Часть 5

**Испытание на прочность** **Ольга** Стерильный холод процедурного кресла проникал сквозь тонкую ткань халата. Ольга сидела, уставившись в белую стену напротив, стараясь дышать ровно и глубоко, как учил психолог. «Просто несколько часов. Всего несколько часов», — повторяла она про себя мантру. Медсестра, женщина с усталыми, но добрыми глазами, ловко нашла вену и установила катетер. — Ну, Ольга Сергеевна, начинаем. Как всегда, если станет плохо — сразу говорите. Ольга кивнула, не в силах вымолвить и слова. Первые холодные капли лекарства, входящие в вену, всегда вызывали у неё приступ паники. Это была физиологическая реакция, с которой она не могла бороться. Тело напрягалось, сердце начинало биться чаще. Она закрыла глаза, пытаясь отвлечься. Мысли упрямо возвращались к Вадиму. К тому пакету, что он оставил у двери. Вчера вечером, разобрав его, она плакала. Не от жалости к себе, а от чего-то другого, более сложного и щемящего. От того, что он не отступил. От того, что он не стал штурмовать её крепость с криками и требованиями, а тихо, почти незаметно, оставил у стен свой лагерь. Чай, книги, плед... Это были не просто подарки. Это было сообщение: «Я знаю, что тебе тяжело. Я не могу быть рядом так, как хочу, но я посылаю тебе кусочки комфорта и нормальной жизни». Она представила его лицо — упрямое, волевое, сейчас наверняка искажённое беспокойством. Где он? На работе? В своём кабинете, пытаясь сосредоточиться на графиках и отчётах, а сам мысленно здесь, с ней? Лекарство текло по вене, и знакомое, противное ощущение тошноты начало подкатывать к горлу. Она сглотнула, сжав пальцы на подлокотниках кресла. Сегодняшний препарат был одним из самых тяжёлых, «красная химия», как называли её между собой пациенты. Последствия будут ужасны: несколько дней полного истощения, боли в костях, как после сильнейшего гриппа, и изматывающая тошнота. Она открыла глаза и снова уставилась в стену, пытаясь зацепиться взглядом за крошечную трещинку в штукатурке. Это была её игра — продержаться, не сломаться, пока капельница не опустеет. Она была одна в палате, и это было благословением. Никто не видел её слабости. Внезапно в памяти всплыл эпизод из прошлой недели. Как она, выходя из кабинета ректора, пошатнулась, и Вадим, оказавшийся рядом, мгновенно подхватил её под локоть. Его рука была твёрдой и тёплой. «Ольга?» — его голос прозвучал прямо над ухом, тревожно и мягко. «Всё в порядке, голова закружилась», — она попыталась вырваться, но он не отпускал, пока она не сделала пару шагов и не обрела равновесие. «Тебе нельзя так работать», — прошептал он так, чтобы не слышали другие. «Мне нельзя не работать», — парировала она. Сейчас, под капельницей, она понимала, что он был прав. Но работа была её щитом, её оправданием, её способом оставаться в строю, а не в списках тяжелобольных. Тошнота накатила с новой силой. Она нажала на кнопку вызова медсестры. — Сейчас, Ольга Сергеевна, — та появилась в дверях. — Сейчас принесу противорвотное. Ольга кивнула, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. Она ненавидела эти моменты беспомощности больше всего. Ненавидела своё тело, которое предавало её, подчиняясь яду, который должен был её спасти. Медсестра сделала укол, и через несколько минут мучительные спазмы в желудке немного утихли, сменившись сонливой апатией. Ольга откинулась на спинку кресла, обессиленная. До конца процедуры оставался ещё час. Самый долгий час в её жизни. **Вадим** Машина Вадима стояла на парковке у больницы, в том самом месте, откуда был виден главный выход, куда вывозили пациентов на колясках или откуда они выходили сами после процедур. Он занял его с самого утра, отменив все встречи под предлогом «острого личного недомогания». Четыре часа он провёл в этой металлической коробке, превратившейся в камеру пыток. Он не мог читать, не мог слушать музыку, не мог отвлечься ни на что. Его взгляд был прикован к стеклянным дверям. Он видел, как выходят люди — кто-то бодрый, кто-то уставший, кого-то встречали родственники с цветами и объятиями. Каждая такая встречающаяся семья была для него маленьким ударом. Он должен был быть там, у этих дверей. Должен был быть тем, кто обнимет её, возьмёт под руку, откроет перед ней дверцу машины. Но он дал ей слово не лезть, не давить. И этот подарок у двери был его молчаливым компромиссом — я не лезу, но я здесь. Он позвонил Лизе. — Она внутри? — Да, Вадим Юрьевич. Только зашла. Процедура долгая, часов пять. — Хорошо. Я жду. — Спасибо, что вы... что вы не махнули на неё рукой. Он положил телефон, чувствуя ком в горле. «Не махнул рукой». Какие же простые слова для той бури, что бушевала в нём. Время тянулось невыносимо медленно. Он вспоминал их споры на совещаниях, её острый, аналитический ум, её непоколебимую, порой раздражающую принципиальность. Он вспоминал редкие, но такие яркие улыбки, которые она ему дарила, когда оставались одни в её кабинете, обсуждая не работу, а что-то личное. Он влюблялся в неё постепенно, не заметив, как эта женщина стала центром его вселенной. И теперь эта вселенная была под угрозой. Не абстрактная угроза, а конкретная, с химическими формулами и статистикой выживаемости. Время приближалось к обеду. Он видел, как медсестры выходили на перекур, смеясь и болтая. Мир вокруг жил своей обычной жизнью, а он сидел в машине, чувствуя, как тревога разъедает его изнутри, как кислота. *** Ольга вышла одна. Медленно, нерешительно, держась за косяк двери, как бы проверяя, выдержат ли её ноги. Она была страшно бледна, и даже на расстоянии он видел, как она пошатывается. На ней было то самое тёмное пальто, а в руках она сжимала сумку. Она постояла секунду, переводя дух, и её взгляд упал на скамейку метров в двадцати от выхода. Это стало её новой, сиюминутной целью. Не машина, не дом — всего лишь эта лавочка. *«Дойти до скамейки. Просто дойти до скамейки, и можно будет сесть, отдышаться, собраться с мыслями»*. Сделав первый шаг, она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Не буквально, но её вестибулярный аппарат, нарушенный химией, сигнализировал о катастрофе. Мир слегка закачался. Она сжала ручку сумки до побеления костяшек и сделала следующий шаг. Потом ещё один. Вадим, затаив дыхание, следил за её медленным, мучительным продвижением. Каждый шаг давался ей с невероятным усилием. Она шла, глядя перед собой, с абсолютной концентрацией, как по канату над пропастью. Он видел, как она пошатнулась, и его рука снова потянулась к дверной ручке, но он сдержался. Это был её путь. Её маленькая, частная победа, которую он не имел права отнять. Пять шагов. Десять. Пятнадцать. Казалось, прошла вечность. Наконец, она дошла. Ольга медленно, почти обмякнув, опустилась на холодное дерево скамейки. Она откинула голову на спинку и закрыла глаза, её грудь тяжело вздымалась. На её лице на мгновение мелькнуло выражение не облегчение, а просто прекращения муки — как у марафонца, добежавшего до финиша и рухнувшего без сил. Она просидела так минуту, может, две, пытаясь восстановить силы для следующего рывка — до парковки, до такси. Но силы были исчерпаны до дна. Химия, словно ядовитый прилив, накатила окончательно, смывая последние остатки воли. Тошнота, головокружение, слабость — всё слилось в один сплошной клубок страдания. И тогда её тело предало её окончательно. Она не упала, а скорее сползла со скамейки, грузно опустившись на холодный асфальт у её подножия, беспомощно обхватив голову руками. И вот этого Вадим вынести уже не мог... Он резко распахнул дверь и большими шагами пошёл к ней. Он не бежал, но его походка была быстрой и решительной. Он подошёл и, не говоря ни слова, опустился перед ней на одно колено. Ольга услышала шаги и подняла голову. Увидев его, она не удивилась. В её глазах не было ни гнева, ни раздражения. Только бесконечная усталость и боль. — Я... я просто присела, — прошептала она, и её голос был слабым и хриплым. — Знаю, — так же тихо ответил он. — Просто посиди. Он снял с себя куртку и накинул ей на плечи поверх пальто. Она вся дрожала мелкой, ознобной дрожью. Потом он достал из кармана маленькую бутылку воды — он купил её ещё утром, и она пролежала в машине все эти часы, согретая его тревогой. — Пей. Маленькими глотками. Она послушно взяла бутылку, её пальцы так дрожали, что он боялся, она её уронит. Она сделала несколько глотков и закрыла глаза, снова обхватив себя за плечи. — Мне... меня сейчас вырвет, — с трудом выговорила она, и в её голосе прозвучал стыд. Вадим огляделся, увидел недалеко кусты. — Ничего страшного. Сейчас помогу. Он поднял её, обняв за плечи, и почти понёс к кустам. Она была удивительно лёгкой. Он держал её, пока её тело сотрясали мучительные спазмы. Он гладил её по спине, говоря тихие, бессмысленные слова утешения: «Всё хорошо, я здесь, всё пройдёт». Когда приступ прошёл, она, обессиленная и униженная, вся в слезах, повисла на его руке. — Прости... — всхлипнула она. — Прости, что ты видишь меня такой... — Молчи, — он прижал её к себе, не боясь уже ни её гнева, ни отторжения. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. И сейчас моя очередь быть сильным для тебя. Всё, разговор окончен. Он подвёл её к машине, усадил на пассажирское место, пристегнул ремень, как ребёнка. Потом обошёл, сел за руль и, прежде чем завести двигатель, повернулся к ней. Ольга сидела, прикрыв глаза, прислонившись головой к стеклу. На её щеке блестела слеза. Вадим аккуратно протянул руку и смахнул её большим пальцем. — Всё, — повторил он твёрдо. — Война объявлена. И мы её выиграем. Потому что я теперь твой союзник, хочешь ты того или нет. А со мной, Ольга Сергеевна, шутки плохи. Он завёл мотор и тронулся с места, увозя её от больницы, от страха, от одиночества. Впереди были тяжёлые дни, но теперь он знал — он будет с ней. До самого конца.