Часть 6. Иллюзии

      Зима в Хогвартсе сдавала свои позиции с неохотной медлительностью. Снег перед замком превратился в серую зернистую кашу, и лишь в тени стен лежали грязно-белые корки. Воздух еще колол щеки холодом, но в нем уже угадывались слабые влажные запахи оттаявшей земли и почек. Для Драко Малфоя эта смена сезонов прошла незаметно. Он существовал в своем собственном, герметичном временном континууме, измеряемом не днями и неделями, а стадиями приготовления зелья.       Письмо Гринграссу стало одним из самых унизительных актов в его жизни. Каждое слово, выведенное пером на дорогой бумаге, жгло Драко пальцы. Он писал о честолюбивом проекте, о желании доказать свои способности, о благодарности за веру в него.       Драко засунул свою гордость так глубоко в задницу, что, казалось, всегда будет ощущать этот горький привкус на языке.       Ответ пришел быстро, сухой и деловой, с приложенным разрешением на доступ к фондам Гринграссов в Гринготтсе. Без единого слова одобрения или поддержки, лишь завуалированное предупреждение: твоя просьба удовлетворена, помни, кому ты обязан.       И теперь Драко проводил почти все свободное время в лаборатории Слизнорта после уроков. Воздух в ней был густым и многокомпонентным — пахло перетертым корнем мандрагоры, эфирными маслами и чем-то металлическим.       Котел был небольшой, из темного, отполированного до блеска чугуна, он стоял на слабом огне, и его содержимое — жидкость цвета темного янтаря с мерцающими перламутровыми переливами — медленно, лениво пузырилось.       Это был Очищающий эликсир.       Его детище.       Его искупление.       Работа под руководством Слизнорта была особым видом пытки для Драко. Профессор часто витал в облаках, каждый раз впадая в панику при малейшем отклонении от рецепта, и Драко приходилось постоянно балансировать между лестью и твердостью, терпеливо выслушивая воспоминания Слизнорта о его знаменитых учениках и в то же время не позволяя ему испортить недели кропотливого труда одним неверным движением.       Но сейчас самая сложная часть была позади. Все ингредиенты, добытые с таким трудом и унижением, были добавлены в строгой последовательности. Волос единорога, опущенный в котел на восходе солнца, растворился без остатка, подарив зелью мерцающие переливы. Последняя капля дистиллированной росы с пыльной розы была внесена тремя ночами ранее. Теперь зелью необходимо было созреть медленно, под постоянным слабым нагревом, магия ингредиентов должна сплестись в единую гармоничную структуру.       По расчетам, на это уйдет почти два месяца. Конец марта — начало апреля.       И теперь Драко оставалось только ждать.       Он заходил в лабораторию несколько раз в день, будто одержимый. Драко не трогал котел, не вмешивался в процесс.       Он просто стоял и смотрел, наблюдал, как цвет зелья из мутно-медового постепенно, день ото дня, становился все более глубоким и прозрачным, как темный топаз. Драко следил за тем, как перламутровые переливы, сперва хаотичные, начали выстраиваться в медленные гипнотические спирали, похожие на галактики в миниатюре. Он прислушивался к звуку — тихому, едва уловимому шипению, которое было похоже на дыхание спящего дракона.       Каждый такой визит был для него своеобразным ритуалом.       Драко подходил к котлу, заложив руки за спину, чтобы не поддаться искушению что-то проверить или помешать. Его лицо, обычно застывшее в маске безразличия или отстраненности, в эти моменты было беззащитным и сосредоточенным. В глазах горел странный огонек — смесь надежды, страха и одержимости.       В эти минуты тишины, в одиночестве лаборатории, его мысли были целиком поглощены Грейнджер.       Драко не представлял, как передаст ей зелье. Что скажет? Будет ли она вообще его слушать? Примет ли? Или швырнет ему в лицо вместе с обвинениями?       Но эти сомнения тонули в более мощном, всепоглощающем чувстве — необходимости завершить начатое. Это зелье стало для него точкой опоры. Единственным по-настоящему честным и значимым делом в его жизни, опутанной паутиной лжи, притворства и отчаяния. Оно было доказательством самому себе, что он способен на что-то большее, чем быть пешкой в играх сильных мира сего или марионеткой в спектакле собственной семьи.       Драко протянул руку, остановив ладонь в нескольких дюймах от котла. Он чувствовал исходящее от зелья тепло — не физическое, а магическое. Ощущал, как мощная очищающая энергия бурлит там, затаившись, накапливаясь перед финальным превращением.       «Жди, — мысленно приказал он и зелью, и самому себе. — Просто жди. Осталось совсем немного».       Развернувшись, Драко вышел из лаборатории, закрыв дверь с тихим щелчком. Впереди были долгие недели ожидания. Но теперь оно было наполнено смыслом. Каждый день приближал его к моменту, когда Драко сможет предложить Грейнджер не оправдания, не пустые слова, а действие.       Пусть маленькое.       Пусть запоздалое.       Но реальное.       И ради этого стоило терпеть. Стоило засовывать подальше свою гордость. Стоило притворяться почтительным зятем и послушным учеником. Потому что в глубине той лаборатории, в котле, под мерцающими спиралями перламутра, зрело не просто зелье.       Зрело его единственное спасение.

***

      Гостиная Слизерина тонула в сумерках. От толщи воды за окнами ложились на стены и пол зеленоватые отсветы, делая лица студентов бледными отчужденными масками.       Драко закрыл за собой дверь, смахнув с мантии налипший снег. В воздухе витали теплые пыльные запахи горящих свечей и старого камня. Он только что совершил вечерний променад с Асторией во внутреннем дворе школы. Прогулки были его обязанностью, частью тщательно выстроенного фасада, за которым пряталась выжженная пустота. Астория не затыкаясь пиздела о всякой хуйне, пока Драко молча кивал, вставляя односложные ответы, мыслями витая где-то далеко, в лабиринтах собственных отчаяния и боли.       Теперь Тори упорхнула в спальню делиться впечатлениями с Дафной, а он остался в почти пустой гостиной, почувствовав облегчение после долгого напряжения.       Драко собирался посидеть немного у камина, прежде чем отправиться спать. Может, ему стоило сегодня ночью забраться в комнату Грейнджер? После Рождества они мало пересекались. Астория вцепилась в Драко мертвой хваткой, требуя все больше и больше времени проводить с ней, и он чувствовал себя каждый раз смертельно уставшим после общения с ней. Она была ебаным дементором, высасывающим не только душу, но и силы. Плюс зелье требовало от Драко частого присутствия и максимальной концентрации внимания, что тоже не делало его жизнь легче.       Голоса, доносившиеся из ниши за стеллажом с книгами, заставили Драко замедлить шаг и прислушаться.       Нотт и Забини сидели, отвернувшись, в кожаных креслах, и Тео что-то тихо говорил с непривычной для него горячностью.       Драко прислонился к прохладной стене, украшенной гобеленом. На самом деле, ему было плевать. Он закрыл глаза, позволяя усталости на мгновение затопить его, а тяжелые мысли отпустить в свободное плавание.       — …никогда ничего подобного. Блять, Блейз, я не шучу. Самый лучший секс в моей жизни. Просто поверь, это было о-ху-ен-но! Я не знал, что так вообще может быть!       Голос Тео был низким и сиплым от возбуждения, но в нем звенела искренность, которую Драко слышал от Нотта крайне редко.       «О, ну надо же, малыш Тео нашел дырку, в которую можно присунуть свой член, — мелькнула первая мысль. — До Грейнджер ведь не смог дотянуть свой короткий конец».       Тут же, как гром среди ясного неба, на него накатило осознание, страшное в своей неизбежности, и Драко оцепенел.       Грейнджер.       А следом ее слова:       «Я так хочу, чтобы тебе было больно».       В ушах нарастал гул.       Это была ее месть?       Изощренная, извращенная.       Отдаться Нотту.       Чтобы доказать, что Драко Малфой никто для нее. Что он ничтожество. Чтобы ткнуть его носом в то, что Нотт во всем его превосходит.       Чтобы сделать больно.       Белая, оглушающая и абсолютная ярость накатила на Драко ослепляющей волной. Кровь ударила в виски, отстукивая один-единственный ритм: уничтожить, уничтожить, уничтожить.       Он не помнил, как оттолкнулся от стены и вылетел из-за стеллажа. Он сейчас, должно быть, был похож на призрака — бледный и искаженный гневом.       — Нотт, — его голос прозвучал чужим, скрипучим, будто ржавая проволока ворочалась у него в глотке.       Тео обернулся. На его губах застыла улыбка — глупая, блаженная и счастливая. Однако, едва увидев Драко, он остолбенел. Восторг сменился настороженностью, а потом страхом.       — Драко? Что ты…       Рожденный слепой ненавистью удар был стремительным. Кулак впился в челюсть Тео с таким хрустом, что Драко почувствовал, как собственные кости сместились под лопнувшей кожей. Теплая липкая кровь брызнула на его суставы, ударяя по пазухам запахом железа.       Драко замахнулся вновь и нанес еще один. Голова Тео мотнулась назад, и из его горла раздалось хриплое бульканье. Схватив Нотта за грудки, Драко швырнул его на пол, следом навалился сверху и осыпал Тео градом из собственных боли, гнева и застилающей все разумные мысли ревности.       «Грейнджер моя!       Она моя!       Моя!»       — Драко! Ты что, совсем охренел?! — Блейз рванулся к нему, схватил сзади, пытаясь оттащить.       Но Драко был ослеплен, он наносил все новые и новые удары Тео, который даже не сопротивлялся, а только прикрывал голову.       — Ты посмел… — Драко даже не мог сформулировать внятные претензии. — Я убью тебя! — в конце концов взревел он, в который раз занося руку.       Блейзу каким-то чудом удалось все-таки оторвать разъяренного Драко от захлебывающегося кровью Нотта. Забини направил на Драко палочку, и веревки тут же опутали его тело. Драко утробно зарычал от бессилия, забившись в путах.       Забини встал между ними, словно был стеной. Его лицо, обычно эталонно холодное, аристократически невозмутимое, сейчас было искажено такой свирепой гримасой, что Драко опешил. Он никогда не видел Блейза таким. Никогда.       — Хватит! — проревел Забини. — Только попробуй тронуть его еще раз, ублюдок!       Драко попытался оттолкнуться от пола и выпутаться из веревок, все еще ведомый силой гнева, но Блейз подлетел к нему, впился пальцами в отвороты мантии и встряхнул так, что у Драко клацнули зубы. От этой внезапной физической агрессии со стороны всегда спокойного Забини пыл поугас, сменившись ошеломлением.       — Какого хрена, Малфой? — крикнул Блейз прямо ему в лицо.       — Этот урод трахнул ее, — выдавил Драко, пытаясь совладать с обидой, которая мешала дышать.       — Кого, блять?! — снова тряхнул его Забини.       — Грейнджер, — едва слышно сорвалось с его губ.       Блять. Драко почувствовал, как глаза зажгло от слез.       — Ты ебаное ничтожество, зацикленное на себе! — зашипел Блейз, обдавая Драко горячим и частым дыханием. — Ты, блять, самый конченый человек из всех, которых я когда-либо встречал, Малфой! Ебаный павлин, чье ебучее эго задели!       — Отвали от меня, Забини! Я предупреждал его насчет Грейнджер! Охуенный друг, блять, нечего сказать, — вновь разозлился Драко.       — Друг? Друг?! Ты совсем с катушек съехал? А ты, блять, ему друг? С какого хуя Нотт тебе что-то должен?!       Драко почувствовал, как прорвало дамбу внутри него. Весь тот взрывной коктейль из обиды, горечи, отчаяния и бессилия, что зрел в нем еще с шестого курса, сейчас с грохотом вылился на кипящие внутренности.       — Я всегда ценил вас! — заорал Драко, не выдерживая напора и обвинений, вываленных Блейзом. — Всегда был за вас, на вашей стороне! Что бы вы ни хотели от меня, я давал! Вы бросили меня, когда я нуждался в помощи! Забили хер, когда меня судили, и даже слова не сказали в мою защиту! Но я, блять, простил вас! А он вот так мне отплатил? Я просил лишь об одном — не трогать ее!       — Ценил? — шепотом, в котором сквозило неверие, протянул Забини и сощурился. Драко видел, как его трясет от чего-то, что Блейз пытается сдержать внутри. И его плотина тоже не выдержала: — А где ты был, друг, блять, когда мне было двенадцать, а мой ебучий отчим приходил ко мне по ночам на каникулах? Где ты был, когда я, возвращаясь в школу, плакал в подушку, а утром притворялся, что все в порядке и просто не выспался?       Драко замер, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел. Его разум, еще секунду назад кипящий ненавистью, теперь цеплялся за эти образы, стараясь их осмыслить и одновременно с ужасом отторгнуть. Отчим Блейза? В то время это был строгий молчаливый мужчина, Драко смутно его помнил и даже представить себе не мог…       — Тебе было поебать! — Блейз выкрикнул это с такой силой, что брызги слюны попали Драко в лицо. — Поебать на всех, Драко! Ты был ослеплен своим ебучим великолепием, своими новыми игрушками и тем, какой ты охуенный! Ты не видел ничего дальше своего носа!       Кажется, Драко услышал, как внутри только что треснула его душа.       — Где ты был, когда отец Тео избил его до полусмерти за то, что Волдеморт выбрал тебя? — Блейз резко указал на Нотта, который, кашляя и сплевывая кровь, поднимался на колени, опираясь на кресло. — За то, что Тео даже не мог контролировать, блять! А ты в это время ходил раздутый, как павлин сияя от гордости, что получил метку, и вообще нихуя не замечал! Только хвастался, блять! Ты думал, Нотт сам с лестницы упал перед тем, как сесть в поезд? Где ты был, когда он харкал кровью всю неделю? Где. Ты. Был?!       Драко смотрел на Блейза, не узнавая его.       И на Тео.       Людей, чью боль он никогда не замечал, потому что был слишком занят созерцанием собственной. Его желудок сжался в тугой тошнотворный ком. Драко ошпарило изнутри таким горячим кислотным стыдом, что все остальное просто сгорело.       Сейчас он видел себя со стороны — жалкого эгоцентричного ублюдка в дорогих шмотках.       — Я же… — хрипло начал Драко, но его голос сломался. Горло перехватило. — Я не знал.       — Конечно, не знал! — Блейз фыркнул, показывая Драко всю горечь разрушенного доверия. — Потому что тебя ебало только твое отражение в зеркале. А сейчас почему-то все должны считаться с твоими хотелками? Рвать свои жопы, потому что Драко Малфой вдруг чего-то пожелал? А не дохуя ли ты хочешь? Мир не вертится вокруг твоего страдающего члена! У тебя нет никаких прав указывать Тео, что ему делать и кого трахать.       Блейз с силой оттолкнул Драко и повернулся, больше не глядя на него. Будто Драко был чем-то не стоящим его внимания. Он подхватил под локоть все еще ошеломленного Теодора, который, пошатываясь, встал на ноги, прижимая ладонь к окровавленному лицу, и избегал смотреть на Драко.       Они пошли прочь, не оборачиваясь на него. Нотт опирался на крепкое плечо Забини, а Драко остался один.       В гостиной, где зеленоватый свет от озера теперь казался зловещим, тишина давила на уши, звенела в них, смешиваясь с отголосками только что прозвучавших слов. Он медленно, будто находился в кошмаре, упал на пол. Руки мелко и неконтролируемо дрожали. Драко безвольно расслабился, закрывая глаза.       Он ничего не знал про боль Блейза и Тео.       Не видел.       Не хотел видеть.       Теперь до Драко с пугающей ясностью дошло, что он был не жертвой системы, а ее соучастником.       Для Блейза.       Для Тео.       Для Грейнджер.       Для всех.       Он был тем, кто смотрел в другую сторону, пока остальные горели.       Драко не знал, сколько пролежал так. Время потеряло смысл, расползлось в темную липкую массу стыда и осознания.       Легкие быстрые шаги заставили его вздрогнуть, но Драко не поднял головы. Увидеть сейчас кого-то из своих — не дай Салазар, Асторию — было бы последней каплей.       Но случилось нечто иное. По удушливому сладкому аромату парфюма, выбранному им самим когда-то, Драко понял, что это Пэнси.       Паркинсон остановилась рядом, затем присела на корточки, склонившись над ним. Драко почувствовал прикосновение ее палочки, веревки спали.       Паркинсон взяла руку Драко, вылечила ее и убрала запекшуюся кровь Тео с его костяшек. Ее прикосновения были скорее методичными и лишенными эмоций, но в них хотя бы отсутствовало отвращение.       — Зачем, Пэнс? — его голос прозвучал хрипло и разбито, словно из другого измерения. — Ты же… ненавидишь меня?       Драко наконец посмотрел на нее. Лицо Пэнси было серьезным, но не жестким. Черты, которые он всегда считал надменными, сейчас казались просто уставшими, в глазах — незнакомая ему глубина и какая-то решимость, которую он не мог расшифровать. Она закончила, убрала палочку и встала, отряхивая колени.       — Почему, Пэнс? — снова спросил он, чувствуя, что этот вопрос — единственная нить, связывающая его с реальностью.       Ему отчаянно нужен был ответ. Хоть какая-то логика в этом хаосе.       Пэнси посмотрела на него долгим оценивающим взглядом и ничего не сказала.       Она просто… развернулась и ушла.       Драко остался сидеть на холодном камне, залитый стыдом, с дырой, что теперь зияла у него в груди, и был абсолютно пуст. И впервые в жизни — полностью, мучительно трезв.       Трезв от иллюзий о себе.

***

      Драко смеялся над собой. Он хохотал, как безумный, чувствуя, что скоро окончательно съедет с катушек. Он так отчаянно жаждал внимания Грейнджер, того, чтобы она подпустила его к себе, а когда это случилось, не мог вынести ее присутствия. После драки, точнее избиения Нотта, ему было невыносимо думать о том, чтобы вновь оказаться рядом с ней. Когда он представлял, как член Тео входит в нее, Драко разрывало от черной ревности, которая мазутом обволакивала все внутренности, заставляя их гнить.       Его тошнило так сильно, что Драко бежал в ближайший туалет проблеваться. Он перестал спать, зная, что в кошмарах будет видеть их переплетенные тела и укоризненные взгляды. На уроках Драко предпочитал утыкаться в пергамент, лишь бы не ловить краем глаза ни Нотта, ни Грейнджер, ни Забини.       Даже слухи, распускаемые главными сплетницами школы — Браун и Патил, — о Грейнджер, больше не трогали его. Если раньше кулаки Драко чесались от жажды набить морду каждому, кто пиздел про то, что трахал Грейнджер, то сейчас все чувства выключили на ноль, оставляя его с разъедающей темнотой.       Грейнджер позволила Драко показать свою слабость перед ней, чтобы после растоптать окончательно.       А он был только рад, считая это привилегией, на деле оказавшейся очередной ловушкой.       Астория выедала ему мозги чайной ложечкой на предмет того, что Драко выглядит болезненным, но он лишь отстраненно что-то бормотал и не пытался объяснить свое состояние.       На душе было погано, в груди будто висел тяжелый камень, пригибая плечи Драко к земле.       Он пытался делать вид, что ему все равно.       Блять, видит Мерлин, он пытался.       Но кровь в венах жгло от недостатка никотина. Ему хотелось дышать этим ядом, наполнять себя дымом изо рта Грейнджер и одновременно изгнать ее из груди. Как будто она была демоном, вцепившимся в его душу и вскрывшим все язвы и нарывы.       Не раз он порывался влететь в окно ее спальни, вцепиться в ее плечи, трясти, выбивая ответ, на вопрос: почему?       Почему она так поступила с ним?       Драко было похуй на ожог, который она оставила на его руке, что теперь ярким пятном напоминал о ней. Ему было похуй на все, что бы она ни сделала, но это Драко не мог простить.       Нотт тогда на вечеринке спросил Драко, каково это — быть на вторых ролях?       Он еще тогда знал? Нотт заранее договорился с Грейнджер сделать Драко пиздецки больно? И методично шел к своей цели?       Раз за разом ноги вели Драко на вершину Астрономической башни, где он сидел, медленно впитывая в себя февральскую стужу, погружаясь в ледяной кокон в надежде, что холод сменит собой жгучий жар, но нихуя не получалось.       Макгонагалл вновь вызывала его к себе, уточняя, почему он не является на ночные дежурства. Что Драко мог ей сказать? Что не хочет видеть Грейнджер? Находиться с ней не то что в одном помещении, но даже, блять, в одной стране? Что она… изменила ему с его бывшим лучшим другом?       Он был диким собственником и правда считал, что настолько охуенен, что любая девчонка будет прыгать от восторга, если он обратит на нее свое внимание. Как, например, Паркинсон или Гринграсс. Но, блять, с Грейнджер у него случился облом в такой степени, что Драко не знал, как справиться с этим, как пережить эту ебучую боль.       Да, она ему ничего не обещала, и у Драко не было никакого права быть с ней вместе. Из-за брака в том числе, но…       Салазар, он же…       Он думал, что раз Грейнджер впустила его, раз она смогла немного ему открыться, на секунду показать свою боль, раз она позволяет Драко спать в ее кровати, то она теперь его…       Что между ними нечто большее, чем просто желание…       Он унизился ради нее. Затолкал свою гордость в глотку, вымолил ебаные деньги для того, чтобы сварить зелье, которое ей поможет, а она…       Какой же он идиот.       В день очередного дежурства Драко вновь сидел в темном углу Астрономической башни, стараясь слиться со стеной, когда услышал тихие шаги внизу.       Опустив взгляд, Драко замер, и первым желанием было спрыгнуть нахуй.       Потому что там, подойдя к перилам, прикуривала очередную сигарету Грейнджер.       Живот скрутило, но Драко сделал вид, что его тут нет, и накинул на себя Дезиллюминационное на тот случай, если Грейнджер решит посмотреть наверх.       Его глаза невольно приковались к ее фигуре. Грейнджер перекинула ноги через перила, усевшись на самом краю. Так же, как и в прошлые разы. Только теперь сердце Драко не екало в панике. Оно словно умерло.       Он закрыл веки и откинул голову на холодную стену, втягивая в себя долетающий до него запах табака и надеясь на то, что Грейнджер скоро свалит.       Внизу раздался скрип снега под чьими-то ногами, и Драко пришлось вновь распахнуть веки. Силуэт Нотта показался в тусклом свете луны. Он подошел к Грейнджер и положил свои руки на перила, глядя в темноту.       Потрясающе. Драко был зажат на вершине башни, ему некуда бежать. И если эти двое сейчас начнут трахаться, преисполнившись романтики от внезапного снегопада, Драко вскроет себе вены нахуй.       Но оба молчали.       Драко сидел не шелохнувшись и ждал. Сам не понимал чего.       — Знаешь, Грейнджер, — послышался тихий голос Нотта, и Драко навострил уши, — ты мне нравилась еще курса с третьего.       Нахмурившись, Драко следил за реакцией Грейнджер. Она докурила, привычно выбросила тлеющий огонек вниз и повернула к Нотту лицо — Драко с облегчением отметил, что на нем привычная бездушная маска.       — А теперь? — хрипло спросила она.       Нотт долго всматривался в нее и молчал.       — Не знаю, — выдохнул он. — Я… восхищался тобой. Тайно, конечно. Если бы мой отец узнал о том, что мне нравится маглорожденная, я бы оказался в могиле. А когда он умер и нас заставили вернуться в школу, я подумал… может, теперь у меня появится шанс?       — Но то, что ты увидел, разочаровало тебя? — хмыкнула она, перекидывая ноги на другую сторону. Теперь она сидела полностью повернувшись к Нотту.       — Нет. Я… Я понимаю, почему ты… — он не договорил, проглотив слова. — Не представляю, насколько тебе больно. Я никогда не терял близких, отец не в счет, он был дерьмовым, а мать я не помню… Но ты… лишилась не только семьи, но и друга… Я не осуждаю тебя за тот путь, который ты выбрала. Просто… наверное, беспокоюсь.       — Не стоит, Тео.       Его имя из уст Грейнджер полоснуло Драко по внутренностям, ошпарив кипятком. Драко она называла по имени только тогда, когда играла с его чувствами, заставляя делать то, что нужно было ей. Он стиснул зубы и постарался дышать ровно.       — Почему ты выбрала Малфоя? Он дерьмовый человек, — сокрушенно спросил Нотт, и Драко вскинул голову.       Что это значит? Она же…       Нет.       Что за херня?       Грейнджер выбрала Нотта!       Или?..       Тот диалог в гостиной все же был спектаклем? Драко судорожно пытался дословно вспомнить, что говорил Нотт, но не мог. С чего он вообще тогда решил, что Нотт говорил о Грейнджер? Неужели страх потерять ее настолько расшатал его психику, что Драко себе тупо что-то надумал?..       — Потому что ты хороший, — ответила Грейнджер, и Драко оказался совершенно сбит с толку.       Что она имела в виду?       Нет, что они имели в виду? Что за непонятный разговор? Они общались до этого? Грейнджер делилась с Ноттом своей болью? Впустила его в свою душу?       Нотт едва слышно усмехнулся, понуро свесив голову.       — Даже не знаю, что на это сказать. Наверное, это неплохо?       — Тебе будет не так больно.       — О чем ты?       «Да, блять, о чем она?!»       Грейнджер устало усмехнулась и подняла глаза к небу, с которого медленно крупными хлопьями падал снег.       — О том, что я ненавижу его.       Внутри Драко все оборвалось. Итак, он услышал это. Его догадки подтвердились, Грейнджер мстила ему.       А ты не заслужил? — противный внутренний голос не затыкался.       «Заслужил.       В том то и дело, что заслужил».       Драко опустил взгляд на невидимое место, где было его предплечье, на котором Грейнджер оставила никотиновую язву. Отметила начало его страданий. И предупредила, что будет больно. И Драко согласился с этим. Он сам этого пожелал.       И да.       Было пиздецки больно.       Скрип снега подтвердил, что Драко остался в одиночестве, но он не шелохнулся.       Завтра утром он поедет к Гринграссам, где вынужден будет вести себя как манекен, вновь изображая влюбленного. Какая-то ебучая фотосессия, которую захотела Астория, а ее папочка любезно выбил для Драко разрешение покинуть школу на один день.       Драко боялся, что не сможет выдержать всего этого фарса и сорвется.       Ему нужно было что-то, чтобы отвлечься.       Ему нужно было что-то, чтобы забыться.       Ему нужна была…       Только она.       Та, которая его ненавидит, а он сходит с ума от беспокойства за нее и желания стать ей кем-то большим, чем просто бывшим врагом.       Драко медленно поднялся на окоченевшие ноги и приманил к себе «Молнию». Метла с тихим шорохом опустилась рядом с ним, и Драко запрыгнул на нее, тут же взмывая в воздух.       Ледяной ветер немного прояснил распаленный мозг.       Даже если…       Даже если Грейнджер была с Ноттом…       Плевать.       Драко все равно.       Пусть переспит хоть со всей школой, ему насрать.       Главное, что она подпустила его к себе и оставила окно открытым.       Драко влетел в ее пустую комнату, сел на кровать и стал ждать.