Часть 5. Счастливого Рождества

      Поместье Гринграссов сияло. Не теплым, живым светом, а мертвенным, ледяным блеском, будто вырезанное из цельного айсберга. Белоснежные мраморные стены, высокие арочные окна, за которыми бушевала метель, бесчисленные хрустальные люстры, которые отражались в отполированном до зеркального блеска полу. Воздух был густым и сладким от ароматов дорогих духов и роскошной еды, но для Драко он пах пылью и тлением.       Он стоял рядом с Асторией. Ее пальцы, как обычно, цепко и властно держали его, тонкие и сильные, напоминая щупальца изящного, но хищного растения. На лице Драко застыла улыбка — тщательно отрепетированная, идеальная маска блаженства и гордости, хотя под ней его выворачивало наизнанку.       Астория выглядела настоящим произведением искусства. Ее платье цвета ледяной лазури переливалось, словно крыло стрекозы, подчеркивая каждый изгиб тела. Светлые волосы уложены в безупречную сложную прическу, обнажавшую изящную линию шеи, улыбка была ослепительной. Но в ее глазах, бледно-серых, как зимнее небо, читался холодный безжалостный расчет.       Она знала, что Драко в ловушке.       И как же эта сука наслаждалась долбаным фарсом.       — Милый, ты так задумчив, — ее голос был сладким, однако пальцы сжимали его локоть отнюдь не ласково. — Улыбнись для гостей. Они все так хотят видеть счастливого жениха.       Он заставил мышцы лица растянуться еще шире. Щеки уже горели от блядского напряжения.       Эта тварь играла с Драко как кошка с мышью, и они оба это понимали.       Ебаная хищница, получившая в свою коллекцию трофей — последнего отпрыска некогда двух великих родов с безупречной чистой кровью. И она намерена была выжать из этого статуса все.       Глаза многочисленных гостей скользили по Драко, и теперь, под пристальным взглядом Астории, он читал в них ясные послания. Не просто любопытство к опальному лорду, а оценку нового пажа при дворе Гринграссов.       «Смотрите, Малфой-младший, привязанный к юбке Астории. Как ловко она его приручила. А помните, каким он был гордым? Как воротил нос при виде тех, кто ниже его по статусу?»       Его ладони вспотели, как и спина, Драко чувствовал тяжелые холодные капли, стекающие по позвоночнику под дорогой парчовой мантией. Каждый мускул на его лице ныл от напряжения. Он хотел разжать пальцы Астории, отшвырнуть ее изящную руку, закричать, сорвать с нее эту маску сладкой невинности.       Но не мог.       Гринграссы держали его на цепи. Малейшая попытка неповиновения могла обернуться полным крахом.       Глядя на мать неподалеку, Драко отчего-то подумал об отце. О, Люциус бы оценил Асторию. Увидел бы в ней родственную душу — холодную, амбициозную и беспринципную. Он бы гордился этим браком.       Думать об этом было отвратительно. Драко сглотнул ком тошноты.       И даже мысли о том, что отец давно гниет в могиле, не приносили облегчения. Потому что это ебаное давление никуда не делось. Только теперь его источником был не Люциус, а отец Астории.       — Драко, дорогой, ты как будто от нас уплыл, — голос Гарольда Гринграсса въелся в уши сквозь гул разомлевшей от выпивки толпы.       Драко повернул голову. Гринграсс смотрел на него с тем же выражением, что и дочь — холодным, оценивающим, с легкой примесью презрения. Его улыбка была копией улыбки Астории — безупречной и фальшивой.       — Просто наслаждаюсь моментом, сэр, — выдавил Драко. — Счастливейший день.       Драко молил Салазара, чтобы Гринграссы не заметили сарказма, промелькнувшего в его голосе.       — Рад это слышать, — отозвался Гринграсс. Его взгляд скользнул по сцепленным рукам дочери и Драко. — Я надеюсь, ты понимаешь, какая удача тебе выпала.       Астория нежно прижалась к плечу Драко, и это вызвало у него мурашки отвращения.       — Папа, не сомневайся в нем. Драко прекрасно осознает, как ему повезло, — она подняла на него свои ледяные глаза, и в них промелькнуло что-то хищное. — Не так ли, милый?       — Без сомнений, — прошептал он.       Музыка сменилась на вальс, Астория повернулась к нему, и ее улыбка стала еще сахарнее. Драко чувствовал, что к концу вечера у него слипнется задница от этой слащавости.       — Мы должны показать всем, как танцует идеальная пара!       Драко кивнул, сжимая челюсти до боли. Его рука обхватила талию Астории, и он ощутил под тонкой тканью платья стальную силу и желание подчинять. Она позволила ему вести, создавая иллюзию покорности.       Они закружились, и Драко видел, как в глазах гостей вспыхивало восхищение, слышал обрывки фраз.       «Какая прекрасная пара».       «Милая Астория так невинна и чиста!»       «Юному Малфою невероятно повезло с невестой».       Его затошнило. Драко был марионеткой, и все нити держала в своих тонких пальцах эта сука.       На протяжение всего танца Драко не отводил взгляда от Гарольда Гринграсса, ища подходящий момент, чтобы поговорить о действительно важном.       Кивнув что-то одному из гостей, Гринграсс развернулся и вышел через боковую дверь.       Сердце Драко упало и тут же заколотилось в паническом ритме.       Вот он — шанс.       Единственный просвет в этом аду.       Унижение перед Гринграссом казалось теперь меньшим злом, чем продолжение этого танца с Асторией.       Драко ждал, когда закончится эта ебаная мелодия и Тори наконец-то выпустит его из своих цепких лап. Едва отзвучал последний аккорд, Драко отвел Асторию к ее матери и сестре, стоящих в окружении чопорных аристократок.       — Прости, дорогая, вынужден оставить тебя на минуту. Мне нужно срочно обсудить с твоим отцом один финансовый вопрос.       Брови Астории чуть приподнялись, а в глазах мелькнула мгновенная оценка. Она не отпустила его локоть сразу, задержав на секунду дольше необходимого.       — Конечно, милый. Только недолго. Я буду скучать без своего жениха, — в ее тоне был легкий, почти неощутимый укор.       Напоминание.       «Ты здесь, чтобы играть свою роль. Не забывай об этом».       Блять, как будто ему дадут это сделать.       Драко высвободил свою руку, ощущая, что в том месте, где побывали ее пальцы, останется ожог более сильный, чем тот, что подарила ему Грейнджер, и быстрым шагом направился к двери, чувствуя взгляд Астории на своей спине. Он окутывал Драко, как тяжелый, свинцовый плащ.       Драко попал в тихий коридор. Портреты предков Гринграссов смотрели на него с молчаливым презрением, но самого Гарольда нигде не было видно.       «Блять, куда он упиздил?»       Драко ощутил, как паника сжимает ему горло, и ускорил шаг. Его начищенные до блеска туфли глухо стучали по паркету. Коридор раздваивался, и Драко выбрал левую ветвь, ведущую в глубь поместья. Здесь было еще тише, пахло старым деревом и властью. Он шел по лабиринту роскоши и лицемерия, и единственным светом в этом мраке была мысль о зелье.       О том, чтобы сделать что-то настоящее.       Что-то, что принадлежало бы только ему, а не им.       Даже если ради этого пришлось бы ползать на коленях перед Гринграссом.       Это была его маленькая, жалкая месть.       Его тайное оружие против всего этого ада.       Представлять лицо Гринграсса, когда он узнает, что его драгоценные галлеоны пошли на лекарство для грязнокровки, было, блять, бесценно.       Драко быстро шел по коридору, прислушиваясь к каждому звуку, пытаясь понять, куда запропастился старый хер.       Уши уловили какие-то приглушенные невнятные копошения, доносившиеся из-за одной из темных дубовых дверей.       Он замедлил шаг, поддавшись любопытству, которое заставило его подкрасться ближе. Драко действительно не собирался подглядывать, он просто хотел убедиться, что за дверью кабинет Гринграсса и он может подождать Гарольда там или неподалеку.       Он приник к щели, тут же чувствуя, как его ноги прирастают к полу.       Сначала его мозг отказался обрабатывать увиденное. Картинка была обрывочной, как в дурном сне.       Кремово-белое платье из дорогого шелка, расшитое жемчугом, которое было на матери всего пару минут назад в бальном зале, теперь оказалось задрано, бесцеремонно, грубо скомкано вокруг талии, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу.       И грубое темное сукно брюк Гарольда Гринграсса, вдалбливавшегося в эти хрупкие бедра.       Драко замер. Воздух застрял у него в легких, превратившись в ком сухой, жесткой ваты.       Он перестал дышать.       — …всегда знал, что ты шлюха, Нарцисса, — донесся сиплый прерывистый голос Гринграсса. — Сразу нужно было выбрать меня. А не этого… неудачника Люциуса.       Драко почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки, пальцы непроизвольно впились в косяк двери.       — Тогда бы ты сейчас купалась в любви и роскоши, а не прозябала в том… мавзолее, что он вам оставил, — продолжал Гринграсс, и каждый его толчок был словно ударом кулака в живот Драко. — А теперь ты моя дешевая подстилка. Приползаешь, когда я позову. И рада любой милости.       Драко ждал, что мать взорвется, что она отстранится, даст пощечину этому ублюдку, оскорбит его. Он ждал хоть какого-то звука от нее — протеста, рыдания, чего угодно.       Но Нарцисса оглушительно молчала.       Она не издавала ни звука.       Драко лишь частично видел ее лицо — профиль, застывший в каменном и отрешенном спокойствии. Ее прекрасные холодные черты не выражали ничего. Ни удовольствия, ни боли, ни стыда, лишь пустоту. Ее руки, сжатые в кулаки, белели костяшками, упираясь в полированную поверхность комода, к которому ее прижали.       И это означало для Драко только одно.       Что это… происходит не впервые.       Что это — цена, которую она платит… за что?       За покровительство? За деньги, которые он, Драко, сейчас собирался униженно вымаливать?       Мир, и без того шаткий, рухнул окончательно. Последняя опора — образ матери, пусть и холодной, но неприкосновенной, гордой аристократки — рассыпался в прах.       Его мать, сильная непроницаемая Нарцисса Малфой, с телом, всегда облаченным в броню из шелка и высокомерия, теперь оказалась просто вещью, которую использовал этот человек.       И она позволяла.       Ради выживания.       Ради них?       Ради него?       Желудок Драко сжался в тугой болезненный узел, тошнота подкатила к горлу горьким и кислотным привкусом. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как слюна стала вязкой и противной. Его собственное тело предало его: потемнело в глазах, в висках застучало, колени стали ватными. Драко боялся, что рухнет здесь, на этом самом месте, и его найдут.       Но отчего-то не мог отвести взгляд. Его приковало к этой сцене унижения с мазохистским, болезненным оцепенением. Он видел, как напрягается спина Гринграсса, слышал хриплый, почти животный стон.       — Да, получай, шлюха… Все, что ты заслужила…       Раздался тихий хлюпающий звук, а следом на бледной коже его матери, как физическая метка позора, появилось жемчужно-белое пятно. Окончательная неприкрытая демаскировка их падения.       Это стало последней каплей.       Оцепенение лопнуло, сменившись дикой, панической потребностью бежать.       Сейчас же.       Драко отшатнулся так резко, что чуть не потерял равновесие. Его ноги, будто налитые свинцом, едва повиновались. Он сделал шаг назад, потом другой, не в силах развернуться спиной к этой двери, к тому, что было за ней, и пятился, как загипнотизированный, натыкаясь плечом на стену. Шершавая поверхность обоев вернула ему немного ощущения реальности.       Он почти побежал по коридору, назад, к свету и гулу бала. Его дыхание стало частым, поверхностным, в груди кололо.       Драко чувствовал себя запачканным.       Оскверненным.       То, что он увидел, было насилием не только над его матерью, но и над ним самим. Над его памятью, над его семьей, над всем, что у него когда-либо было.       Драко добежал до развилки и остановился, опираясь ладонями о колени в попытке отдышаться. Перед взором все еще стояло это изображение: задранное платье, отрешенное лицо матери и торжествующее Гринграсса.       И это пятно.       Это жемчужно-белое пятно на бледной коже.       Он понял, что не сможет. Не сможет сейчас подойти к Гринграссу, смотреть ему в глаза, что-то просить. Не сможет вернуться в зал и видеть Асторию, зная, что ее отец только что…       Драко сжал кулаки, и его вырвало.       Волна ударила в горло внезапно, не дав ему попытки сдержаться, он едва успел отвернуться от стены, и кислая, жгучая масса выплеснулась на дорогой персидский ковер. От спазмов слезы выступили на веках.       Драко стоял согнувшись, трясясь, опозоренный, разбитый и уничтоженный.       Он вытер рот тыльной стороной ладони, чувствуя отвращение к себе, к ним, ко всему миру.       Деньги?       Зелье?       Все это казалось сейчас такой мелочью, такой нелепой игрой на фоне того ужаса, который был настоящей подоплекой их существования.       Он выпрямился, пошатываясь.       Ему нужно было уйти.       Спрятаться.       Исчезнуть.       Драко повернулся и побрел прочь от бала, от гостей, от Гринграссов, от матери, в глубь незнакомых коридоров, в поисках хоть какого-то темного угла, где можно было бы развалиться на части.       Чтобы его никто не увидел и не узнал, как мир Драко Малфоя, — последнего отпрыска великого чистокровного рода — только что окончательно и бесповоротно превратился в кусок дерьма.

***

      Темнота уборной была густой, почти осязаемой, как сажа. Драко сидел на полу, прислонившись спиной к холодной кафельной стене, и смотрел в пустоту перед собой, ощущая, как умирает внутри. Его разум, обычно кипящий яростью, страхом или жаждой, теперь был инфернально-спокоен. В нем не осталось ничего, кроме одного всепоглощающего чувства — абсолютной ненависти.       Ненависти к Гринграссу с его жирными похотливыми руками. К Астории с ее сладкой ядовитой улыбкой. К гостям с их фальшивым одобрением. К отцу, который сгнил в земле и оставил их в этой яме.       К матери…       К матери, которая…       «Сразу нужно было выбрать меня… А теперь ты моя дешевая подстилка».       Слова Гринграсса эхом отдавались в его черепе, и с каждым повтором желудок Драко сжимался в новом болезненном спазме.       Теперь он понимал.       Понимал, как Нарциссе удалось уговорить Гарольда сохранить брачный контракт, несмотря на падение дома Малфоев.       Какой ценой была куплена его, Драко, «удача».       Каждый раз, когда эта мысль, обжигающая и унизительная, проносилась в его голове, волна тошноты подкатывала к горлу, и Драко сглатывал ее, чувствуя, как кислый привкус рвоты все еще горит на его языке.       Он сидел так, не зная, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Понятия утратили смысл. Драко ощущал себя сосудом, наполненным смрадом и горечью.       Наконец его тело, онемевшее и застывшее, начало требовать действий. Он медленно поднялся на дрожащие ноги. Драко подошел к раковине и повернул кран. Ледяная вода хлынула с шипением, он сунул руки под струю, и холод обжег кожу, словно ударив током. Драко набрал в ладони воды и с силой плеснул себе в лицо. Один раз, другой, третий. Он тер кожу, словно пытался содрать с себя тот налет позора, что въелся в него после увиденного.       Драко посмотрел на свое отражение в зеркале: бледное, искаженное инфернальной маской лицо, мокрые слипшиеся волосы, глаза — пустые, с расширенными зрачками.       Мерлин, он выглядел как труп, который почему-то все еще стоит на ногах.       Он глубоко вдохнул, задержав воздух в легких до боли, а затем медленно выдохнул.       И снова.       И еще раз.       Драко заставил мышцы лица расслабиться, уголки губ дрогнуть и приподняться в подобие улыбки, он напрягся, пытаясь вдохнуть в себя хотя бы каплю нормальности. Это была самая тяжелая магия, которую ему приходилось когда-либо совершать — натянуть на себя шкуру благодушного жениха, когда внутри все кричало и рвалось на части.       Когда он вышел из уборной, Драко был уже не тем сломленным юношей, что смотрел на него из отражения в зеркале.       Он принял вид Драко Малфоя.       Пусть и ненастоящего.       Пусть и картонного.       Но это единственное, что помогло ему сейчас не свихнуться окончательно.       Астория ждала его, прислонившись к косяку двери в бальный зал. Ее острый взгляд тут же выцепил его.       — Ну наконец-то. Я уже начала волноваться, что ты сбежал, милый, — в ее голосе проскочили нотки недовольства.       — Прости, дорогая, — он прозвучал удивительно ровно, только чуть более хрипло, чем обычно. — Мне стало дурно, немного переволновался, — добавил Драко, смотря ей прямо в лицо, с удовлетворением отмечая, что маска не дрогнула.       Тори изучала его пару секунд, ее глаза сузились.       Искали трещину.       И не нашли.       Драко был способным мальчиком.       Он умел притворяться красиво.       — Бедняжка, — она проявила заботу, положив ладонь Драко на лоб. — Переволновался?       — От радости, — Драко улыбнулся шире, чувствуя, как это движение обжигает ему лицо. — Теперь все знают, что ты моя.       Астория просияла.       Неужели поверила?       Или сделала вид. Впрочем, сейчас Драко было все равно. Она взяла его под руку и потащила к своим подружкам.       — Пойдем, покажем им, как мы счастливы, пусть все умрут от зависти.       Остаток вечера Драко провел в странном отрешенном состоянии. Он улыбался, кивал, даже танцевал. Но это был не он. Драко наблюдал за всем со стороны, как будто его душа парила под потолком, глядя на свое тело, разыгрывающее этот жалкий фарс, звуки доносились до него приглушенно, словно через толщу воды.       Драко видел, как его мать, как всегда безупречная и спокойная, вела светские беседы, натянув на лицо ту же непроницаемую маску, что и всегда.       Ни тени стыда.       Ни намека на то, что всего полчаса назад…       Драко отводил глаза, чувствуя новые приступы тошноты.       Наконец мучение подошло к концу. Наступило прощание, последние сладкие улыбки Астории, напутственное тяжелое рукопожатие Гринграсса, пальцы которого сжали ладонь Драко чуть сильнее необходимого. Драко выдержал его взгляд, не моргнув.       Они с матерью шагнули в камин, и зеленое пламя унесло их прочь от этого ада.       Появившись в большой мрачной гостиной Малфой-мэнора, Драко вдохнул привычные запахи воска, старого дерева и пыли.       Гробовая тишина казалась спасением после шума бала.       Нарцисса грациозно опустилась в свое любимое высокое кресло у потухшего камина, сняла перчатки плавными умиротворенными движениями и отложила их на подлокотник.       — Ну, — довольно и немного устало произнесла мать. — Потрясающий вечер, не правда ли, Драко? Все прошло идеально. Астория выглядела восхитительно. Ты должен быть счастлив.       Она продолжила говорить о подругах, о платьях, о том, как все им завидовали, ее слова текли как тихий ручей, и с каждой фразой, с каждой фальшивой нотой в ее голосе что-то в Драко начинало раскачиваться.       Тот лед, что сковал его в уборной, дал трещину. Оцепенение, защищавшее его все эти часы, стало таять, обнажая дикую неконтролируемую бурю, что копилась внутри.       Он стоял посреди комнаты, не двигаясь, сжимая кулаки до побеления, и смотрел на мать.       На ее безупречную прическу, на ее гордую осанку, на ее руки, которые всего несколько часов назад впивались в полированный край комода Гарольда Гринграсса.       — Я видел, — его собственный голос прозвучал тихо, хрипло и незнакомо.       Нарцисса замолкла на полуслове и медленно подняла на Драко глаза.       — Что ты видел, дорогой? Ты кажешься бледным. Тебе стоит отдохнуть.       — Я сказал: я видел! — Драко сорвался на крик, разорвавший тишину поместья. Он сделал шаг к Нарциссе. — В кабинете у Гринграсса! Я видел, что ты делала! Точнее, что он делал с тобой!       Лицо Нарциссы застыло. Лишь на секунду в ее взгляде мелькнула паника, но она тут же погасла, сменившись привычным спокойствием.       — Ты не понимаешь, о чем говоришь, Драко. Должно быть, ты переутомился или выпил лишнего.       — Не ври мне! — он взревел так, что стекла в витражах задребезжали. Драко подбежал к ее креслу и наклонился над матерью, его лицо исказила гримаса ярости и боли. — Я все видел! Слышал каждое слово, которое этот ублюдок тебе говорил! Он назвал тебя дешевой подстилкой! Я слышал!       Нарцисса откинулась в кресле, но не от страха, а так, будто спасалась от навязчивого насекомого.       — В нашем положении, Драко, иногда приходится идти на… компромиссы, — ее губы поджались в тонкую линию. — Ты должен это понимать. Это было необходимо. Для тебя. И для нашего будущего.       — Не надо приплетать в это меня! Я не просил тебя делать это! — Драко заорал, чувствуя в своем голосе слезы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Как ты могла? Как ты могла позволить этой свинье… прикасаться к тебе? К леди Малфой! Мы… Мы… — он искал слова, все те великие идеалы, что вбивал в него отец.       Чистота крови. Честь. Гордость.       — «Мы» что, Драко? — холодно ответила мать. Все ее притворство исчезло. — Мы — ничто. Твой отец оставил нам лишь долги и позор. Или ты предпочел бы, чтобы мы жили в нищете? Чтобы у тебя не было будущего? Иногда, Драко, реальность такова, что приходится пачкать руки, чтобы выжить. Или другие части тела.       Ее цинизм и спокойное принятие этого унижения добили его. Драко отшатнулся, как от удара.       — Это не… нечестно… — прошептал он так наивно и по-детски. — Это нечестно по отношению ко мне… ко всему, во что мы должны были верить! К отцу!       — Твой отец мертв! — голос Нарциссы впервые сорвался, в нем прозвучала накопленная горечь. Она подорвалась с кресла и выпрямилась, вставая напротив Драко. — Он мертв, и его идеалы похоронены вместе с ним! Они не накормят нас и не защитят от врагов! Мир жесток, Драко! И ты либо принимаешь его правила, либо погибаешь!       Он смотрел на свою мать и видел не гордую волшебницу, а изможденную ожесточенную женщину, сломленную жизнью и готовую на все, чтобы удержаться на плаву. И в этом образе было столько отчаяния, что его ярость начала угасать, сменяясь на горькое понимание и пустоту.       — Не стоило раздвигать ноги ради меня, мама. Тем более что я этого не просил, — выдохнул он.       Резкая пощечина обрушилась на его щеку. Кожа загорела.       — Ах да, — Драко вернул глаза к матери. — Еще я влюблен в грязнокровку.       Вторая ладонь Нарциссы проехалась по его лицу, отчего голова Драко мотнулась в сторону, губа треснула, и железный вкус крови наполнил рот. Драко усмехнулся и слизнул алую каплю.       Да. Он только что окончательно принял это и был рад наконец-то произнести вслух то, что гложило его долгое время.       Какое же облегчение.       Мать молчала, глядя на него со смесью недоверия, презрения и горечи.       — Ты не посмеешь разрушить все, чего мне удалось добиться после смерти твоего отца.       — Чего, мам? — с усталостью в голосе спросил Драко. — Запереть нас в новую клетку?       — Пусть клетка, но прутья золотые, Драко. В нашем обществе без денег ты никто.       — Да мы и так никто, — выдохнул Драко и рухнул на софу, зарываясь пальцами в волосы. Он поднял глаза на Нарциссу. — Ты думаешь, мы вернем себе прежний вес? Брось, мам, ты никогда не была глупой. Все эти чистокровные прекрасно помнят, как наша семья опустилась на дно. Считаешь, они забудут нам это? — хмыкнул он. — При первой же возможности они вцепятся в наши глотки и потопят окончательно, — бесцветно произнес Драко. — Я… Меня так заебал этот фарс…       — Следи за языком, — резко воскликнула мать, на что Драко лишь ухмыльнулся.       — Тебя используют как шлюху, мне на шею накинули новый ошейник, а тебя заботит чистота моей речи — вот и вся суть чистокровнейшего и древнейшего семейства Малфой, — с горьким сарказмом сказал Драко.       Нарцисса медленно опустилась в кресло, словно у нее закружилась голова. Ее взгляд наполнился болью, по лицу пробежала дрожь, но она быстро взяла себя в руки, вновь надевая такую привычную для Драко холодную маску.       — Это правда? — тихо спросила она с ледяным спокойствием. — Про то, что ты влюблен в…       — Да, — перебил ее Драко.       — Кто она?       Губы Драко изогнулись в кривой улыбке, и он покачал головой.       — Это имеет значение? Я все равно тебе не скажу.       — Думаешь, я причиню ей вред?       — Зная методы, которыми пользуются чистокровные? Конечно, — он пожал плечами.       Он видел, как напряглись челюсти матери, но это его сейчас беспокоило меньше всего. Драко с силой провел ладонями по лицу и устало посмотрел на Нарциссу.       — Ты не сможешь ничего сделать с этим, мама, даже не пытайся.       Нарцисса выпрямилась, стискивая тонкие пальцы в кулаки.       — Ничего, Драко, — кивнула она. Драко сощурился, и мать подняла подбородок. — Это пройдет. Когда ты поймешь, что твое будущее растворяется в ее грязной крови.       — Ты все еще придерживаешься этих устаревших постулатов? — хмыкнул он. — Правда веришь в то, что какая-то там кровь решает, кто из людей хуже, а кто лучше? Я думал, война вымыла это из тебя, особенно смерть отца.       — Тебе бы взять с него пример, Драко. Люциус в конце концов выбрал меня, — отрывисто произнесла Нарцисса, и брови Драко взметнулись. — Он был юн и страдал максимализмом. Прямо как ты сейчас. Однако смог понять, что с той девушкой, единственное, что его ждало — смерть в нищете и позоре, и вовремя остепенился.       Драко долго молчал, осознавая сказанное, стало тяжело удерживать распухшую от мыслей голову, и он уронил ее.       — Значит, у отца все же было сердце, — хмыкнул Драко, бесцельно глядя в пол. — Но Люциус променял его на галлеоны и статус. Такое себе достижение, если честно.       — В любом случае неважно, что ты чувствуешь, Драко. Наш долг слишком велик, чтобы ты сейчас разорвал помолвку. Если ты это сделаешь — подпишешь нам обоим смертный приговор.       Ее слова опустились на плечи Драко гранитным камнем. В груди заныло, и он изо всех сил зажмурился, желая вытравить эту реальность.       Пусть он откроет глаза и окажется в другом мире — в том, где Грейнджер не сломалась, в том, где он не был чистокровным волшебником с промытыми мозгами, в том, где они могли бы стать друзьями с самого первого курса, а после искренне и беззаветно полюбить…       Склеры зажгла горячая влага, выступившая на веках, и Драко с трудом сглотнул колючую проволоку, которая впивалась в горло острыми шипами, и глубоко вдохнул, прогоняя из легких эту горечь, желая наполнить их горечью другой — со вкусом табака и отчаянных поцелуев, и выпрямился.       — И что, предлагаешь дальше поддерживать этот фарс? — мертвым голосом спросил он.       — Ты должен, Драко. Пока ты не сможешь выплатить долг, придется смириться.       — Я не железный, мам, — Драко покачал головой, направляя на мать тяжелый взгляд. — Я никогда не был сильным, и ты знаешь это. Я не смогу долго притворяться и однажды… просто сорвусь.       — Тебе нельзя подвести меня, Драко. У тебя есть ответственность, как у главы семьи.       Жаль, ее нельзя сбросить с плеч, как тяжелое удушающее одеяло. Ему придется жить с этой удавкой на шее.       Драко подумал о Грейнджер.       Она наверняка понимала, что им не быть вместе, оттого и не подпускала Драко ближе. А он хотел. Желал отчаянно войти в ее душу, нырнуть глубоко, на самое дно, и поселиться там. Желал что-то значить для нее. Быть ее частью.       Драко провел по разбитой губе языком, с наслаждением ощущая вкус крови и боль. Это возвращало его в эту отвратительную реальность и в то же время дарило толику успокоения. Пока он чувствует, он жив.       — Я найду деньги. Отдам все, до кната, и мы будем свободны, — сказал Драко и резко поднялся.       Этот день стоял у него в горле тошнотворным клубком.       Нарцисса с недовольством смотрела на него, провожая взглядом, пока Драко шел к камину.       Он чувствовал, что стареет. Не по годам, а в душе. И что та последняя хрупкая часть его детства, что еще теплилась где-то внутри, только что умерла окончательно и бесповоротно.       Набрав в руку Летучий порох, Драко повернулся к матери лицом и, горько усмехнувшись, произнес:       — Счастливого Рождества, леди Малфой.       Зеленый огонь затянул его в черную утробу, унося от ледяных глаз матери.

***

      Он вывалился на ковер в кабинете директора. Драко решил не дожидаться окончания рождественских каникул, невыносимо было находиться еще неделю в одном доме с Нарциссой. Он испытывал горячую потребность обнять кого-то, кто наверняка сейчас лежал в отключке в захламленной спальне. Ему нужно было прикоснуться к Грейнджер, ощутить ее тепло, вдохнуть ее дымный запах, заполнить легкие горечью.       Чтобы хотя бы на мгновение почувствовать себя живым.       Кабинет Макгонагалл был пуст. Драко поспешил покинуть его и понесся на вершину Астрономической башни, чтобы оттуда приманить метлу и полететь прямо к Грейнджер.       Морозный воздух немного охладил его пылающее лицо и добавил ясности мыслям. Драко взмахнул палочкой, и через пару минут «Молния» послушно понесла его к привычно распахнутому окну башни Гриффиндора.       Комната была залита холодным светом луны, когда Драко плавно опустился на пол. Его взгляд тут же нашел растрепанную копну кудрей на подушке. Грейнджер смотрелась во сне умиротворенной и невинной, что виделось Драко гораздо честнее притворства Астории на балу.       Драко стянул с себя парадную мантию, свалив ее в кучу шмоток на полу, затем снял остальную одежду, оставшись в одних трусах.       Он хотел прижаться к ее телу, ощутить ее каждой клеточкой. Грейнджер спала в рубашке, застегнутой на пару пуговиц на животе. Драко поднял одеяло и опустился рядом с ней, моментально чувствуя исходящее от нее тепло.       Грейнджер поморщилась во сне и повернулась на бок. Стараясь ее не разбудить, Драко прижался к ее спине и уткнулся лицом в пропахшие табачным дымом волосы. Его рука проскользнула под тонкую ткань рубашки, и Драко обнял ее, притягивая к себе.       Он вдыхал ставший таким родным и нужным горький аромат, ощущая, как перехватывает горло, а глаза начинает жечь от подступающих слез. Драко подавил рвущийся наружу детский всхлип, судорожно набрав воздух в легкие. Грудь тряслась, пока он разваливался на части, прижимаясь к той, что украла его разум, мысли, чувства и…       Да, его сердце полностью принадлежало Грейнджер.       Драко готов был отдать его ей на растерзание. В безвозмездное пользование до конца жизни.       Он понимал, что жалок, но не хотел делать с этим абсолютно ничего.       Только с ней он мог позволить себе быть настоящим. Не притворяться, злиться, улыбаться искренне и плакать отчаянно.       Грейнджер лениво пошевелилась, и Драко услышал ее приглушенный голос:       — М-м-малфой, ты же уехал на каникулы…       — Я вернулся, — хрипло прошептал он, слизывая соль, попавшую на губы. — Не мог там больше находиться. Мне так плохо, Грейнджер, — его голос сорвался, и Драко крепко зажмурился, трясясь от рыданий, которые рвались наружу. — Мне так плохо…       Она замерла, но ничего не сказала, и Драко уткнулся лбом в ее плечо, оставляя на тонкой ткани ее рубашки поцелуи.       Он сделает для нее все возможное и даже больше. И Драко ничего не требовал взамен, соглашаясь даже на такие крохи. Просто быть рядом, чувствовать ее живое тело — большего для него не было нужно.       Он слишком сильно увяз в Грейнджер.       И не хотел покидать эти горькие топи.