Часть 10. Ее история

      Они молча вернулись в ее спальню, и тишина между ними была уже иной — не враждебной, а усталой, почти мирной. Драко чувствовал каждое движение Гермионы рядом с собой, как будто между ними протянулась невидимая нить, сотканная из только что пережитой близости и старых ран. Он ощущал тепло, исходящее от нее, слышал тихое шуршание ее одежды — навязчивые гиперреалистичные детали, которые впивались в его сознание, не давая отвлечься ни на секунду.       Драко зажег свечи зажигалкой — жестом, уже ставшим привычным за эти несколько дней. Металл был прохладным и знакомым в его пальцах, маленький щелчок — и рождение пламени. Ритуал, дававший иллюзию контроля.       Гермиона стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, ее поза казалась защитной, почти вызывающей. Она смотрела на аккуратно застеленную кровать с таким выражением, будто это была не мебель, а орудие пытки.       Драко поймал себя на том, что изучает линию ее сведенных плеч, напряжение в шее, и почувствовал ответную тяжесть в собственных мышцах.       Он был готов к очередному бою, но оружием на этот раз должно было стать терпение.       — Ну что, — ее голос прозвучал резко, с привычной язвительной ноткой. — Представление окончено. Проваливай, Малфой.       Драко прислонился к стене, изучая Гермиону. Прохлада штукатурки через тонкую ткань рубашки была слабым, но реальным якорем. Грейнджер выглядела не просто уставшей, хотя и это тоже — она была натянута как струна, готовая лопнуть. Ее глаза скользнули по подушкам, выдавая немую панику. Драко видел, как зрачки ее расширились, как короткий, почти незаметный вдох застрял в горле, и нахмурился.       — Я никуда не уйду, Грейнджер.       — О, конечно, как я могла забыть, ты ведь теперь у нас великий защитник, — она фыркнула. — Я не нуждаюсь в твоих услугах, Малфой. И прекрасно обхожусь без присмотра.       — Обходишься? — Драко мягко парировал, не поддаваясь на провокацию, хотя внутри все сжалось от знакомого жжения — смеси вины и раздражения. — Это когда ты чуть не умерла, Грейнджер? Или когда ты пыталась задушить меня бедрами несколько минут назад?       Ее губы сжались в тонкую нитку. Он видел, как побелели костяшки ее пальцев, впившихся в собственные локти.       — Остроумно. Теперь исчезни.       — Нет, — он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперед, ощущая, как пол скрипит под его весом. — И знаешь что? Я уверен, ты сама не хочешь, чтобы я уходил, Грейнджер. Потому что тогда тебе придется остаться здесь одной. Со своими мыслями.       — Мои мысли — мое личное дело, — она бросила ему вызов взглядом, полным старых глубоких, как шрамы, обид. — И я не намерена делить их с тобой. Ты последний человек на земле, которому я стала бы что-то доверять.       Ауч.       Это было больно.       Как холодный укол прямо в солнечное сплетение.       Драко почувствовал, как на сердце ложится тяжелый свинцовый груз. Он физически ощутил, как сжимаются его легкие, делая вдох коротким и прерывистым.       — Люди меняются, Грейнджер.       — О, да? Тогда докажи это. Уйди. Верни мне мое пространство, — ее губы изогнулись в холодную улыбку, которая не дотрагивалась до глаз. — Уважь мое решение.       Драко упрямо покачал головой, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи.       — Нет. Не тогда, когда это решение — медленное самоубийство. Ты стоишь так, будто готова в любой момент ринуться в бой или сбежать в окно. В чем дело, Грейнджер? Уж не меня ли ты боишься?       Она замерла, и Драко увидел, как в ее глазах мелькнула быстрая, как вспышка, тень безмолвного признания, что он попал в цель. Но оно тут же утонуло в волне гнева, кровь прилила к ее щекам, дыхание сбилось.       — Малфой, я уже тысячу раз объясняла тебе, что это не твое дело, — ее голос слегка повысился, выдавая нервное истощение. В нем проскальзывали хрипотца и дрожь. — Думаешь, у тебя есть право меня анализировать?       — Нет, — тихо сказал он, и в его собственном голосе не было привычной насмешки, только усталость. — Но я не слепой, Грейнджер, и вижу, когда кто-то разрушает себя. И я не позволю этому снова случиться. Ты можешь ненавидеть меня, плеваться, кричать, но это не поможет. Я останусь здесь. Буду говорить с тобой до самого рассвета, если понадобится.       — О чем, интересно? — Гермиона язвительно подняла бровь, но в ее позе читалось странное ожидание. Ум, всегда жаждавший новой информации, даже сквозь отчаяние цеплялся за эту соломинку. — О новых коллекциях мантий? О тонкостях светского этикета? Пожалуйста, только не это, — скривилась она.       — О маглах, — просто сказал Драко.       Это застало Грейнджер врасплох. Маска дрогнула, уступив место искреннему, почти детскому удивлению. Он видел, как брови ее поползли вверх, как губы разомкнулись в немом вопросе.       Он нашел крошечную трещину в ее броне.       — О… О чем?       — О твоем мире, — Драко подошел к кровати и сел на край, демонстративно устраиваясь поудобнее, хотя все его тело было напряжено. Он положил руки на колени, ладонями вниз, чтобы Гермиона видела — он безоружен и не представляет угрозы. — Пока ты валялась в отключке, я не только драил полы. Я читал, Грейнджер. И у меня накопилось много вопросов. Ты же обожаешь на них отвечать. И не говори, что это не так, я по твоему лицу вижу, насколько тебя разрывает от любопытства, — Драко удалось сдержать ухмылку, позволив лишь легкой искорке промелькнуть в его глазах.       Гермиона все еще стояла, сжавшись в комок недоверия, но осанка ее изменилась, плечи чуть расправились, подбородок приподнялся.       — Например? — ее тон все еще был полон скепсиса, но в нем уже звучал вызов, приглашение к интеллектуальной дуэли.       Вот так.       Малышка снова в своей стихии.       — Ну, вот эта ваша микроволновая печь, — Драко сделал вид, что вглядывается в невидимую коробку, намеренно строя глупое, преувеличенно-недоумевающее выражение лица. — Если я правильно понял, эта штука греет еду волнами, которые никто не видит. Это же чистой воды магия! Почему ваша церковь не сжигает на кострах изобретателей? Или у вас для них есть отдельные камеры в вашем Азкабане?       Грейнджер смотрела на него, и Драко видел, как в ее голове крутятся мысли, анализируя его вопрос, отсекая неверные посылы. Он наблюдал, как ее взгляд стал сосредоточенным, острым.       — Это… не магия, Малфой, — наконец сказала она, и в ее голосе прозвучало легкое раздражение учителя к нерадивому, но внезапно проявившему интерес ученику. — Это физика. И маглы уже давно не сжигают никого на кострах.       — Значит, физика, — Драко кивнул с преувеличенной серьезностью, внутренне отмечая, как Гермиона силилась сдержать ухмылку. — Понятно. А этот… пульт дистанционного управления. Маленькая коробочка, а переключает каналы на другом конце комнаты. Без единого заклинания. Вы не боитесь, что какой-нибудь сосед возьмет такой же и начнет управлять вашей жизнью?       Уголок ее губ определенно дрогнул.       — Это… не так работает. Он закодирован и передает сигналы с разной частотой, — сказала Грейнджер.       В ее тоне прозвучала знакомая преподавательская интонация, та самая, что слышали все на уроках.       Далекое размытое воспоминание вторглось в разум Драко, и он едва удержался, чтобы не улыбнуться.       «Правильно говорить ЛевиОса, а не ЛевиосА».       — Сигналы, код, частоты, — повторил Драко, как будто усваивая урок, наслаждаясь тем, как ее ум постепенно переключается с паники на привычную колею объяснений. — А кассетный видеомагнитофон? Можно записать видео и пересматривать его кучу раз. Это же почти что Омнинокль, только улучшенный.       Грейнджер медленно, словно нехотя, опустилась на кровать, на самый ее край, как можно дальше от Драко.       Но она села.       Ее поза все еще была закрытой, но напряжение в плечах начало понемногу спадать.       Драко почувствовал волну теплого облегчения, разлившуюся по его груди.       Это был первый шаг.       — Ты действительно это все читал? — в ее голосе все еще звучало недоверие, но уже смешанное с чем-то, похожим на уважение, на проблеск любопытства к нему самому, а не к его вопросам.       — В библиотеке есть целый отдел магловедения, Грейнджер. И как выяснилось, книги оттуда куда интереснее, чем трактаты о чистоте крови, — он ухмыльнулся, на этот раз позволив улыбке тронуть свои губы. — Хотя, признаю, твои записи на листах пергамента, вложенные в фолианты… весьма категоричны. Ты не оставила мне шанса усомниться в превосходстве магловской шариковой ручки над нашими перьями.       — Она не проливается и не требует чернильницы, — отрезала Гермиона, но в ее глазах вспыхнул знакомый огонек спора. Тот самый, что горел в ней на уроках, когда кто-то осмеливался опровергать ее знания.       — Полностью согласен, — Драко поднял руки в знак мира, ощущая, как его собственные плечи наконец-то начинают расслабляться. — Просто мне показались забавными твои записки. Ваш мир… Он другой. Странный. Но в нем есть своя логика. И… своя магия. Вместо палочек и заклинаний — смекалка и интеллект. Это… впечатляет, Грейнджер.       Они сидели в тишине несколько минут.       Драко не давил, не пытался прикоснуться к ней. Он просто был рядом и ждал, вдыхая запах воска от свечей и едва уловимый аромат шампуня, исходивший от Грейнджер.       Драко видел, как ее взгляд снова и снова непроизвольно возвращается к подушке и как Гермиона каждый раз отводит его, стискивая челюсти, и задавался вопросом: отчего она просто не ляжет спать? Но пока оставил его при себе. Гермионе нужно было время, чтобы привыкнуть к нему, и Драко давал ей его. Он чувствовал каждую секунду этого молчаливого перемирия, каждый такт ее дыхания, которое постепенно становилось глубже и ровнее.       Он продолжал сыпать вопросами, намеренно делая нелепые выводы, заставляя ее педантичный ум включаться в спор. Гермиона поправляла его, ее голос постепенно терял скепсис, становясь увереннее, живее. Драко слушал, кивал, и странное непривычное чувство тепла разливалось у него внутри.       Он ощущал не триумф, а что-то более прочное и в то же время бесконечно хрупкое.       Невидимую нить, связывающую их.       Шли минуты. Драко видел, как ее плечи расслабляются, как веки становятся тяжелее. Грейнджер сидела, поджав ноги, и ее голова начала клониться. Она яростно моргала, пытаясь стряхнуть одурманенность, но тело предательски сдавалось.       — Грейнджер, — мягко сказал он, когда ее глаза снова закрылись на секунду дольше обычного. — Ложись. Пора спать.       Она вздрогнула как ошпаренная. Все ее тело напряглось в один миг, сон как рукой сняло.       — Я не хочу.       — Ты едва сидишь.       — Я просто… обдумываю твой идиотский вопрос про… про… — она попыталась парировать, но голос был сонным, слова заплетались.       — Гермиона, — Драко произнес ее имя тихо, но настойчиво. — Ложись.       Она резко встала с кровати, отступив на шаг, ее глаза внезапно стали дикими, паническими, дыхание участилось и стало поверхностным.       — Нет! Я сказала, что не хочу! Я… Я не устала! Мне нужно… проверить домашнее задание. Да. Или… почитать.       — Домашнее задание? Почитать? Ты смеешься? Ты целый год игнорировала учителей и, я уверен, не держала в руках ни единой книги, — он поднял бровь, но внутри него все похолодело. Это не было похоже на простое упрямство. Скорее на иррациональный всепоглощающий страх. — Грейнджер, в чем дело?       Гермиона заметалась по комнате, ее руки в беспокойстве прикасались то к волосам, то к лицу, ногти оставляли красные полосы на тыльных сторонах ладоней. Драко смотрел на них, чувствуя, как непроизвольно сжимаются кулаки. Ему хотелось остановить Гермиону, чтобы она не причиняла себе боль.       — Отстань, Малфой! Просто… отвали от меня! Я не хочу спать, понял? Не хочу!       Не в силах больше наблюдать за этой безумной паникой, Драко поднялся с кровати. Каждый мускул в его теле кричал о необходимости действовать.       — Гермиона, в чем причина? Ты боишься ложиться?       Он ничего не понимал.       Гермиона раньше спала без проблем.       Другое дело, что она находилась либо под наркотой, либо была пьяная. Возможно, только так сознание отпускало ее и позволяло погрузиться в забытье.       Он подошел к ней и схватил за плечи, разворачивая к себе. Ее тело было напряжено, как у загнанного зверька, под своими пальцами Драко чувствовал мелкую дрожь.       — Отпусти меня!       Гермиона попыталась вырваться, но Драко лишь крепче прижал ее и положил руку на голову, легонько поглаживая по волосам. Они были мягкими и воздушными, словно облако. Драко привлек ее к своей груди, пресекая старания Грейнджер избавиться от его объятий, и почувствовал, как бьется ее сердце — бешено, как птица в клетке.       — Тш-ш-ш, все в порядке. Я буду рядом, Грейнджер. Здесь нечего бояться, тут никого нет, кроме меня, видишь?       Она задрожала, а после коротко судорожно вздохнула, словно все напряжение разом вышло из ее тела. Она обмякла и вцепилась пальцами в его рубашку, зарываясь в нее лицом. Он закрыл глаза, вдыхая запах ее волос, и его собственное горло сжалось от нахлынувших эмоций.       — Я не могу, — простонала Гермиона совершенно разбитым голосом. — Если я закрою глаза… они придут.       — Кто? — затаив дыхание, спросил Драко.       Он боялся услышать ответ, но знал, что должен.       — Все, — как-то обреченно выдохнула Гермиона. — Родители… Гарри… Они смотрят на меня. А я… ничего не могу сделать. Я не могу их спасти, — дрожа, произнесла она. — А после… я вижу твое поместье. И Лестрейндж… Она… снова режет меня. А я просто лежу и не могу пошевелиться… Я чувствую, как горит кожа… слышу свой собственный крик… И вы стоите там и смотрите…       Гермиона говорила, словно наконец-то вскрыла нарыв, который болел все это время.       А Драко застыл, покрываясь изнутри ледяной корочкой. По спине пробежали колючие мурашки, в животе все сжалось в тугой болезненный узел.       Блять! Она видела в кошмарах его!       К горлу подкатила волна тошноты, когда Драко это осознал. Горький кислотный привкус наполнил его рот.       Грейнджер не просто так ненавидела его, у нее были все основания для этого.       Драко был частью ее ада.       Все верно, тогда, в его доме, он просто стоял и смотрел.       Он был тем, кого Грейнджер видела в самые страшные моменты своих кошмаров.       Все страхи, что гнали ее в объятия алкоголя и дурмана, теперь должны были овладеть ею с новой силой.       И это Драко лишил ее возможности сбежать от них. И от тех жутких образов, которые на нее могут обрушиться, едва она сомкнет веки.       Чувство вины накрыло его с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание.       Драко ощущал себя не защитником, а палачом, занесшим топор.       Голос Гермионы затих, и это вытолкнуло Драко из оцепенения. Он медленно погладил ее по спине, успокаивая, чувствуя под ладонью хрупкость ее позвоночника.       Он должен был это исправить.       Хотя бы в этой одной ночи.       — Они не придут, — сказал Драко тихо, вкладывая в слова всю твердость, на которую был способен. — Пока я здесь, ни один кошмар не посмеет к тебе прикоснуться.       — Ты не можешь этого обещать.       — Могу. И обещаю. — Драко ощутил, как она дрожит, словно от холода, и попытался согреть ее своим теплом. — Я буду стоять на страже. И я не дам им тебя тронуть.       Драко медленно подвел ее к кровати. Гермиона не сопротивлялась, двигаясь послушно, словно лунатик. Он помог ей опуститься и накрыл одеялом, неловко, но тщательно подоткнув края.       Она лежала на боку и смотрела на него широко раскрытыми, полными страха глазами. В них отражалось пламя свечей, делая их бездонными.       — Я буду здесь, рядом, — повторил Драко, усаживаясь на пол возле кровати. Паркет был твердым, но это физическое неудобство было ему приятно, оно возвращало в реальность. — Если тебе приснится дурное, ты проснешься от того, что я трясу тебя за плечо. Я не дам тебе застрять там надолго.       Он протянул ладонь и осторожно положил ее поверх сжатого на одеяле кулака Гермионы. Ее кожа была холодной, словно камень.       — Доверься мне, Грейнджер. Хотя бы раз.              Гермиона не ответила. Но через несколько минут ее пальцы медленно разжались, позволяя его руке лежать на своей.       Это было крошечное достижение, но для Драко оно значило больше, чем любая другая победа.       Он сидел так не двигаясь и смотрел, как ее веки наконец смыкаются. Иногда Грейнджер вздрагивала всем телом, как от удара током, и он тут же слегка сжимал ее плечо, бормоча: «Я здесь. Все в порядке».       Его голос был низким, монотонным, убаюкивающим, словно невидимый защитный барьер из звука против тишины, таившейся в кошмарах.       Постепенно ее лицо стало терять следы напряжения. Мышцы вокруг рта и глаз расслабились, дыхание выровнялось и стало глубоким, размеренным. Гермиона выглядела… умиротворенной, как тот, кто наконец-то оказался в безопасности после долгих сражений. В свете свечей ее черты казались мягче, моложе, без привычной суровой складки между бровей. В этот момент она была просто Гермионой. Не маглорожденной, не Золотой девочкой, не Героиней войны, не врагом. Просто человеком, которому Драко дал возможность уснуть.       Он не сомневался, что кошмары придут.       Но в эту ночь они столкнутся с ним.       Драко будет ее стражем.       Его спина болела от неудобной позы, нога затекла, но он не смел шевелиться. Он наблюдал за мерцанием свечей, за тенями на стенах, за легким движением ее груди под одеялом.       И в этой добровольной вахте Драко нашел странное спокойствие. Сейчас, в тишине комнаты, где было слышно только их дыхание, защитить ее было единственным, что имело для него значение.       Впервые за долгое время он чувствовал, что его существование имеет хоть какой-то смысл.

      ***

      Тишина в комнате была густой, почти осязаемой, как бархатный полог, под которым Драко прятался в детстве от темноты.       Драко сидел на полу, прислонившись спиной к резной деревянной ножке кровати. Паркет давил на копчик, посылая в спину тупые нарастающие волны боли, но он игнорировал дискомфорт, сосредоточив все внимание на точке соприкосновения его ладони с рукой Гермионы. Ее пальцы, сначала холодные и напряженные, постепенно согрелись и расслабились. Это крошечное доверие, выстраданное, вымученное, казалось Драко хрупким сокровищем, которое он боялся разбить одним неверным движением.       Он изучал ее лицо в мерцающем свете догорающих свечей. Тени плясали в ямочке над ее губой, ложились синевой под длинными ресницами. В состоянии покоя с Гермионы спали все маски: язвительная колкость, стоическое безразличие, отчаянная ярость. Осталась лишь глубокая, проникающая в кости усталость ребенка, который прошел через войну и нес на своих плечах тяжесть, неподъемную для взрослого.       Драко ловил себя на том, что считает успокаивающий ритм ее дыхания, и его собственные легкие невольно подстраивались под него. В горле стоял ком — смесь вины, жалости и чего-то безымянного и трепетного.       Он не знал, сколько прошло времени. Минуты сливались в часы, тени на стенах удлинялись и искажались. Его веки тяжелели, сознание начинало плыть, убаюканное монотонными звуками. Драко боролся со сном, впиваясь ногтями в ладонь свободной руки, чтобы боль не дала ему отключиться.       Ведь он дал слово стать ее стражем.       На краткий миг Драко все же отключился. В его сознание проник посторонний шум, отчего он резко распахнул глаза и посмотрел на Гермиону.       Она издала сдавленный стон. Драко мгновенно встрепенулся и наклонился ближе, дремоту как рукой сняло.       — Нет… — прошептала она, и ее пальцы под его ладонью дернулись, превращаясь в кулак.       — Гермиона, — тихо позвал он, слегка сжимая ее руку. — Проснись. Это сон.       Но кошмар уже затягивал ее в свою воронку. Тело Грейнджер напряглось, застыло в неестественной изогнутой позе, голова замоталась из стороны в сторону на подушке.       — Нет… не надо, Гарри… нет…       Его собственная грудь сжалась от беспомощности. Драко видел, как под ее тонкими веками бешено двигаются зрачки, как гримаса ужаса искажает ее черты.       — Гермиона, — сказал он громче, настойчиво встряхивая ее. — Очнись. Ты здесь, со мной. Это Драко.       Внезапно ее глаза распахнулись. Но Драко не заметил в них осознания. Ее взгляд был как у загнанного в угол животного — дикий, полный первобытного страха.       Гермиона не видела его. Она видела их — тени из своего кошмара.       Она резко отбросила одеяло и попятилась от Драко. Ее грудь вздымалась в беззвучных прерывистых рыданиях, воздуха не хватало.       — Постой… Гермиона, это я!       — Не надо… Нет! Нет! Не-е-ет! — крик вырвался наружу, пронзительный, раздирающий ночную тишину башни. Драко почувствовал, как кровь стынет в жилах. Он слышал отголоски невыносимой боли, которую она пережила.       Драко не раздумывая поднялся с пола и потянулся к Гермионе, но она вновь дернулась и, свалившись с кровати, отползла в угол. Ее взгляд был устремлен куда-то за его спину, словно Грейнджер видела призрака. Она впилась ногтями в свое лицо, будто пыталась выцарапать глаза, чтобы они больше не могли смотреть.       Испытав неподдельный страх за нее, Драко не мешкая опустился рядом и схватил ее за плечи, стараясь не причинить боли, но с такой силой, чтобы вернуть Грейнджер в реальность.       — Гермиона! Смотри на меня! — его голос прозвучал властно, почти жестко, перекрывая ее крики. — Это я, Драко! Ты в безопасности! Никто не может тебя тронуть!       Она вырывалась, ее руки отбивались от него, Драко слышал, как Гермиона начала хрипеть, будто ее глотка разодралась в хлам от громких криков.       На лестнице послышались чьи-то торопливые шаги, дверь распахнулась, и в проеме появился сонный гриффиндорец.       — Что случилось? — испуганным тонким голосом спросил он.       Блять, только этого не хватало!       — Пошел отсюда! — рявкнул Драко.       Он, едва не упав, вытащил палочку из кармана мантии, висевшей на кресле, и магией захлопнул створку с такой силой, что посыпалась штукатурка, а после немедленно вернулся к Грейнджер.       — Я здесь, Гермиона, смотри на меня, — он обхватил ладонями ее лицо, с отчаянием отмечая, что ее глаза все еще устремлены куда-то в пространство. — Смотри на меня, Гермиона!       Грейнджер вытянула вперед руки, словно отстраняясь от опасности, которая наседала на нее. Драко пришлось скрутить ее и с силой тряхнуть так, что голова дернулась. Секунду спустя ее взгляд, блуждающий по комнате, наконец упал на Драко. Мгновение в нем бушевала буря непонимания и паники, а после пришло осознание.       И с ним — обвал.       Все напряжение разом вышло из ее тела, Грейнджер обмякла и рухнула вперед, уткнувшись лицом в его грудь. Ее плечи затряслись от горьких надрывных рыданий.       Драко обнял ее, одна рука сжимала ее плечо, другая легла на взъерошенные волосы. Он чувствовал, как ее слезы пропитывают ткань рубашки, горячие и влажные. Драко ощущал волны, пробегающие по ее телу.       Он убаюкивал ее и ничего не говорил. Не было слов, способных утолить эту боль. Драко был твердыней, о которую разбивались ее демоны. Реальностью, куда Гермиона могла вернуться.       — Тш-ш-ш, тихо, тихо, тихо… Тш-ш-ш…       Драко не знал, кого пытался больше успокоить — ее или себя. То, что он увидел, было страшно. И он не представлял, какого рода кошмар мог настолько изводить Грейнджер, что она чуть не выцарапала себе глаза. Его самого било нервными импульсами, но Драко боролся с этим, чтобы утешить хрупкую фигуру в своих руках.       Они просидели так, пока ее рыдания не сменились тихими прерывистыми всхлипами. Пока дрожь в их телах не начала понемногу стихать. Гермиона не отстранялась, и Драко не отпускал ее, чувствуя, как ее дыхание, горячее и влажное, обжигает ему шею.       Постепенно в комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей.       Гермиона устало откинулась спиной на стену, закрыв глаза. Драко видел, как блестят слезы на ее побледневшем лице, как дрожат ее ресницы, и чувствовал тупую боль в груди за нее.       Она облизнула губы с потрескавшейся от сухости тонкой кожей и прохрипела:       — Воды.       Драко тут же потянулся к палочке и наколдовал Агуаменти в стакан. Дрожащей рукой Гермиона осушила его в несколько больших глотков, и емкость выскользнула из ее обессилевших пальцев.       Он не смел нарушать эту тишину и молча наблюдал за Грейнджер, чувствуя, как страх понемногу отступает.       Этого она боялась?       По этой причине отказывалась спать и предпочла блаженное забытье алкоголя?       Пока Драко пытался уложить все увиденное в своей голове, Гермиона заговорила, заставив его встрепенуться. Ее голос был плоским, безжизненным, словно она читала доклад о чем-то далеком и не имеющем к ней отношения. Он исходил как будто не из Гермионы, а из какой-то пустоты внутри.       — После войны, на следующий же день, я обратилась к Кингсли…       Драко замер, понимая, что сейчас услышит наконец-то ответы на все свои вопросы, и затаил дыхание.       — Он единственный, у кого было достаточно влияния, чтобы помочь мне разыскать родителей, — продолжила Гермиона, теперь глядя в пустоту. — Я передала ему фото мамы с папой и рассказала, что стерла им память о себе и внушила, что они хотят переехать в Австралию.       Гермиона замолчала на мгновение, чтобы перевести дыхание, и тут же вновь заговорила:       — Ответ пришел быстро. Буквально через три дня я держала в руках письмо из Министерства магии Австралии… Только… — Ее нижняя губа задрожала, но Гермиона резко вдохнула и продолжила. Создавалось впечатление, что она торопилась поделиться этим, пока у нее были силы. Слова спотыкались друг о друга, но Гермиона не останавливалась. — Только там было сказано, что три дня назад авроры нашли неопознанные тела, а над домом висела Темная метка. Это убийство переполошило австралийцев, ведь… Волдеморт находился далеко от них и совершал свои злодеяния в другой стране… А тут… Два изувеченных пытками трупа и его знак…       Драко похолодел, но боялся пошевелиться, внимательно слушая Грейнджер. Из ее глаза выкатилась одинокая слеза и проложила новую влажную дорожку на щеке, поверх старых.       — Судя по отчету, — ее голос был едва слышен, — над ними издевались несколько дней… Скорее всего, Пожиратели выпытывали у родителей информацию обо мне… Но… они не знали, что это было бесполезно… Мама с папой просто-напросто не знали, что у них есть дочь… — Гермиона судорожно вздохнула. — Рядом нашли неиспользованные портключи до Лондона. Видимо, Пожиратели хотели их перенести сюда, к Волдеморту, но вести об окончании войны положили конец не только их планам, но и жизням моих родителей…       Драко заметил, как затряслись ее руки, но побоялся вмешаться в ход воспоминаний Гермионы.       — Я опоздала буквально на день… — прошептала она. — Всего на какой-то короткий день… Если бы… — ее голос сорвался, но Гермиона с трудом сглотнула и продолжила: — Если бы я сама поехала в Австралию… Если бы я не отправила их туда… Если бы… Если бы я нашла другой способ защитить маму и папу… Остались бы они живы?       Она всхлипнула и зажмурилась. Драко видел, как по ее скулам покатились новые слезы, и осторожно взял руку Гермионы в свою. Она тут же открыла глаза и глубоко вдохнула.       — Я… Я была не в себе. Очень плохо помню, что было дальше… Молли выделила для меня отдельную комнату в Норе и заботилась обо мне, пока я пыталась осознать, что натворила…       Все в Драко кричало о том, что Грейнджер не виновата, но слова застревали в глотке, оставаясь внутри.       — Мне стали сниться кошмары, — устало продолжала Гермиона. — Поначалу я просто просыпалась в страхе… Потом сны становились реальнее и страшнее. Я видела в них родителей, изувеченных пытками… Они смотрели на меня и… и спрашивали: «За что, Гермиона? Почему ты нас оставила? Почему избавилась, как будто мы не были тебе нужны?», а я… не могла им ничего ответить…       Она вновь сделала небольшую передышку.       — Мне становилось все труднее засыпать. Я боялась, что вновь увижу в кошмарах родителей. А когда все же усталость валила меня с ног… весь дом пробуждался от моих криков… В какой-то момент напряжение достигло предела… Гарри и Джинни и так постоянно ссорились, а когда Гарри начал ухаживать за мной, возвращать из кошмаров в реальность, Джинни… Она ревновала его, — Гермиона покачала головой. — Она не говорила этого при мне, но я все равно слышала их ругань… Джинни кричала, что Гарри предал ее, что он выбрал меня и сейчас это только подтверждает… Я понимаю ее, — Гермиона опустила глаза вниз и набрала воздух в легкие. — Она была обижена на Гарри… Очень сильно… А он… Ему самому нужна была поддержка. Гарри всегда переживал за других больше, чем за себя. Он с головой бросился «спасать» меня от кошмаров… В итоге они с Джинни разругались в пух и прах, и Гарри предложил мне переехать вместе с ним на Гриммо… Рон тоже отдалился от нас, он переживал из-за смерти Фреда, почти не выходил из комнаты, и… Рон был на стороне Джинни. Я видела по его глазам, что он с ней согласен, что он… тоже ревнует меня к Гарри…       Гермиона горько усмехнулась.       — Все это так глупо… Я не могла больше находиться в этом доме. Молли и Артур не особо возражали, они и сами проживали свое горе. Поэтому я согласилась на предложение Гарри… После того, как мы переехали на Гриммо, я нашла в себе силы посетить дом, где мы жили с родителями… и обнаружила…       Драко знал, что сейчас услышит, и ощутил, как по холодной от пота спине пробежали колючие мурашки. Он крепче стиснул ее пальцы, стараясь подбодрить без слов.       — Весь квартал был сожжен дотла… Ничего не осталось… — пустым голосом сказала Гермиона. — Мой дом… Все, что когда-то мне было дорого, обратилось в пепел… Не осталось ни единой вещи, которую я могла бы забрать с собой… Ни фото родителей, ни моих детских книг и игрушек… Я помню… На холодильнике висел снимок из нашего отпуска во Франции. Обливиэйт, конечно, стер оттуда меня, но… я до сих пор вижу картинку перед глазами, как улыбались мама и папа каждый раз, когда я доставала по утрам молоко.       — В доме напротив нашего жила прекрасная молодая семья. Алиса была моей нянечкой в детстве, когда родители уезжали в командировку, она сидела со мной. После того, как я поступила в Хогвартс, на каникулах всегда приходила к ней в гости. Я видела, как она начала встречаться с парнем по имени Джон, как они были счастливы вместе… Была на их свадьбе… И когда у них родилась дочка… Маленькая Эми… Я думала, что буду так же сидеть с ней, как когда-то Алиса со мной… Мы с Гарри залезли в полицейский архив и нашли подробности пожара… Я видела их тела на фото… Обгорелые… Черные… С выпученными белками глаз… И крошку Эми… которая никогда больше не улыбнется…       — Кошмары продолжились с новой силой. Каждый раз, когда я опускала веки, они являлись ко мне. Я чувствовала ужасное истощение и опустошение. А вина была такой сильной… что мне не хотелось жить…       Гермиона вздохнула и вытерла влагу со своего лица.       — Вскоре Гарри начали таскать по судам. Он возвращался каждый раз измученный оттого, что рассказывали свидетели преступлений Пожирателей смерти. Однажды Гарри вывалился из камина и попросил Кикимера принести огневиски. Я не спрашивала его, в чем дело… Все было понятно по его глазам. Кикимер вернулся быстро, и Гарри без слов открыл бутылку и залпом выпил почти половину. Он моментально опьянел… и рассказал, как видел в Омуте памяти обугленных младенцев… Крошечные тела, вывернутые наизнанку… Он рыдал, пока слова выпадали из него… А я… Я вспоминала малышку Эми на фотографии в полицейском отчете… И чувствовала, что умираю внутри…       В горле Драко встал ком. Горячий, кислый. Драко сглотнул, пытаясь протолкнуть его, но безуспешно. Его собственное воображение, отточенное годами в обществе циничных и жестоких людей, тут же нарисовало картины. Яркие, ужасающие. Он закрыл глаза, но образы горели на его веках.       Он был частью этого мира.       Мира, который порождал такое.       Мира, который его отец считал превосходным.       — В тот день мы впервые напились… А после… алкоголь сопровождал нас каждый вечер. С ним… я не видела кошмаров. Наконец-то в моих снах наступила мертвая тишина. Больше никто не кричал на меня, не задавал вопросов, не смотрел с осуждением… Я просыпалась и выпивала, а когда понимала, что трезвею, делала это снова. И так по кругу, день за днем. Мне стало плевать на все. Совы приносили какие-то письма, но мы с Гарри их просто сжигали. Я совсем не замечала, что Гарри становится хуже… Чувство вины давило на него сильнее, чем на меня. Он считал, что, пока мы скрывались в лесах от Пожирателей, своим бездействием помогали им творить все эти ужасы…       — Однажды вечером мы вновь напились как обычно… Я лежала, не в силах пошевелиться… Алкоголь сделал мое тело тяжелым и неподъемным… А Гарри сидел напротив и тихо плакал. Я услышала звук упавшей бутылки, с трудом открыла глаза и увидела, как Гарри…       Гермиона снова замолчала, и на этот раз ее дыхание стало прерывистым. Драко инстинктивно притянул ее ближе, чувствуя, как его собственная кровь стынет в жилах, а тело цепенеет. Он знал, что сейчас прозвучит, и боялся этого больше всего.       — Я видела, как Гарри встал. Его движения были… механическими. Как у марионетки. Он притащил стул. Перекинул наколдованную веревку через балку…       Слезы, которые она сдерживала, наконец хлынули из ее глаз. Они текли по ее щекам и капали на рубашку, горячие и бесконечные. Но ее голос оставался отстраненным, монотонным, будто она наблюдала за всем со стороны.       — …надел петлю на шею. И шагнул.       В комнате повисла мертвая тишина. Даже свечи, казалось, перестали трещать. Драко не дышал. Он смотрел в стену перед собой, но видел только это: темную гостиную, парализованную девушку на полу и ее лучшего друга, умирающего в петле прямо у нее на глазах. Его желудок сжался в тугой болезненный узел. Волна тошноты подкатила к горлу, и он с трудом ее подавил. Драко физически ощутил беспомощность Гермионы, ее паралич и ужас, и представлял, каково это — видеть смерть самого близкого человека и не иметь возможности даже пошевелить пальцем, чтобы остановить. Его руки, обнимающие Гермиону, задрожали.       — Гарри бормотал что-то о вине… просил прощения… и плакал… Я помню, что пыталась как-то отреагировать, но тело не слушалось меня… И Гарри сделал это, а я… Я наблюдала за этим, видела, как Гарри дергается. Слышала его предсмертный хрип. И не могла ничего сделать. А потом… Потом все поглотила тьма…       В комнате воцарилась гнетущая тишина, наполненная могильным холодом.       — Я уснула или отключилась, не знаю. А утром… проснулась от ужасной вони. Гарри… Он уже был холодным. А я… лежала в его… в том, что вышло из него, когда он умирал. Я вся была в этой слизи. И меня вырвало. Меня рвало прямо там, на полу, под ним. Пока просто стало нечем.       Драко зажмурился. Картина была настолько отвратительной и душераздирающей, что его собственное тело отозвалось спазмом в животе. Он сглотнул горькую слюну, чувствуя, как холодный пот выступает у него на спине. Это было за гранью любого кошмара, который он мог себе представить.       — Я кричала так громко, что сорвала горло, — голос Гермионы был мертвым, как и ее взгляд. — Все мысли разбежались, я не знала, куда идти, и… почему-то… вспомнила про Джорджа… Он был единственным из Уизли, кто не жил в Норе… Он тоже предпочел дистанцироваться… И я побежала к нему… Вывалившись из камина в его магазине, я рассказала ему про Гарри… Джордж обратился к Кингсли, и тому удалось не дать газетам узнать, что случилось на самом деле. Авроры пришли допросить меня один раз и больше не тревожили. А я… не могла вернуться туда, где видела, как мой друг покончил с собой у меня на глазах… А я… Я… — она громко надрывно всхлипнула и прижала ладони ко рту. — Я ничего не смогла сделать.       Гермиона зарыдала, горько, отчаянно, и Драко, не находя никаких слов, просто гладил ее по волосам, стараясь утешить. Ему стало страшно оттого, сколько дерьма она пережила за такой короткий срок. Гермиону не сломала война, но доконали ее последствия.       Через пару минут, немного успокоившись, Гермиона вновь отстранилась и продолжила свой рассказ:       — Я осталась жить у Джорджа в квартире над лавкой. Мне все также снились кошмары, в которых теперь появился Гарри. И в одну из таких ночей Джордж предложил мне кое-что… что должно помочь избавиться от страданий… Он сказал, что таким образом ему удается жить с мыслью о потере Фреда… Я недолго раздумывала. На самом деле я чертовски устала к тому моменту и совершенно не знала, как жить дальше… Да и не хотела… Я приняла одну таблетку… Потом вторую… Все эмоции ушли, осталась лишь пустая оболочка, и мне… Мне стало плевать на все. Мы продолжали напиваться, и однажды Джордж… Я не соображала, что происходит… Просто в какой-то момент поняла, что он лежит на мне… Я почувствовала слабую боль внизу… Это продлилось недолго, да и я не сопротивлялась… Ничего не могла сделать. Просто лежала… и позволила ему… Мне было все равно… Потому что я уже была мертва внутри. И потому что мне некуда было идти.       Драко сжал ее так сильно, что, наверное, причинил боль. Челюсти свело, горячий ослепляющий гнев вспыхнул в нем — не на Гермиону, нет, никогда на нее, а на этого рыжего ублюдка, который воспользовался ее абсолютной беспомощностью. На весь этот проклятый мир, который довел ее до такого состояния. И на себя самого, потому что он был частью системы, которая в итоге сломала ее.       — Наутро ни я, ни Джордж не обсуждали это. Потом пришла Макгонагалл, — продолжила Гермиона, и в ее голосе появились нотки усталой покорности. — Она умоляла меня вернуться. Закончить последний курс, доучиться, хотя бы без экзаменов. Я сказала, что хочу уйти из волшебного мира. Навсегда. И она согласилась не давить. При одном условии… что я буду посещать целителя разума раз в неделю… Все это время я ходила… сидела в кабинете и молчала все шестьдесят минут. Он пытался говорить, а я смотрела в окно и после покидала кабинет… Я знаю, что это не пройдет. Кошмары будут со мной до конца моих дней. У меня… совершенно не осталось сил.       Гермиона выдохнула, и казалось, что вместе с этим из нее вышла последняя какая-то энергия. Она обмякла в его объятиях, безвольно и тихо.       Драко не находил что сказать. Любые слова были бы пустыми, оскорбительными на фоне той бездны отчаяния, которую она ему открыла. Он просто держал Гермиону, чувствуя, как ее слезы медленно высыхают на его коже, оставляя стянутость и ледяной холод.       Он так и не шевелился, держа Гермиону на руках, пока ее дыхание снова не стало глубоким и ровным, на этот раз по-настоящему спокойным. А сам Драко смотрел в темноту, и в его душе бушевала буря: ужас, ярость и отчаянная вина.       Драко не мог отделаться от картин, которые ее слова нарисовали в его сознании. Они были такими яркими и страшными, что Драко чувствовал текстуру веревки, которую пальцы Поттера накинули на шею, слышал скрип старого стула на деревянном полу особняка на площади Гриммо, видел, как тень от качающегося тела удлиняется и укорачивается в такт его предсмертным конвульсиям, падая на неподвижную фигуру Гермионы, лежащую в оцепенении всего в нескольких футах, вдыхал отвратительные запахи смерти и человеческих испражнений, смешанные с пылью заброшенного дома.       Его собственная рубашка, мокрая от ее слез, теперь казалась ему саваном, пропитанным этой историей. Драко хотелось сорвать ее с себя, сжечь, но он не смел пошевелиться, боясь нарушить хрупкое спокойствие, опустившееся на Гермиону. Вместо этого он сосредоточился на физических ощущениях, пытаясь оставить себя в реальности. Ее голова на его плече, лежащая так доверчиво. Тонкая, почти невесомая кость ключицы под его ладонью. Медленное теплое дыхание, которое шевелило волокна ткани на его груди.       Это было реально.       Это было сейчас.       Ад остался в прошлом.       И Драко должен был помочь Гермионе поверить в это.       Мысли о Джордже Уизли вызывали в Драко примитивную дикую ярость. Не ту холодную расчетливую злобу, к которой он привык на Слизерине. А что-то первобытное, заставляющее его пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки, а ногти впиваться в ладони. Он представлял, как его руки смыкаются на горле рыжего ублюдка, как тот хрипит и задыхается под давлением.       Драко ненавидел его.       Ненавидел за слабость, за подлость, за то, что Уизли воспользовался тем, что осталось от Гермионы Грейнджер, когда она была уже не героиней, а просто сломанной девушкой.       Но Драко также понимал, что в этом была и доля ненависти к самому себе. Потому что он, Драко Малфой, когда-то тоже был слабым. Он тоже стоял и смотрел, как ее пытают.       Разница была лишь в степени, а не в сути.       Драко бросил взгляд на ее руку, лежавшую теперь расслабленно на его колене. Ту самую, которая когда-то была поднята на каждом уроке, которая писала домашние задания за троих, которая держала волшебную палочку, осветившую его собственное детское невежество в коридорах Хогвартса. Теперь на тыльной стороне ладони Драко видел бледные, едва заметные шрамы — следы от ногтей, которые она вонзала в кожу в моменты отчаяния.       Драко осторожно провел подушечкой большого пальца по этим тонким розовым линиям, ощущая крошечные бугорки. Каждый из них был немым свидетелем битвы, которую Гермиона вела в полном одиночестве.       Он думал о ее пустом молчании в кабинете целителя. О том, как Гермиона сидела, уставившись в окно, пока за ее спиной тикали часы, отмеряющие время, оплаченное школой. Драко представлял ее спину, прямую и неподвижную, и глаза, в которых не осталось ни любопытства, ни огня, лишь серая, безжизненная пелена.       Эта мысль была едва ли не самой страшной. Гермиона Грейнджер, чей ум всегда был подобен сверкающему острому инструменту, добровольно затупила его, заперев в темнице собственного молчания.       Драко вспомнил, как еще утром она повелевала им, а он беспрекословно подчинялся. Тогда он видел в этом лишь вспышку ее ярости, желание отстоять свою территорию. Теперь Драко понимал ее глубже. Гермиона не атаковала — она защищалась. Это была ее инстинктивная отчаянная попытка оттолкнуть каждого, кто мог увидеть ее настоящую, искалеченную болью, уязвимую. Она сражалась с Драко так же, как боролась с собственными кошмарами — с той же свирепостью и с тем же страхом проиграть.       И Драко… Он вломился в ее крепость с молотом и долотом, вышибая двери, вскрывая замки, думая, что спасает.       Он хотел доказать самому себе, что он изменился.       Что он уже не тот трусливый мальчишка, который плакал в туалете Миртл.       Теперь, слушая ее тихое ровное дыхание, Драко понимал, что спасение — это не штурм, а осада. Долгая, терпеливая, требующая бесконечных ресурсов и готовности оставаться у стен, даже когда с них льют кипяток.       Его спина затекла от неудобной позы. Мышцы ног онемели и горели огнем. Он осторожно, сантиметр за сантиметром, попытался изменить положение, чтобы перераспределить вес.       Гермиона во сне издала тихий недовольный звук и прижалась к нему сильнее, ее пальцы непроизвольно вцепились в складки его рубашки. Драко замер, затаив дыхание, боясь спугнуть этот бессознательный жест доверия. Сердце забилось чаще, сделав в груди несколько тяжелых гулких ударов. Он смирился с неудобством и больше не двигался. Это была ничтожная цена.       Драко смотрел, как гаснут свечи. Одна за другой они умирали с тихим шипением, оставляя после себя тонкие струйки дыма, которые висели в воздухе, словно призраки. Комната погружалась во мрак, но лунный свет, пробивавшийся сквозь облака, выхватывал из тьмы отдельные детали: изгиб ее щеки, прядь волос, бледную линию его собственной руки, лежащей на ее сжатом кулаке.       Он думал о своих родителях. Об отце, который сейчас гнил в могиле, и о мире, который тот так яростно пытался сохранить. Мире, который в итоге породил Беллатрису Лестрейндж с ее кинжалом, Пожирателей, сжигающих дома маглов, и адский огонь, уничтожающий воспоминания.       Драко размышлял о матери — одинокой и испуганной, в чужом доме с человеком, от которого отреклась во имя призрачных принципов.       Все, во что Драко верил, все, что ему внушали с детства, оказалось гнилой токсичной ложью. И расплачиваться за это пришлось ей. Гермионе. Девушке, которая сейчас спала в его объятиях, потому что у нее больше не осталось никого.       Чувство вины было таким тяжелым, таким физически ощутимым, что Драко казалось, будто на его плечи взгромоздили мраморную плиту с фамильным гербом Малфоев. Он сгорбился под этим невидимым грузом, и его дыхание стало спертым, как будто ему не хватало воздуха.       Он хотел извиниться.       Вывалить перед Гермионой все свои «прости» за каждую насмешку, за каждый обидный эпитет, за каждый взгляд, полный презрения.       Но слова были бессмысленны. Они ничего не весили на фоне того, что она пережила. Его искупление не могло заключаться в них.       Только в делах.       Только в этой бессонной ночи на холодном полу.       Только в готовности принять на себя часть ее боли, просто находясь рядом.       Драко снова посмотрел на нее. Лунный свет упал на ее лицо, и Драко заметил слезы на ее ресницах. Они блестели, как крошечные бриллианты. Он никогда не видел ничего прекраснее и печальнее.       В этот момент Гермиона не была ни грязнокровкой, ни всезнайкой, ни хогвартской зубрилой.       Она была просто человеком.       Раненым, измученным и сломленным. Да, именно так, потому что несломленный человек борется за жизнь яростно, он цепляется за нее с отчаянием, даже если она кажется адом. А Гермиона сдалась уже давно. И Драко только что услышал подтверждение этому.       Он почувствовал, как по его щеке скатывается слеза. Драко не пытался ее смахнуть, ощущая, как она горит на его коже, оставляя после себя чистую холодную полосу.       Это был плач не только за нее, но и за него самого.       За того мальчика, которым он был, и за человека, которым он пытался стать.       За все потери, за всю боль, за всю несправедливость этого мира.       Драко сидел так, вероятно, долгие часы. Ночь медленно уходила, уступая место рассвету. За окном черное небо стало сначала темно-синим, затем индиго и наконец раскрасилось цветом увядшей розы. Птицы за окном — сперва робко, а потом все смелее — завели свой утренний щебет. Реальность, такая обыденная, что от этого казалась, наоборот, искаженной, неумолимо возвращалась.       Гермиона пошевелилась у него на плече. Ее дыхание изменило ритм, стало менее глубоким, более осознанным. Драко замер, готовясь к тому, что она отстранится, что в ее глазах снова появится стена, что она станет той язвительной закрытой Грейнджер, какой была в последнее время.       Она медленно открыла глаза. Они были ясными, без следов прожитого ночью ужаса, но и без привычной для нее остроты, скорее уставшими. Ее взгляд встретился с его, и Гермиона не отпрянула. Она просто смотрела на Драко, и в ней не было ни прежней ненависти, ни благодарности, лишь утомленное принятие того, что Драко все еще здесь.       Гермиона осторожно выпрямилась, отодвигаясь от него. Его рука, лежавшая на ее спине, опустилась. Вдруг стало холодно и пусто там, где секунду назад было ее тепло. Она провела ладонью по лицу, смахивая остатки сна и слез.       — Ты… так и просидел всю ночь? — ее голос был хриплым.       Драко попытался ответить, но его горло было пересохшим. Он лишь кивнул, сглотнув.       Она посмотрела на его рубашку, на мокрое пятно, потом на темные круги под глазами Драко, на след единственной высохшей слезы на его щеке, которую он не успел стереть.       Что-то дрогнуло в ее выражении. Не улыбка, нет. Нечто более сложное и хрупкое. Что-то вроде… понимания.       — Поспи, — тихо сказала она. — Я… Я в порядке.       Это была неправда, и они оба это знали. Но это была та неправда, за которую Драко хватался обеими руками. Потому что она означала, что Гермиона позволяет ему остаться.       Что она дает ему шанс.       Он снова кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и осторожно поднялся с пола, его тело пронзила боль в спине и ногах, затекших от долгого сидения в одной позе. Драко едва не пошатнулся, схватившись за спинку кровати.       Гермиона следила за его движениями, и в ее глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на беспокойство. Оно быстро исчезло, но Драко успел его поймать.       Он не пошел к двери, вместо этого опустился на постель, ощущая ее мягкость. Драко уронил голову на подушку и закрыл глаза. Физическое истощение накрыло его волной, и на этот раз он не сопротивлялся.       Драко слышал, как Гермиона ложится рядом, как тихо шуршит одеяло, и чувствовал ее взгляд на себе еще несколько секунд, а потом и это ощущение исчезло.       Перед тем, как сон окончательно поглотил его, последней мыслью Драко было то, что впервые за эту ужасную долгую ночь в комнате не пахло страхом или болью.       Здесь пахло опустошением — моральным и физическим.       Драко вздохнул последний раз, прежде чем уснуть.       И комната погрузилась в оглушающую тишину.