Часть 4

Затишье оказалось самым жестоким обманом. Оно длилось ровно два дня. Два дня, когда Камилла почти не рвало, когда она могла делать несколько глотков питательной смеси и даже ненадолго смотрела мультики, не отводя взгляд. В эти короткие промежутки Ольга позволяла себе украдкой вздохнуть, а Вадим — ненадолго отлучиться, чтобы разобрать самые неотложные рабочие вопросы по телефону из холла. Именно в один из таких моментов, когда Вадим вышел, а Ольга, сидя у кровати, держала дочь за руку и тихо напевала, зазвонил ее телефон. «Надя». Няня. Та самая, что осталась с Лизой. Сердце Ольги екнуло. Надя звонила редко, предпочитая писать сообщения, чтобы не отвлекать. — Надя, что-то случилось? — сразу спросила Ольга, стараясь, чтобы голос не дрожал. На том конце провода помолчали, и это молчание было красноречивее любых слов. — Ольга Сергеевна... с Лизой что-то не так. Холодная ползучая мурашка пробежала по спине Ольги. — Что именно? Она заболела? — Нет, не физически... — Надя искала слова. — Она... закрылась. Совсем. Из школы приходит — и в свою комнату. Не разговаривает. Не выходит ужинать. На вопросы отвечает односложно или вообще молчит. Вчера я зашла, а она просто сидит на кровати и смотрит в стену. Глаза пустые... Я пыталась поговорить, обнять... она как деревянная. Ольга Сергеевна, я очень беспокоюсь. Это не просто подростковый бунт. Это... как будто ее выключили. Ольга слушала, и мир сужался до размерной точки. Лиза. Ее старшая, умная, чуткая Лиза. Та, что всегда была опорой. Она ломалась. Под грузом страха за сестру, одиночества, ответственности. И она была там, за тысячи километров, а Ольга здесь, и не могла даже обнять ее. — Передайте ей трубку, — тихо попросила Ольга. — Прямо сейчас. Она слышала, как Надя идет по коридору, стучит в дверь, настойчиво говорит что-то. Потом в трубке послышалось тихое дыхание. — Лиза? Солнышко, это мама. Я слышала, ты... — Все нормально, — голос Лизы был плоским, безжизненным, как у робота. — У меня уроки. — Лиза, послушай меня, я... — Мне нужно идти. Пока. Щелчок. Тишина. Ольга сидела с телефоном у уха, не в силах пошевельнуться. Это был не ее ребенок. Это была тень. И эта тень тонула, а она не могла протянуть руку. В этот момент из кровати Камиллы раздался слабый, но пронзительный стон. Ольга резко обернулась. Личико дочери стало землистым, ее губы побелели. Она начала мелко, часто дышать, а ее глаза закатились. — КАМИЛЛА! — вскрикнула Ольга, забыв про телефон, который со звоном упал на пол. Она бросилась к кровати, хватая за руку, пытаясь поймать ее взгляд. — Дыши, солнышко, дыши! МЕДСЕСТРА! Дверь распахнулась, и в палату влетел Вадим. Он одним взглядом оценил ситуацию — Ольга, бледная как смерть, над теряющей сознание Камиллой, и упавший телефон, из которого доносился испуганный голос Нади: «Ольга Сергеевна? Ольга! Что происходит?!» Он поднял телефон. — Надя, перезвоню, — коротко бросил он и бросился к кровати, одновременно нажимая на кнопку экстренного вызова. Начался хаос. Палату заполнили врачи и медсестры. Камиллу начали реанимировать — подключать к кислороду, ставить новые капельницы. У нее резко упало давление, началась тахикардия. Сепсис? Острое кровотечение? Отказ органа? Слова неслись над головой Ольги, как обломки кораблекрушения. Ольгу оттеснили к стене. Она стояла, прижав кулаки ко рту, и смотрела, как ее дочь снова, во второй раз, ускользает от нее. Лиза... Камилла... Обе. Обе ее девочки гибли, и она была бессильна. Бессильна на два фронта. Вадим не отходил от врачей, задавая им короткие, точные вопросы на ломаном английском, который он за неделю подхватил. Его присутствие было громоотводом, он брал на себя весь этот хаос, ограждая Ольгу. Прошло может быть сорок минут,может быть вечность. Состояние Камиллы стабилизировали. Оказалось, острая реакция на один из химиопрепаратов, вызвавшая анафилактоидную реакцию. Протокол меняли на ходу. Когда врачи ушли, в палате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь равномерным писком мониторов. Камилла была без сознания, но жива. Ольга медленно сползла по стене на пол. Она сидела, обхватив колени, и тряслась мелкой дрожью. Слез не было. Было пусто. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Вадим подошел, сел рядом на пол, прислонившись к стене спиной. — Лиза? — тихо спросил он. Ольга не глядя кивнула. — Закрылась. Не разговаривает. Сказала «все нормально» и бросила трубку. А я... а я здесь. И я не могу... я не могу быть там для нее. Я теряю их обеих, Вадим. Обеих! Ее голос сорвался на последнем слове, превратившись в сдавленный стон. Она закрыла лицо руками, и наконец, хлынули слезы. Тихие, безнадежные. Слезы полного поражения. Он не пытался ее утешить. Он просто сидел с ней плечом к плечу в этой стерильной, холодной палате, пока она плакала. Плакала о своей старшей дочери, которая замыкалась в себе в пустой квартире, и о младшей, которая боролась со смертью под присмотром мониторов. Потом он сказал, глядя прямо перед собой: — Позвони ей еще раз. — Она не возьмет трубку... — Не Лизе. Позвони Наде. Дай трубку мне. Ольга, не понимая, с красными опухшими глазами, протянула ему телефон. Он набрал номер. — Надя, это Вадим . Слушайте внимательно. Идите в комнату к Лизе. Сядьте рядом. Не пытайтесь говорить. Не трогайте ее. Просто сядьте. И включите громкую связь. Он положил телефон между ними на пол. Слышно было, как открывается дверь, как скрипнет кровать. Потом — тишина. Глухая, давящая тишина из комнаты Лизы за тысячи километров. И тогда Вадим начал говорить. Глядя не на телефон, а на спящую Камиллу. — Лиза, ты нас не слышишь, и хорошо. Ты и не должна. Ты должна просто знать. Твоя сестра только что пережила еще один приступ. Ей было очень плохо. Но врачи справились. Она спит. А твоя мама... твоя мама только что плакала. Не из-за Камиллы. Из-за тебя. Потому что она любит вас обеих одинаково сильно. И ее разрывает на части оттого, что она не может быть сейчас с тобой. Ольга смотрела на него, затаив дыхание. В трубке по-прежнему была тишина. — Мы здесь не потому, что ты не важна, — продолжал он своим низким, уверенным голосом. — Мы здесь потому, что сейчас Камилле нужна круглосуточная битва. А тебе, я знаю, нужна не битва. Тебе нужна мама. И она будет. Скоро. А пока... пока у тебя есть я. Я знаю, я не мама. Я даже не родственник. Но я на твоей стороне. И если захочешь кричать — кричи в трубку. Если захочешь молчать — молчи. Но знай — здесь, в этой палате, о тебе помнят. И любят. Так же сильно, как и там. Он замолчал. В трубке по-прежнему не было ни звука. Прошла минута. Две. И вдруг, очень тихо, еле слышно, донесся прерывистый, сдавленный вздох. Потом еще один. И тихие, горькие рыдания. Лиза плакала. Наконец-то плакала. Вадим не сказал больше ни слова. Он просто сидел, глядя на Ольгу, а она, плача и улыбаясь сквозь слезы, смотрела на него. Он нашел способ. Способ дотянуться до ее дочери сквозь океан и отчаяние. Он не был им официально. Но в эту минуту, на полу израильской больницы, он стал отцом. Настоящим. Для них обеих.

***

Тот тихий, исцеляющий плач Лизы в телефонной трубке стал переломным. Но он не решил проблему, а лишь обнажил ее до предела. Ольга видела это по новым, осторожным сообщениям от Нади: «Стала есть, но мало», «Вышла из комнаты, но молчит», «Смотрит в одну точку». Ее девочка не просто грустила. Она медленно гасла. Аня, видя муки сестры, взяла быка за рога. Она пришла в палату вечером, когда Камилла, получив новую порцию обезболивающего, спала относительно спокойно. — Оля, садись, — сказала она без предисловий, указывая на стул. Вадим, чувствуя важность момента, отошел к окну, давая сестрам поговорить. — Ты разрываешься на части. И это убивает и тебя, и Лизу, — Аня говорила жестко, но не без сочувствия. — Камилле сейчас стабильно плохо. Это надолго. Ты не сможешь провести здесь полгода, зная, что в это время теряешь другую дочь. — Но я не могу ее бросить! — прошептала Ольга, смотря на спящую Камиллу. — Ее не бросят, — твердо сказала Аня. — Здесь есть я. И, — она кивнула в сторону Вадима, — есть он. Мы справимся. А твоя задача сейчас — спасать Лизу. Потому что если с Камиллой случится самое страшное, а Лиза уже не будет той Лизой... ты не простишь себе этого никогда. Слова сестры били прямо в цель. Ольга чувствовала это нутром. Она металась между двумя безднами, и каждая требовала ее целиком. Она подняла глаза на Вадима. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни капли сомнения или упрека. Было только понимание. — Поезжай, — тихо сказал он. — Она нуждается в тебе. Здесь — мы. Это «мы» прозвучало так естественно, так уверенно, что у Ольги сжалось сердце. Он брал на себя самое страшное. Остаться здесь, в аду, с ее умирающей дочерью, без нее. Решение далось мучительно. Билеты были куплены на завтрашний рейс. Ночь Ольга провела, не смыкая глаз, держа Камиллу за руку и шепча ей все, что боялась сказать вслух — о своей любви, о своем страхе, о том, что она ненадолго, что она обязательно вернется. Утром, собравшись, она с трудом разжала пальцы Камиллы. Девочка спала, ее дыхание было хриплым. Ольга наклонилась и поцеловала ее в лоб, впитывая в память каждый ее черты. — Береги ее, — прошептала она, обнимая Аню. — Обещаю. Потом она подошла к Вадиму. Слова застряли в горле. Он взял ее лицо в ладони, его большие пальцы стерли непрошеные слезы. — Все будет хорошо, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Мы держим фронт. Ты делаешь то, что должно. Поезжай и верни нам нашу Лизу. Она могла только кивнуть, прежде чем выбежать из палаты, чтобы не разрыдаться у нее на глазах. *** Самолет, несущий ее к старшей дочери, казался ей предателем. Каждая минута полета отдаляла ее от Камиллы. Она звонила Ане сразу после посадки. — Все спокойно, — сказала сестра. — Температура в норме, спит. Дорога из аэропорта домой была сплошной мукой. Она боялась того, что увидит. Дверь открыла Надя, ее лицо было облегченным и встревоженным одновременно. Ольга прошмыгнула в квартиру и бросилась в комнату к Лизе. Дочь сидела за столом, уткнувшись в учебник, но Ольга сразу увидела — она не читала. Она просто сидела, застывшая, и ее плечи были такими худыми и беззащитными... — Лиза... — выдохнула Ольга. Дочь медленно обернулась. В ее глазах не было радости, не было гнева. Была пустота. И в этой пустоте — бездонная, недетская боль. — Мама? — ее голосок был слабым, сиплым. — А... а Камилла? Ольга не выдержала. Она рухнула перед дочерью на колени, обхватила ее и прижалась к ней, как к единственному спасению. — Она борется, солнышко. Она борется. А я... я приехала к тебе. Потому что я так по тебе скучала. Потому что я люблю тебя больше всего на свете. И тут случилось то, чего она так боялась и на что так надеялась. Лиза разрыдалась. Не тихо, а громко, истерично, всеми теми слезами, что копились неделями. Она вцепилась в мать, ее тело сотрясали рыдания. — Я так боялась... я думала, она умрет... а ты не вернешься... — всхлипывала она, пряча лицо на мамином плече. Ольга качала ее, как маленькую, шепча слова утешения, целуя ее волосы. Она была здесь. Она держала на руках одну свою дочь, в то время как другая... В этот момент зазвонил телефон. Аня. С предчувствием беды Ольга поднесла трубку к уху. — Оль, — голос сестры был сдавленным, и это было хуже любых криков. — У Камиллы... начался сепсис. У нее температура под сорок, давление падает. Врачи говорят... готовься к худшему. Вадим не отходит от нее. Он... он просил тебя не звонить, но я... я не могу не сказать. Мир поплыл. Ольга услышала собственный стон. Лиза испуганно притихла в ее объятиях, понимая все без слов. Одна дочь только начала возвращаться к жизни. Другая — умирала. И ее снова разрывало на части. Она смотрела на испуганное лицо Лизы, держа в ухе телефон, из которого доносилось тяжелое дыхание Ани, и понимала — это и есть самое страшное. Хуже любой химии, хуже любой боли. Невозможность быть нужной сразу в двух местах, где решаются судьбы самых дорогих ей людей. Она медленно опустила телефон и прижала Лизу к себе еще крепче. — Мама? — снова, испуганно, прошептала дочь. Ольга закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы. Горячие, горькие, бессильные. Она была здесь. А ее маленькая девочка умирала там, за тысячи километров, и с ней был он. Человек, который взял на себя ее боль. И сейчас она могла только молиться, чтобы его силы, его любви и его упрямства хватило на то, чтобы удержать Камиллу в этом мире до ее возвращения.

***

Сознание возвращалось к Камилле обрывками. Сначала — сквозь пелену жара и боли. Потом — сквозь гулкие, искаженные голоса и прикосновения чужих рук. Потом — сквозь свист кислорода и мерный писк мониторов. Она открыла глаза. В палате был полумрак. Рядом, в кресле, спала тетя Аня, ее голова была запрокинута, а на лбу — глубокая морщина заботы. И у кровати, склонившись над ее рукой, сидел дядя Вадим. Он не спал. Его глаза были красными от бессонницы, а щетина — колючей и серой. Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то такое тяжелое и печальное, что Камилле стало страшно. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Оно было ватным, чужим и очень больным. — Мама? — прошептала она, и ее голос прозвучал как скрип ржавой двери. Вадим вздрогнул, его пальцы сжали ее ладошку. — Я здесь, солнышко. Ты дома. Все хорошо. Дома? Это не дом. Дом пахнет мамиными духами и пирогами, а здесь пахнет лекарствами и тоской. — Где мама? — снова спросила она, уже громче, и в голосе послышались слезы. Вадим перевел взгляд на тетю Аню, которая уже проснулась и смотрела на них с тревогой. — Мама... мама уехала ненадолго. К Лизе. Она скоро вернется. К Лизе. К сестре. Та, что далеко. В том мире, где нет больниц, трубок и этой вечной тошноты. Камилла закрыла глаза. Она не хотела больше слушать. Она помнила. Помнила, как мама держала ее за руку и пела. Помнила, как целовала ее в лоб и шептала, что любит. А потом... потом ее рука исчезла. И маминого голоса не стало. Остались только чужие руки, уколы и эта всепоглощающая боль. Она уехала к Лизе. Значит, Лиза важнее. Лиза — там, где весело и хорошо. А она — здесь, где больно и страшно. Мама выбрала Лизу. Эта мысль прожгла ее маленькое, измученное сознание, как раскаленная игла. Она не была злой. Она была... правдой. Мама ее бросила. Когда на следующее утро пришла Мирьям, чтобы умыть ее и сменить белье, Камилла не издала ни звука. Она просто лежала и смотрела в потолок стеклянными, ничего не выражающими глазами. — Камилла, дорогая, как ты себя чувствуешь? — ласково спросила медсестра. Тишина. — Давай повернемся на бок, хорошо? Камилла позволила себя повернуть, как тряпичную куклу. Она не сопротивлялась, но и не помогала. Вадим попытался ее развеселить. Он принес новую куклу, яркую, в блестящем платье. Он поставил ее на тумбочку. — Смотри, какая красавица! Как Золушка! Камилла скользнула по кукле взглядом и отвернулась к стене. Он пытался читать ей сказки. Те самые, что она раньше любила. Ее любимые истории о принцессах и драконах. Но теперь принцессы были далеко, а драконы жили внутри нее, пожирая ее по кусочкам. Она закрывала глаза, делая вид, что спит. Прошли дни. Дни молчания. Камилла выполняла минимум — открывала рот для лекарств, позволяла ставить уколы. Но она не улыбалась. Не плакала. Не просила пить. Она просто... существовала. Это было страшнее любой истерики. Вадим и Аня переглядывались над ее кроватью с растущим отчаянием. — Она в депрессии, — тихо сказала как-то раз Аня, выйдя с Вадимом в коридор. — Это нормальная реакция. И на болезнь, и на лечение, и на... разлуку. — Она думает, что ее бросили, — хрипло произнес Вадим, проводя рукой по лицу. — Я вижу это в ее глазах. Она не верит, что Оля вернется. Он пытался звонить Ольге, ставить видео-звонки. Но при виде мамы на экране Камилла зажмуривалась или смотрела сквозь нее. Однажды, когда Ольга, плача, умоляла ее сказать хоть слово, Камилла медленно подняла свою хрупкую ручку и нажала на кнопку отключения. Это был приговор. Вадим сидел у ее кровати в полной беспомощности. Он мог бороться с врачами, с бюрократией, с болезнью. Но как бороться с тишиной четырехлетнего ребенка? Как доказать ему, что его не предали? Как-то вечером, когда Аня ушла по своим делам, а палата погрузилась в тишину, он снова сел рядом с Камиллой. Она лежала, уставившись в окно, где зажигались огни чужого города. Он не стал говорить пустых слов. Не стал предлагать игрушки или сказки. Он просто взял ее руку — ту, что без капельницы, — и начал говорить. Говорить о том, что видел. — Знаешь, а ведь твоя мама... она самая сильная женщина, которую я знаю. Но когда ты заболела, она плакала. Прямо здесь, на полу. Потому что ей было так страшно за тебя. А сейчас... сейчас она плачет там, из-за тебя. И из-за Лизы. Ее сердце разорвано пополам, солнышко. Она не бросила тебя. Она... пошла в тыл, чтобы спасти твоего самого главного союзника. Твою сестру. Потому что когда ты выздоровеешь и вернешься домой, тебе будет нужна крепкая, веселая Лиза, а не... не сломленная тень. Он говорил тихо, монотонно, не ожидая ответа. Он говорил о Лизе, о том, как та скучает и болеет душой. О том, как мама пытается склеить ее обратно, чтобы их семья снова стала целой. — Она воюет за тебя на этом фронте, — его голос дрогнул. — А я... я остался держать оборону здесь. И я не отступлю. Поняла? Я буду здесь, даже если ты никогда со мной не заговоришь. Потому что я дал слово. И потому что я люблю тебя. И твою маму. И даже твою вредную сестру. Он замолчал. Камилла не шевельнулась. Она просто лежала, глядя в окно. Но Вадиму показалось, что ее пальчики чуть-чуть, почти незаметно, шевельнулись в его ладони. Всего на миллиметр. Это была не победа. Это была всего лишь крошечная трещина в ледяной стене ее молчания. Но для него, сидевшего в осаде ее отчаяния, это был луч надежды. Он продолжал сидеть, держа ее руку, и смотрел вместе с ней на огни, за которыми была ее мама. Он верил, что однажды она услышит. Услышит и поверит.