на полноценный ремонт! Она быстро пробежала глазами по схеме помещений и нашла взглядом значок Врат. Всё выглядело простым, как рисунок, которым объясняют ребёнку дорогу из дома в школу. Она коснулась фильтра — один раз, другой, третий. Потом перенесла палец на символ Врат, медленно, как будто в этом жесте сама логика, понятная любому механизму. — Мне нужно туда, — проговорила она вслух спокойно, отчётливо, объясняя, — чтобы починить... Вот это — и вот это... Ты понял? Она не знала, кто «ты» и есть ли он. Но внезапно... На панели вспыхнула строка, и заклинание перевода мягко положило поверх неё смысл: «инициирована последовательность выхода». И в тот же миг воздух двинулся — и снова возникло то самое ощущение рывка-без-движения. Судьба покинула сверхсветовой режим, вернувшись в нормальный космос, а таймер на стене загорелся — ровный, строгий, как время на старых башенных часах: «7:00:00», начав свой неумолимый обратный отсчёт Гермиона усмехнулась, покачав головой. — По крайней мере в этот раз счастливая семёрка, — сказала вслух. Однако же сразу идти к Вратам юная ведьма не стала— неизвестность за ними могла оказаться и пустыней без жизни, и ядовитым болотом, и вообще чем-то инопланетно-невообразимым. Сначала — подготовиться. Из столовой забрала контейнер для переноски — лёгкий, прозрачный, с удобными замками. Внутрь положила набор — нож, и несколько ёмкостей поменьше - всё то, что можно легко создать трансфигурацией, при условии, что есть магия, но в том и вопрос: будет ли она там работать?! Стоять рядом с сияющим кольцом портала теперь было одновременно странно, но и... правильно. Гермиона посмотрела в глубину, на гладкую, дрожащую как ртуть поверхность, и сказала — мягко и спокойно, обращаясь ко всему кораблю: — Я вернусь. Подожди меня. Судьба, разумеется, ничего не ответила. Окулус верно завис рядом, мягко гудя, как внимательный спутник, готовый следовать за ней куда угодно. Перевела взгляд на пульт. — Пойдём, — сказала она. И шагнула в новую неизвестность.