2.

      Я никогда не бывала в этой части замка.       Когда-то она принадлежала преподавателям. Полагаю, раз уж Руквуд собирается поселиться здесь, он захочет лишь лучшие покои. Даже коридоры просторнее.       Сквозь витражи просачивается бледный свет заката. Жёлтые, оранжевые, розовые и лиловые пятна растекаются по полу, и цвета слепят меня. Я не видела солнца много дней, будучи обречённой сидеть в подземельях. Я и не осознала, что снаружи ещё был день, когда меня привели в Большой зал. Толстые тёмные портьеры и чёрные штандарты закрывали каждый проём.       Глаза болят, я щурюсь.       К тому же у меня полностью стерлось ощущение времени. В моей камере всегда ночь.       Точнее, всегда была ночь.       Я пытаюсь запомнить, как угасающие лучи солнца ощущаются на коже, но Харлоу дёргает меня за собой — его шаги торопливы и беспощадны. Его пальцы впиваются в меня с тех пор, как мы вышли из зала, и я знаю, что останутся синяки.       От этого изнурительного шествия у меня кружится голова. В мозгу — туман, в глазах внезапно плывут белые точкии и пытаюсь прогнать их моргая — свет сейчас мне не друг.       Не помню, когда в последний раз ела, хотя вряд ли то, что они мне давали, можно назвать едой.       Хлеб и вода.       Хлеб и вода.       Вода.       Ещё вода.       Иногда — слишком мало воды.       Однажды был кусок сыра, с плесенью по краям.       Я его съела. А потом выблевала все в углу.       Мы доходим до конца коридора и останавливаемся у большой двери. Массивное дерево. Харлоу открывает и толкает меня внутрь. Я спотыкаюсь, чуть не падаю, но каким-то чудом удерживаюсь на ногах.       Я настороженно оглядываюсь на него — он не входит. С отвращением ловлю его похотливый взгляд, скользящий по моему телу.       — Будь готова к его приходу.       Сердце замирает. Харлоу улыбается мне, обнажая желтые зубы, когда понимает, что его слова подействовали. Я не задаю вопросов, которые ещё сильнее поставили бы меня в невыгодное положение. Проявляя ту же непокорность, что и в Большом зале, я смотрю на мужчину, высоко подняв голову.       На мгновение его лицо искажается гримасой, прежде чем он хватается за ручку и с силой захлопывает дверь.       Оставляя меня там одну.       В тишине я позволяю себе оглядеться. Комната больше любой, где я бывала в Хогвартсе. По планировке — как маленькая квартира. Кровать с балдахином и широченным матрасом, атласные простыни. Тёмно-зелёные.       Стены закрыты книжными шкафами, набитыми толстыми томами. Могу поспорить, Себастьян велел перетащить сюда всю библиотеку. Каменный камин, пара кресел и диван сбоку. Две трети пола покрыты толстым ковром. В углу — высокое напольное зеркало, которое я старательно избегаю взглядом.       Приглушенный солнечный свет пробивается в окна, и первая мысль — броситься к одному из них. Мы в одной из башен — вид потрясающий, но бесполезный: отсюда не сбежать. Разве что сигануть вниз и разбиться насмерть.       Если, конечно, окно вообще открывается.       Пробую. Не открывается. Встаю коленом на нишу под окном, наклоняюсь к стеклу.       Отсюда видно внутренний двор и сады. Все цветы, оставленные без ухода, увяли. Мёртвые розы, пионы и тюльпаны. Остаётся надеяться, что с приходом весны они снова оживут. Но пока холодно, зима выдалась тяжёлой.       За мощеными дорожками, как всегда зловеще, поднимается Чёрный лес. Вдали — горы.       Осознав, что выхода отсюда нет, я поворачиваюсь к другим дверям. Кандалы громыхают, когда я бросаюсь всем весом на одну из них. Заперто.       Я направляюсь к другой, повторяя то же резкое движение — эта поддаётся, и я падаю лицом вниз на пол ванной комнаты.       Клетчатая плитка холодит кожу. Раковина и унитаз. Душа нет, зато стоит огромная мраморная ванна — больше похожая на небольшой бассейн, чем на то, что должно быть в ванной комнате. Вода в ней — кипяток, судя по исходящему жару.       Часть меня жаждет только одного — смыть грязь и копоть. Спуститься по ступеням и отмыть остатки битвы.       Я поднимаюсь, колеблюсь перед большим золотым зеркалом над раковиной. Но не смотрю.       Смотреть на себя — лишь разжечь желание вымыться.       А если они собираются делать с моим телом, что захотят, я не намерена для них прихорашиваться.       Новая волна злости гонит меня к камину; на каминной полке ищу, чем развести огонь. Сбоку лежит полный коробок спичек. Зачем они, если у Себастьяна есть палочка и он может вызвать пламя щелчком?       Может, он оставил их для меня, зная, что у меня нет доступа к магии.       Ему следовало бы знать лучше.       Я подхожу к кровати.       Я давно не спала в кровати. Тело ломит от ночей, проведеннных на холодном каменном полу. Матрас выглядит соблазнительно удобным, простыни, должно быть, мягкие — на миг мне хочется сдаться.       Вместо этого я чиркаю первую спичку.       И роняю её на подушки.

***

      Я продолжаю бросать спички на постель, раздражаясь, что она не вспыхивает, как хотелось бы. Горящие головки прожигают дыры в простынях, но мне и этого достаточно. Я провела за этим занятием не меньше двадцати минут — всё ещё злая, но удивительно занятая. Коробок опустел наполовину.       Мне всё равно.       Я зажигаю ещё одну.       Теперь это лучший источник света: сумерки опустились на замок, краски в окнах поблёкли.       Как раз в тот момент, когда я собираюсь прожечь следующую дыру, дверь распахивается, и входит Себастьян.       Он замирает на пороге, и наши взгляды встречаются. На нём всё ещё эта дурацкая маска, но я вижу, как он поворачивается ко мне. И как его взгляд скользит от матраса обратно ко мне.       Следующим его действием является закрытие двери, при этом он не отрывает взгляда от того места, где я стою. Мы одни в его комнате.       Лёгким взмахом он зажигает огонь в камине и вокруг становится светлее. Он продолжает смотреть на меня.       — И чем ты, по-твоему, занимаешься?       Его голос звучит ровно, без каких-либо интонаций. Я ожидала злости. Что он взбесится, увидев свою испорченную постель.       — Ты велел согреть твою постель, — отвечаю с приторной улыбочкой. — Я это и делаю.       Мне кажется, я слышу, как он глубоко вдыхает, а затем медленно выдыхает. Как человек, у которого заканчивается терпение. Он приближается хищной походкой. Он жесток, но никогда меня не бил.       Он поднимает руку, и я задерживаю дыхание. Вместо того, чтобы ударить меня, он хватает цепь, соединяющую мои кандалы. Достав из кармана палочку, он направляет ее кончик на серебряный металл и касается его.       Кандалы щёлкают и… исчезают.       Растворяются в воздухе, словно их не было. На запястьях — только ободранная кожа. Я тру их, слишком ошарашенная, чтобы чувствовать боль.       — Иди прими ванну, — приказывает он, кивая в сторону открытой двери, ведущей в ванную, прежде чем отойти от меня. Расстояние между нами придаёт мне смелости.       — Чтобы ты потом трахнул меня?       — Чтобы мы спустились поужинать, — отвечает он, невозмутимый. Снимает плащ, стоя ко мне спиной. — Я оставлю что-нибудь, во что ты переоденешься, у двери.       — Я никуда с тобой не пойду. И уж точно не надену то, что ты мне дашь.       — Пойдёшь. И пойдёшь либо в платье, либо — ни в чём. — Безэмоциональный тон заставляет меня вздрогнуть. Следом он снимает кожаные браслеты с запястий. — Выбирай с умом.       Перспектива ужинать голой при всех вызывает тошноту. Вариантов не так много и я выбираю меньшее зло и мысленно готовлю себя к тому, что последует за этим.       Медленно иду к двери в ванную, задерживаюсь на пороге. Смотрю на спину Себастьяна.       Я так давно не видела его лица…       Трудно соотнести того мальчика, который поклялся защищать меня во время испытаний, с мужчиной, стоящим передо мной сейчас. Но я ненавижу его. Это я знаю точно.       Я открываю рот, чтобы выпалить в его адрес заслуженные бранные слова, но решаю не делать этого. Вхожу в ванную и закрываю дверь.

***

      Вода всё ещё горячая — я убеждаюсь, опустив палец. Сил смотреться в зеркало нет, поэтому раздеваюсь в стороне и скидываю одежду на пол. Я похудела. Там, где раньше были мягкие изгибы, теперь одни острые углы.       Кожу жжёт, когда я спускаюсь по ступеням в ванну и погружаюсь под воду. Телу больно, но это так чертовски приятно. Я скребу себя добрых полчаса, пока кожа не становится красной. Я выжимаю волосы перед тем, как выйти, и вытираюсь одним из полотенец. Оборачиваю им тело и стою, ожидая.       Я должна выйти вот так? Я на мгновение закрываю глаза и издаю долгий вздох.       Незнание того, что ждет меня по ту сторону, сводит с ума, поэтому я медленно иду к двери и открываю ее.       Пар вырывается в спальню. Первое, что вижу, — кровать.       Дыр нет, разумеется. Всё выглядит так же, как и когда я вошла. На простынях лежит что-то ещё.       Одежда.       Хотя назвать это одеждой — щедро.       На вечер мне приготовили чёрный атласный пеньюар. С глубоким V-образным вырезом и открытой спиной. С кружевной отделкой, без рукавов.       Что-то, что не носят за пределами своей спальни. Щёки вспыхивают от стыда, и я тут же краем глаза ловлю движение. Та дверь в конце комнаты, которую я прежде не могла открыть, теперь распахнута. И в проёме, привалившись к косяку, стоит Себастьян.       На нём больше нет маски.       Я почти забыла, как он выглядит под ней.       Мы долго смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Чувствую, как его взгляд скользит вниз, и невольно отслеживаю траекторию.       Себастьян смотрит не так, как приспешники Руквуда, с похотью или злостью.       Он оценивает, изучает, с проблеском равнодушия. Не знаю, лучше это или хуже.       — Я это не надену, — заявляю, вцепившись в полотенце, будто оно сможет защитить, если он решит взять меня силой.       Его взгляд возвращается к моему лицу он медленно моргает, и я почти физически чувствую, как от него исходит доминирующая сила. Глаза темнеют, брови едва опускаются, а линии вокруг рта становятся жесткими. Это едва заметное изменение. Но оно работает: где-то внутри меня поднимается страх, заставляющий склонить голову. Хотя я не делаю этого.       — Тогда оставь полотенце здесь… — протягивает он лениво, очевидно не тронутый моим непослушанием, — …и пойдём.       Я забываю о том, как я должна быть напугана, мои ноздри раздуваются от недовольства. Он косится на меня насмешливо, словно дразня: «решайся». Как ни поступи — я проиграю.       Боги, как же я ненавижу этого человека.       Не верится, что я дала себя так обмануть.       С яростным выражением лица я хватаю с кровати это пошлое тряпьё и захлопываюсь в ванной.

***

      Это ужасно.       Пеньюар прикрывает меня едва до середины бёдер. Стоит наклониться — и видно будет всё. Ткань очень тонкая и я не решаюсь смотреть вниз и позволяю волосам упасть вперёд, пытаясь прикрыться. Когда я выхожу из ванной, Себастьян уже ждёт. Он не отводит взгляда от моего лица.       За те месяцы, что ушли на все испытания, он ни разу явно не проявил ко мне интерес. Были взгляды, касания, которые длились слишком долго, чтобы быть непреднамеренными. Были моменты, когда мне казалось — между нами что-то есть, и я цеплялась за эту мысль.       Теперь ясно, что это было лишь притворством, чтобы завоевать мое доверие, учитывая, что он смотрит на меня с таким же интересом, как на валяющуюся на земле ветку.       Почти иронично, что Руквуд отдал меня единственному человеку в этом замке, который, похоже, не хочет меня.       Он идет ко мне широкими шагами, неся что-то в руке. Что-то, что мерцает в свете пламени. Вспышка золота, цепочка.       Прежде чем я успеваю отпрянуть, Себастьян хватает меня за шею сзади, рывком притягивает и надевает что-то на мою шею.       Золотой ошейник, соединённый с цепью маленьким кольцом. Цепь, которую держит он.       Рот сам раскрывается — срывается испуганный вдох, я тянусь сорвать ее, но не выходит. Между металлом и кожей есть чуть-чуть места, я просовываю пальцы, тяну. Бесполезно.       Себастьян берётся за что-то на своей шее, вытягивает длинный кулон и покачивает им перед моими глазами — ключ.       Ключ от моей свободы.       На лице — холодная усмешка, он смакует отвращение на моем лице.       — Тебе так гораздо лучше, — мурлычет он.       — Иди в задницу.       — Возможно, позже, если хорошо попросишь.       Какая наглость. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.       — Я скорее предпочла бы…       Я шиплю, но он резко дёргает цепь, и я влетаю в его грудь, ударяясь. Другой рукой он спутывает мои волосы, выгибая спину. Боль пронзает меня, и я вздрагиваю. Я наблюдаю за ним сквозь опущенные ресницы и за тем, как он наклоняется надо мной. Он бросает на меня предупреждающий взгляд.       — Ты ничего не предпочла бы, — отчеканивает он медленно, обманчиво мягко. — Кажется, ты всё ещё думаешь, будто можешь мной командовать. Позволь напомнить, кто ты. — Он отпускает волосы, но не даёт опомниться: тянет цепь и волочёт меня через спальню к напольному зеркалу. Практически впечатывает меня перед ним и встаёт за спиной, превращаясь в сплошную стену. Ладонь ложится мне на горло, прямо поверх ошейника, и задирает голову, чтобы наши взгляды встретились в отражении. — Смотри, — рычит. Я на миг вижу себя — тот образ, от которого бежала, боясь признать правду. Отблеск той девочки, которой я была. Себастьян следит за мной, в его взгляде на миг что-то вспыхивает и тут же гаснет. Он склоняется к уху и шепчет ядовито: — Похоже ли это на то, что приказы отдаёшь ты? — Я не отвечаю, и его пальцы сжимают горло сильнее, перекрывая воздух. Я хриплю. — Отвечай.       — Н-нет, — выдыхаю.       — «Нет, Хозяин», — мягко поправляет. — Я твой начальник, и обращаться ты будешь соответственно.       Мир перед глазами плывёт, и я отчаянно пытаюсь вдохнуть, но кислород не поступает в мои легкие. Я не могу, блять, дышать. Он буквально держит мою жизнь в своих руках. Я снова отказываюсь это говорить. Пальцы Себастьяна впиваются в мою кожу еще сильнее.       — Н-нет, Хоз-зяин, — выдавливаю, слабея.       Когда кажется, что я уже теряю сознание, хватка расслабляется, и я жадно глотаю воздух, кашляя. Он — единственное, что удерживает меня на ногах, пока проясняется зрение. Я больше не вижу мальчика, которого люб… — которого когда-то любила.       Я вижу Командора Руквуда, смотрящего на меня из зеркала.       Моего хозяина.       Моего… господина.       Слезы гнева наполняют мои глаза, но я смаргиваю их, отводя взгляд. Я опускаю голову, осознавая, что в конечном итоге, чтобы сломать меня, не потребовалось много.       — Хорошая девочка, — слышу я его довольный голос. — Пойдём.       Он дергает цепь, ведя меня к двери спальни, и я иду за ним, стараясь не отставать от его быстрых шагов. Проходя по коридорам, я понимаю, что он так и не дал мне обуви. Каменный пол беспощадно холоден под босыми ногами, но я молчу. Сомневаюсь, что он упустил эту маленькую деталь случайно.       Скорее ещё одно напоминание, что я — всего лишь игрушка.       Спуск кажется бесконечным, особенно потому, что Большая лестница отказывается сотрудничать, и нам приходится идти по боковым лестницам. Более длинным путем.       Я никогда не осознавала, насколько холодно в Хогвартсе, если не одеться по погоде. Я дрожу за спиной Себастьяна, морозный воздух вызывает мурашки по всей моей обнаженной коже. Волосы ещё немного влажные — хуже не придумаешь.       По пути мы встречаем десятки приспешников, которые останавливаются, чтобы поклониться Командору. Я вижу, как по-другому они смотрят на меня после этого.       Я содрогаюсь.       Я нахожу забавным то, что единственное, что удерживает их от нападения, — монстр, идущий впереди.       Я слишком уставилась на его спину и не сразу замечаю, что мы направляемся не в Большой зал, а в Центральный.       Рядом с фонтаном стоит большой стол, заставленный подносами и тарелками с горами еды. Люди уже сидят. Разумеется, Руквуд решил ужинать именно здесь, но его самого среди сидящих я не вижу.       Зато узнаю некоторых других.       Парни, которые учились со мной в школе, и которых я не видела много лет. На их коленях — девушки. Они галдят так громко, что стены дрожат.       Живот сводит от тревоги. Я невольно замедляюсь — Себастьян, должно быть, чувствует это, потому что дёргает цепь сильнее прежнего. Я едва не наступаю ему на пятки.       — Ну и ну, — говорит кто-то в конце стола, когда мы подходим. — Это сладкое угощение для нас?