5.

      Я остаюсь на полу ещё несколько минут после того, как Себастьян выходит из комнаты. Холодок пробегает по спине, когда в голове эхом отдаются его слова.       Нас ждёт ужин с Руквудом.       Что-то подсказывает: это будет куда тяжелее, чем прошлым вечером.       Однако внутри вспыхивает новая искра надежды. Орден пытается меня спасти. Они не сдались.       После нескольких недель в подземельях замка, отрезанная от мира, я думала, что все кончено и больше нет планов по свержению темных волшебников. Насколько я знаю, теперь хранилище у Руквуда.       Но они не отказались от меня.       Пожалуй, не стоит отказываться и мне.       Медленно поднимаюсь на ноги, опираясь о стену. Новая волна головокружения притупляет чувства, но я заставляю себя дойти до окна. Опираюсь на нишу и смотрю сквозь стекло. Территория школы по-прежнему выглядит мертвой. Никто не ухаживает за ней, потому что никому нет до этого дела.       Снаружи слышны карканья птиц — кажется, ворон.       Внизу, подо мной, находится пустая цветочная клумба.       Я смотрю на неё с тоской и вдруг замечаю людей во дворе. Ведьмы и волшебники идут в разные стороны; одни уносят книги в здание, другие ведут за собой целые стопки старых томов, левитирующей ровной шеренгой.       Похоже, они что-то исследуют. Но что? Что может искать Руквуд в этих книгах? Помню, что вчера вечером Себастьян говорил, что ему нужен доступ к личной библиотеке Пьюси, но разговор уже спутался у меня в голове. Если бы только я внимательнее слушала.       Может быть, я смогу собрать достаточно информации для Ордена, когда они меня спасут. Если... они меня спасут. Себастьян казался уверенным, что они этого не сделают, или, вернее, не смогут.       Сам дьявол стоит во дворе.       Я замечаю его неподвижную фигуру, пока вокруг снуют люди. Он стоит, гордо возвышаясь, несколько секунд наблюдая за происходящим вокруг. Пока он смотрит на последователей, я смотрю на него и думаю. В какой момент жизненного пути он перестал быть человеком и принял в себе чудовище?       К Себастьяну присоединяется новая фигура, значительно ниже его, но также носящая ту же маску, что и они все. С такого расстояния я не узнаю приспешника, но, кажется, они обмениваются парой слов. Диалог короткий — похоже, Себастьян отдал приказ, и спорить было не о чем.       Приспешник широкими шагами уходит к замку и скрывается из виду. Я продолжаю смотреть на спину Себастьяна.       Он изящным движением поправляет перчатки и делает шаг вперёд. Готовится уйти.       Будто чувствуя мой взгляд, он замедляется — почти давая мне время отпрянуть от стекла, прежде чем он поворачивает голову и смотрит через плечо. Вверх.       Прямо на окно.       Между нами приличное расстояние. На нём маска.       Но взгляд, которым мы обмениваемся, будто стирает все эти детали. Это тревожит меня. Он тревожит меня.       Но я не даю ему этого увидеть.       Первым отводит взгляд он, затем идёт к краю двора и растворяется в облаке чёрного дыма. За ним в воздухе ещё долго вьются струйки, как чернила в воде.       Я стою у окна словно зачарованная, ещё несколько минут глядя на то самое место, где он исчез. Наконец мой взгляд блуждает по комнате и натыкается на дверь в неизвестную половину покоев, куда я ещё не заглядывала. Я вскакиваю, подхожу и, хватаясь за рукоять, толкаю изо всех сил.       Не поддаётся.       Я бы с радостью вышибла её ногой, но сомневаюсь, что это что-то изменит. К тому же сейчас я не в лучшей форме.       Стук в главную дверь заставляет меня замереть. Я уставляюсь на неё, решив, что мне почудилось.       Но затем снова — тихий, вежливый стук.       Если это один из приспешников Руквуда, я не горю желанием впускать его. Но что-то подсказывает, что они бы так не стучались.       Я подхожу, берусь за ручку, внимательно всматриваюсь. Глубоко вдохнув, тяну.       Дверь открывается.       По ту сторону стоит юная девушка в пастельно-розовом платье на бретелях, которые обвивают её тонкую шею, почти скрывая ошейник. Плечи и руки обнажены, и мне становится не по себе — должно быть, ей холодно до костей. Даже если так, она не подаёт виду.       Вместо этого она улыбается тёплой улыбкой, отчего на обеих щеках появляются ямочки. Чёрные волосы уложены так, чтобы открыть лицо, и мягкими волнами ниспадают на грудь. Кожа — цвета пшеницы под солнечным светом.       — Доброе утро, мисс, — говорит девушка мелодичным голосом. Не дожидаясь приглашения, она входит в покои и закрывает за собой. — Я Аанья.       Кажется, я уставилась на неё с открытым ртом, поэтому поспешно его закрываю, прочищаю горло, пытаясь выглядеть менее ошарашенной.       — Привет, Аанья. Я…       — Я знаю, кто ты, разумеется, — щебечет она. И не теряя ни секунды, направляется к очагу, берёт коробок спичек с каминной полки. — Рада знакомству.       Я молча наблюдаю, как она разводит огонь. Вскоре под её ловкими руками разгораются языки пламени, и в комнате становится теплее.       — Прости, не хочу показаться грубой. Просто… — я запинаюсь, не находя мягкой формулировки для вопроса, и в итоге выпаливаю прямо: — Кто ты и почему ты здесь? То есть… почему тебя сюда пустили?       — Мне разрешено находиться везде в замке, — Аанья не теряет улыбки, отвечая. Закончив дело, поднимается на ноги и направляется к не застеленной кровати. К моему полному ужасу, она встряхивает простыни, поправляет покрывало и взбивает обе подушки — даже ту, на которой никто не спал. — Я принадлежу Харлоу, но мой господин сказал, что мне стоит навестить тебя сегодня. Он подумал, что тебе нужна компания. Разве это не мило с его стороны?       Я не могу понять, от чего меня тошнит сильнее: от того, как Аанья хозяйничает в комнате, пока я лишь смотрю, или от того, насколько спокойно она называет себя собственностью Харлоу. Кажется, её это даже устраивает.       — Тебя пускают повсюду? Они не боятся, что ты сбежишь? — осторожно спрашиваю, но она только тихонько смеётся.       — Зачем мне сбегать? Мне здесь нравится. — Приводя постель в порядок, Аанья косится на поднос на тумбочке. Её движения замирают. — Ты еще не завтракала. — Я не нахожу слов и лишь качаю головой. Она тяжело вздыхает, как мать, когда ребёнок отказывается есть, и переносит поднос на чайный столик у камина. — Иди, ну же! Надо подкрепиться. Ты вся кожа да кости, бедняжка.       Неохотно подхожу, но не сажусь на диван. Разглядываю Аанью внимательнее. Она примерно моего возраста — как и остальные девушки, которых я видела прошлой ночью, — но раньше я её не встречала.       — Ты ведьма? — тихо спрашиваю, жадно желая узнать больше о других девушках, которые ходят по замку в цепях, подобно мне.       — Ведьма? — Аанья вновь смеётся, словно я сказала забавную глупость. — Конечно, нет. Я просто девушка.       Я хмурюсь:       — Как ты здесь оказалась?       Она долго обдумывает вопрос и, в итоге, пожимает плечами.       — Я не совсем уверена.       — Ты не помнишь? — вырывается вопрос слишком поспешно. — А семья? Она у тебя есть?       — Семья? — Улыбка, не сходившая с её лица с самого появления, медленно гаснет. Взгляд пустеет, будто она ушла в себя. Перемена столь резкая, что я жалею, что спросила. Но затем губы Ааньи снова изгибаются в улыбке. — Нет, мисс. Только я. Мой господин — моя единственная семья.       Я так ошарашена, будто эти слова ударили меня по лицу. Я догадываюсь, что это. Что с ней сделали: либо заклинание на память, либо «Конфундус». Только одно из этих заклинаний могло так сильно повлиять на ее разум.       Как бы там ни было, Аанья, кажется, немного не в себе.       Это осознание вызывает во мне противоречивые чувства. Может, это милосердие.       Будь я на её месте, я тоже бы…       Нет.       Я бы предпочла ясный ум и боль — нежели добровольно принять цепи. Мой взгляд смягчается и я устраиваюсь рядом с ней на диване. Аанья отвечает своей широкой ободряющей улыбкой.       Она меня не знает, но я уже столько раз её подвела. Сдаваться больше не вариант. Не для меня. Не сдаваться для того, чтобы дать время Ордену найти меня.       Ради неё.       Ради всех этих женщин.       Я улыбаюсь в ответ и тянусь к бекону на тарелке. Он уже холодный, но вкус это не портит.       Я никогда не пробовала ничего столь восхитительного, думаю я про себя, практически пожирая еду. Через несколько минут не остаётся ни крошки.       — Я рада, что ты решила поесть, — говорит Аанья довольным тоном. — Твой хозяин будет доволен.       — Он мне не хозяин, — отвечаю слишком резко и вытираю пальцы салфеткой. — И мне всё равно, что делает его довольным.       — Почему? Он такой красивый… — Я бросаю на Аанью косой взгляд, замечая ее рассеянное выражение лица, и стараюсь не закатить глаза; в конце концов, она не мыслит ясно. — Многие девушки предпочли бы принадлежать ему. — В груди ворчит протест, но я молчу. Она это чувствует. Я ощущаю её любопытный взгляд. — Ты его не любишь?       — Нет.       — Он не хорош?       Я замираю — неужели она говорит о том, о чём я думаю? Поворачиваюсь к ней всем корпусом. Аанья смотрит так, будто задала совершенно обычный вопрос.       — Прошу прощения? — выдавливаю.       — Он тебя не удовлетворяет?       Я краснею до цвета ковра. Чувствую, как лицо горит, словно в лихорадке. Это, пожалуй, самый неловкий разговор в моей жизни. И снова напоминаю себе: по сути, ей пробили магическим молотом по голове.       — Он не спал со мной.       — О, — Аанья мычит, постукивая пальцами по подбородку, будто что-то прикидывает. — Странно.       — Нет. Он не хочет меня, — и за это я благодарна. Я скорее содру кожу с костей, чем позволю ему овладеть мной. — Руквуд сам решил «подарить» меня ему, потому что он никому другому не доверяет. — По крайней мере, так сказал мне Себастьян.       И всё же…       Я все еще чувствую, как его губы шепчут у меня на лице; как его горячее дыхание щекочет мою щеку; как его крепкие руки обнимают меня, прижимая к себе.       Чем больше я об этом думаю, тем страннее это кажется. Себастьян не ищет со мной близости. Вообще не пытается. Но вчера вечером он сделал это так быстро. Так... неожиданно.       Я связываю это с появлением Руквуда.       Возможно, он устроил спектакль для него — показал дяде, что измывается надо мной, как ему вздумается. В действительности, думаю, он не хочет ко мне прикасаться. Лишать меня достоинства по чуть-чуть — да.       Но не спать со мной.       — Не глупи. Конечно, он хочет тебя, — перебивает мои мысли Аанья, и я вздрагиваю, испугавшись, что произнесла всё это вслух. Но нет — она лишь отвечает на мою последнюю фразу. — Он же мужчина, не так ли? — Я сужаю глаза, но молчу. Она выдыхает с улыбкой человека, который наконец-то разгадал загадку. — Может быть, он ждет, пока ты проявишь инициативу.       В этот момент я решаю, что хочу побыть одна. Откашлявшись, поднимаюсь и смотрю на неё сверху:       — Пожалуй, я ещё немного отдохну. Ты не возражаешь? — Лицо Ааньи печалится, мне становится неловко и я спешу добавить: — Может, заглянешь завтра?       Это её воодушевляет.       — Конечно! Может, увидимся и сегодня вечером. За ужином. — Я вымученно улыбаюсь, пока она отталкивается от дивана и направляется к двери. Уже взявшись за дверной проем, Аанья оборачивается и одаривает меня ещё одной широкой улыбкой: — Если ты передумаешь, я могу научить тебя всему, что нужно, чтобы сделать его счастливым.       Я стараюсь не поморщиться, пока она не исчезнет за дверью, оставив меня наедине с этими мыслями. Я ни разу не задумывалась о том, чтобы сделать Себастьяна счастливым.       Скорее наоборот.       Сегодня ночью я его убью.

***

      Часы проходят в одиночестве. Больше никто не приходит. Я обнаруживаю, что дверь я могу открыть, но не могу переступить порог. Каждый раз, когда я пытаюсь, горло словно сжимают, и всё двоится. Быстро доходит, что дело в ошейнике.       Пока он на мне, эта комната — моя камера.       Но я знаю, где ключ. Он висит у моего тюремщика на шее, и я собираюсь добыть его так или иначе.       Размышляя о побеге, я кругами хожу по спальне и изучаю каждый дюйм. Читаю названия всех книг; считаю шаги от кровати до камина и от камина до ванной; нахожу шкаф, который вчера как-то пропустила — он вделан в стену, а створки скрыты под обоями.       Он полон одежды.       Женской одежды.       Может быть, если я выберу, что надеть сегодня вечером, я смогу свести обнаженность к минимуму и надеятся, что Себастьян это позволит.       Эта мысль приводит меня в ярость, но я стараюсь подходить к этому с умом. Мне нужно достаточно ткани, чтобы спрятать нож, поэтому я должна быть готова показать кожу в другом месте.       Нахожу белый пеньюар, похожий на тот, что был на мне вчера. Ткань почти прозрачна на груди, но атласная юбка почти до колен — на бедре идеальное место для ножа.       Остаётся придумать, как его закрепить.       Ответ — в чулочных подвязках на бедро. План настолько безрассуден, что мое сердце начинает безудержно колотиться.       Раскладываю на кровати пеньюар, подвязки и белые чулки и любуюсь вещами, которые помогут воплотить замысел.       Теперь осталось подготовиться к его приходу.

***

      В течение дня появляются несколько подносов с едой и я съедаю всё до крошки.       Долго купаюсь — дольше, чем вчера, — чуть не счищаю кожу до красноты, расчесываю волосы. Даже встаю перед зеркалом и мысленно читаю себе мотивационную речь.       Одеваюсь, стараясь не думать о том, как это выглядит. К тому времени, как я закончила, уже стемнело, поэтому я села на край кровати и стала ждать, когда в коридоре раздастся звук тяжелых ботинок Себастьяна.       Тревога убивает меня: если ошибусь — высока вероятность, что расплата будет жестокой. А значит, просто нельзя ошибаться. Возможно, повезёт, и на меня не будут слишком смотреть.       Спальня наполняется звуком моих ног, стучащих по ковру. Каждые несколько минут я замираю, будто слышa шаги за дверью, но понимаю, что это всего лишь громкое биение моего сердца. Делаю глубокий вдох. И ещё один.       Как он когда-то меня учил.       И вот я слышу их. Шаги. Поворачивается ручка.       Дверь наконец распахивается.       Кажется, от него словно расходится тьма. Каждый раз, когда он в маске, я вижу только Командора Руквуда.       Его судью и палача.       Себастьян входит в комнату, и я замечаю, как его взгляд ищет меня по комнате, пока маска наконец не поворачивается ко мне. Я перестаю дышать.       Воздух густеет так, что его можно резать ножом. Он смотрит на меня, а я смотрю на него.       Это все, что мы делаем в последнее время.       Медленно поднимаюсь, но не двигаюсь, позволяя ему рассмотреть меня полностью.       Хотела бы знать, о чём он думает.       Хотела бы видеть выражение лица, хотя вряд ли это помогло бы. У Себастьяна отлично получается скрывать то, что он не хочет показывать.       Маска — его «лицо» — движется вверх-вниз и я знаю, что он изучает меня. Я краснею до кончиков волос, чувствуя себя более уязвимой, чем когда-либо, под этим пронизывающим взглядом, но не отвожу глаз. Не склоняю головы.       Особенно когда он закрывает дверь и неторопливо шагает ко мне, заслоняя свет камина. Его крупная фигура отбрасывает на меня тени, и вскоре он стоит всего в паре шагов от меня. Его глаза, как мне кажется, отрываются от меня почти неохотно, и у меня возникает ощущение, что он смотрит на тумбочку. На пустой поднос.       — Вижу, голодовка закончилась, — хрипло произносит он глубоким голосом.       — Решила, что это обрадует тебя, — я пытаюсь убрать яд из голоса, но всё равно звучит слишком саркастично.       Себастьян не реагирует на это, наклоняя голову в сторону.       — Это ты тоже надела, чтобы порадовать меня?       Он, конечно, о пеньюаре. Я сжимаю губы, не желая реагировать на поддёвку.       — Нет, — сухо отвечаю.       — Конечно… — голос у него гладкий, как шёлк, а его тело опасно приближается ко мне. — ...этому нужно учиться. Но не так уж много времени нужно, чтобы понять, как всё устроено сейчас. Ты же, однако, твёрдо решила, что я должен тебя учить на горьком опыте.       — Если ты хочешь, чтобы я была покорной, может, тебе стоит использовать на мне Империо, — огрызаюсь я.       — Я не заинтересован в том, чтобы подчинить тебя такими методами, — он не теряет непринужденности, но в его голосе слышится предупреждение, от которого у меня мурашки по коже. — Но не заблуждайся: я сломаю тебя.       — Можешь попробовать, — выплёвываю с ядом. Кажется, он едва сдерживает усмешку.       — Слишком горда для пленницы. И это мне в тебе нравится.       — И что ещё тебе во мне нравится?       — Не многое.       Юмор исчез так же быстро, как и появился, и я поняла, что это была лишь ширма. Рука Себастьяна в перчатке сжимает край пеньюара и резко тянет на себя, отчего я вздрагиваю. Он не отпускает ткань, наклоняясь ко мне, и я замечаю блеск в другой руке — цепь.       Одним быстрым движением он пристёгивает её к моему ошейнику.       — Ты оставишь маску? — осмеливаюсь спросить, но от его близости предательски дрожит голос, и я ненавижу это.       Себастьян держит меня на коротком поводке. Его ладонь отпускает ночную рубашку, но я все еще чувствую ощущение его пальцев на моем бедре, как призрачное прикосновение.       — Сегодня я не буду ужинать, — говорит он ровным тоном. Значит, маска останется. Меня пробирает дрожь и он замечает это. — Ты научишься любить ее, — шепчет Себастьян — больше как угрозу, чем как обещание. Он имеет в виду маску.       — И как ты добьёшься этого?       — Ты будешь целовать и лизать ее, пока не начнешь чувствовать вкус железа на кончике языка каждый раз, когда будешь думать обо мне. — Я ещё не успеваю огрызнуться, как он толкает меня к стене так резко, что я давлюсь воздухом. Спина прижимается к холодному камню, и рука Себастьяна сжимает горло поверх ошейника, как вчера. Уверена, он чувствует пульс под большим пальцем. — Начинай прямо сейчас.       — Ч-что?       — Поцелуй маску. — Я раскрываю рот, стараясь не показать ужаса. Он так близко, что стоит лишь вытянуть губы, чтобы коснуться его. — Поцелуй. Ее.       Помни план.       Играй по его правилам.       Пусть думает, что побеждает.       В голове каша из мыслей и эмоций. Он сказал, что сломает меня, и вот оно. Ломать меня — значит бросить вызов моему достоинству.       Я в ярости.       И всё же, я встаю на цыпочки и тянусь губами к маске. Себастьян ослабляет хватку на шее, позволяя мне приблизиться к месту, где скрыт его подбородок. Я оставляю короткий, почти невесомый поцелуй чуть ниже нижней губы, и не отвожу глаз.       Пусть видит, что этого недостаточно, чтобы сломать меня.       Похоже, это его весьма устраивает: ладонь сходит с моей кожи, но он не отступает. Его предплечья упираются в стену по обе стороны от моего лица. Он все еще держит цепь в кулаке.       — Кому ты принадлежишь? — его шепот такой холодный. Такой... жестокий. И до странного мягкий.       — Тебе, — выдавливаю сквозь сжатые зубы.       — И кто я?       В идеале — сказать: «Полный ублюдок».       — Мой хозяин.       — Умница. Ещё раз.       Мне кажется, что из комнаты выкачали весь воздух. Хочется кричать, разлететься на миллион злых осколков. Будь у меня магия — на коленях молил бы о пощаде он, а не я. Я хочу его ненавидеть.       Я и ненавижу, твержу себе.       Он уже не тот парень.       Того не существовало.       Существует этот.       Кем бы он ни был — это и есть настоящий Себастьян Сэллоу.       — Я принадлежу тебе, — голос тонет в слезах ярости, которые я смаргиваю прочь.       Он будто часами меня разглядывает. Смотрит, как просто мной управлять, но он не знает, что я делаю это вынужденно. Себастьян отступает на шаг, и только теперь я понимаю, насколько опьяняюще теплой была его близость. Еще один долгий взгляд, и затем он решительно дергает цепь, давая понять, что пора идти.       Мы тяжело шагаем по коридорам замка тем же маршрутом, что и прошлым вечером. Я краем глаза отмечаю портреты, запоминая последовательность пустых пейзажей, словно это имеет значение.       Мы сворачиваем, и я вижу Двигающуюся лестницу в том же положении, что и вчера. В том же положении, в котором она находится уже несколько недель, после того как битва закончилась и школа пала.       Словно магия покинула Хогвартс, оставив пустую оболочку.       Я сцепляю пальцы и судорожно тереблю их — тревожная привычка — пока Себастьян ведёт меня на первый этаж. Я понимаю, почему Руквуд сделал Центральный зал своей частной столовой, ведь архитектурная конструкция просто великолепна.       Как и вчера вечером, здесь стоят два стола. Один, круглый и небольшой, стоит рядом с фонтаном с русалкой, уставленный бутылками с алкоголем и десертами.       Другой стоит сбоку, он больше и роскошнее. За ним сидит полдюжины сторонников.       Никаких следов друзей Себастьяна.       Это все люди Руквуда. А сам Руквуд восседает во главе стола, возглавляя ужин.       На коленях у них нет девушек. Я вижу, как они выстроены у фонтана, как я вчера. От этого чуть легче: значит, я буду не одна.       Может быть, рядом с ними получится легче раздобыть нож.       — Смотрите-ка, кто наконец-то пришёл, — Руквуд ухмыляется в нашу сторону, как только Себастьян делает шаг в сторону, чтобы выставить меня напоказ. Его взгляд скользит по моему телу, и мой план начинает казаться очень, очень глупым.       — Прошу прощения за задержку, — отвечает Себастьян «кожаным» тоном, от которого я сужаю глаза. — Я работал над поведением.       — И как успехи? — интересуется не Руквуд, а Харлоу, мерзко ухмыляясь. Почти сразу я ищу взглядом Аанью среди девушек и нахожу её в шеренге. Она не смотрит на меня, ее подбородок опущен, а глаза устремлены на пол, как будто это самое интересное, что здесь есть. На щеке — синяк, которого раньше не было.       — Дайте мне пару недель. Она будет ползать по полу по собственной воле, — от этого ответа мне хочется влепить ему пощёчину, но я стою тихо и прожигаю его взглядом, пока он отстёгивает цепь от моего ошейника и та растворяется в воздухе. Я уже почти поворачиваюсь к девушкам, но Себастьян хватает меня за предплечье и останавливает. — Сегодня ты не будешь стоять, дорогая. — Мое лицо, должно быть, отражает бурю опустошения и ужаса, которая пронизывает меня; что-то, что Себастьяну, похоже, очень нравится, потому что он с удовлетворением протягивает: — Ты будешь сидеть у меня на коленях.       Мне нужен новый план.