11.

      Себастьян уделяет мне очень мало внимания в дни, следующие за тем утром, когда он стёр память Ааньи. Ей не разрешают входить в мою комнату, а мне не разрешают выходить на улицу. Однако я вижу её через окно, она почти каждый вечер гуляет по двору.       Иногда с ней были другие девушки. Я узнала их лица с последнего ужина, на котором я присутствовала вместе с Руквудом и его сторонниками.       Всех их объединяет одно: они молоды, красивы и родились магглами.       Я бесчисленное количество раз задавала себе вопрос, какая из них пострадала от проклятия Круциатус из-за меня. Интересно, помнят ли они об этом. Знают ли они, что я в этом виновата.       Интересно, знают ли они, что о них не забыли. Что где-то там есть люди, которые все еще борются. Борются, чтобы вернуть нас домой.       Поцелуй маску.       Я не могу думать об одном, не думая о другом. Оба воспоминания связаны между собой. Я слышу душераздирающие крики, но я смотрю на эту маску, вынужденная прикасаться к ней губами.       Поцелуй ее. Медленно. Как если бы целовала меня.       Я думаю о том моменте. И о том, заставил ли он меня смотреть на него, вместо того чтобы смотреть, как эта девушка корчится от боли. Не знаю, было бы это хуже того, что заставил меня сделать Себастьян.       Если есть что-то, чем я сейчас обладаю, так это роскошью времени. От восхода до заката я нахожусь наедине со своими мыслями и новой книгой.       Я тщательно изучаю книгу по окклюменции и практикуюсь в течение дня. Я очищаю свой разум и представляю себе стену, защищенную пустым экраном, а затем еще одну стену.       В ходе своих исследований я узнала, что медитация тоже помогает. Мне легче выработать привычку садиться и контролировать свое дыхание, когда я уже делал это в прошлом. Мне легче выработать привычку садиться и контролировать свое дыхание, так потому что я уже делала это раньше.       Ирония в том, что мой «учитель» — мой хозяин. Каковы шансы?       И всё же, всякий раз, когда он входит в спальню из кабинета или с улицы, я прячу любые следы этой книги. Как бы ни хотелось верить, что ему можно доверять, Себастьян остаётся загадкой. Это та рука, что держит мой ошейник, и он показал, как легко может затянуть его, чтобы держать меня в узде.       Он мне не враг.       Но и не друг.       После более тщательного изучения книг в спальне я нашла еще несколько глав книги по окклюменции, спрятанных в романах с другими названиями. К вечеру пятого дня я, кажется, собрала все страницы, поэтому разложила их на ковре, села на пол и стала перемещать их, пока не смогла расположить в правильном порядке.       Себастьяна нет, но я не уверена, когда он вернётся, поэтому действую быстро.       В более продвинутой форме окклюменция позволяет практикующему подавлять только те чувства и воспоминания, которые противоречат тому, что практикующий хочет, чтобы легилименс поверил, что позволяет окклюменту лгать, не выдавая себя.       Я читаю последний абзац на отдельной странице, которую держу в руках, и просматриваю другую, лежащую передо мной.       Простое сопротивление атаке требует навыков, схожих с теми, которые необходимы для сопротивления проклятию Империус.       Я меняю местами страницы после прочтения контекста, надеясь, что это правильный порядок. Я продолжаю читать остальные, пока не обнаруживаю то, что может быть следующей страницей.       {...} чтобы обойти способности легилименса обнаруживать ложь, не вызывая подозрений, например, избегая зрительного контакта.       Это заставляет меня на мгновение задуматься. Чтобы прочитать чьи-то мысли, необходим зрительный контакт. Как только я заношу эту информацию в свой ментальный архив, дверь спальни открывается, заставляя меня застыть на месте.       Как ребенок, совершивший злодеяние без присмотра родителей, я заглядываю из-под матраса на дверную раму, где сейчас стоит Себастьян.       Я выбрала это место, потому что думала, что у меня будет время засунуть все под кровать, когда услышу тяжелые шаги в коридоре. Я была так поглощена составлением книги, что, должно быть, забыла об этом.       Глаза Себастьяна блуждают по комнате в поисках меня. И он находит меня, уже наблюдающую за ним. Конечно, с этого ракурса он может видеть только макушку моей головы и глаза. Я могу только представить, как я выгляжу.       Тем более что на его лице появляется выражение легкого раздражения.       — Что ты делаешь на полу? — спрашивает он как человек, уставший от моих выходок.       — Я уронила книгу. Некоторые страницы отвалились, — хвалю себя за быструю ложь.       Себастьян долго выдыхает, проходя по комнате и снимая при этом свою черную мантию. Он не обращает на меня внимания, и я пользуюсь этим, чтобы схватить все страницы и засунуть их в книгу. Придется подождать, пока я снова останусь одна.       Что, как я полагаю, произойдет скоро.       Я ожидаю, что Себастьян уйдет в свой кабинет, раз уж он вернулся неизвестно откуда, и оставит меня в покое, пока не придет время спать.       Он спит рядом со мной каждую ночь.       Я поняла, что практиковать окклюменцию — утомительное занятие, поэтому к моменту отхода ко сну я настолько вымотана, что засыпаю еще до того, как он ложится рядом. Но ночью я чувствую тепло, исходящее от него. Я слышу его тихое дыхание. Я замечаю, как его сторона матраса прогибается под его весом.       Я чувствую его рядом.       Себастьян всегда уходит до того, как я просыпаюсь, но его присутствие все еще остается рядом со мной.       Сегодня ночью у меня есть ощущение, что что-то изменилось. Я понимаю, что права, когда он, вместо того чтобы уйти в свой кабинет, оставляет мантию на спинке дивана и остается в общей спальне. Мое сердце замирает.       — Ты уже ужинала? — спрашивает Себастьян глухим голосом. Он сосредоточен на манжетах рубашки, которые он расстегивает серийными, систематическими движениями, а я наконец поднимаюсь с пола и смотрю на него. Я не рассчитывала, что он останется. Я сжимаю книгу в руках чуть сильнее.       — Нет, еще нет, — отвечаю я, стараясь давать краткие ответы.       Наступает небольшая пауза, пока он закатывает рукава рубашки до предплечий, на его лице — выражение глубокой сосредоточенности.       — Тогда я что-нибудь для нас здесь устрою.       Мне требуется секунда, чтобы понять, что он имеет в виду.       — Нас? — повторяю я, ошеломленная. — То есть... тебя и меня?       Мой голос поднимается на октаву или две без моего согласия, пока я наблюдаю, как Себастьян достает палочку из кармана брюк и направляет ее в пустой угол комнаты, вызывая небольшой квадратный столик. На мгновение я боюсь, что мне придется сесть ему на колени, чтобы съесть ужин, но вместо одного стула появляются два.       — Да. Для нас. — Себастьян медленно поворачивается ко мне, суя палочку обратно в карман. — Если у тебя нет других дел, которые тебе нужно сделать.       Я игнорирую сарказм, проскальзывающий в этой фразе, и прикусываю нижнюю губу. Это для меня новая ситуация, и я не знаю, как себя вести. Я решаю поступить разумно и подчиниться, надеясь, что мои ментальные щиты достаточно сильны, чтобы противостоять ему.       — Что мне надеть?       После того, как он продемонстрировал свое явное равнодушие ко мне, я отказалась носить что-либо, что считаю провокационным. После тщательного осмотра я обнаружила, что в моем шкафу есть и другие вещи, кроме прозрачных ночных рубашек и коротких платьев.       У меня есть удобная атласная пижама и халаты из микрофибры; шерстяные носки и джемперы; вязаные брюки с подходящими к ним рубашками. Все они пастельных тонов. Мягкие и женственные. Вещи, которые я должна ненавидеть, потому что они были подарены мне с мыслью, что я обязана изображать нежную женщину, чтобы быть желанной.       Но я их не ненавижу. Не тогда, когда я вижу, что носят другие девушки.       Мне повезло, что я могу надевать пять слоев одежды, и Себастьян не обращает на меня внимания, когда мы пересекаемся.       Мне так повезло.       И я ненавижу себя за то, что чувствую так.       Впервые за несколько дней его взгляд скользит по моей одежде. На мне лавандовая рубашка с длинными рукавами и белые кашемировые брюки. Единственное, что не вписывается в мой наряд, — это золотой ошейник, но если я распущу волосы и застегну две пуговицы на рубашке, его почти не будет видно. Именно поэтому я и решила сегодня так одеться.       — Надевай что хочешь, — наконец говорит Себастьян, направляясь к столу и опускаясь на один из стульев. — Мне всё равно.       В свете пламени, исходящего из камина, и приглушенном свете ламп над головой в общей спальне, он выглядит довольно уставшим. Ему почти двадцать пять лет, но его лицо порой остается мальчишеским. За исключением области вокруг глаз. Глаза Себастьяна, кажется, прожили довольно долгую жизнь. Его волосы отсюда выглядят почти черными, как полночь, подчеркивая темные круги под глазами.       На одно мгновение, только на одно, я вижу того парнишку в хижине. Воспоминания, которые мы создали вместе за полгода, настолько прекрасны, что я прибегаю к окклюменции, чтобы избавиться от них. Я прячу их в маленькой комнате в углу. Но что-то сжимает меня, тянет и скручивает. Я не могу поверить, что испытываю к нему жалость.       Я оставляю книгу на тумбочке, стараясь незаметно положить ее под другой роман, который я иногда использую в качестве маскировки. Но Себастьян не смотрит на меня, сосредоточившись на разворачивании тканевой салфетки на коленях. Когда я подхожу к столу, я замечаю чашки и тарелки, которые материализовались из воздуха, с мясом, сыром и запеченными овощами с ароматным соусом, от которого в любой другой день у меня бы потекли слюнки. Но это неизведанная территория, и я понятия не имею, почему он усадил нас в комнате, чтобы разделить трапезу.       Тем не менее, я сажусь напротив него и расправляю салфетку на коленях. Передо мной лежит стейк с картофельным пюре. Выглядит фантастически.       Медленно я беру столовые приборы, но не режу мясо, поглядывая на Себастьяна. Он режет свой стейк методичными движениями, как хирург делает разрезы.       — Это что-то новенькое, — не получив немедленного ответа, я прочищаю горло и продолжаю. — Ужинать вместе.       — Разве? — в его голосе слышится определенная интонация, от которой я почти вздрагиваю. Прожевав кусок стейка, Себастьян берет бокал и делает небольшой глоток. — Мы и раньше часто ужинали вместе.       Раньше. Это слово заставляет меня слегка сдвинуться на стуле, почувствовав дискомфорт. «Раньше» звучит так далеко от той реальности, в которой мы живем сейчас. Раньше мы путешествовали вместе. Раньше мы заботились друг о друге. Раньше мы делились секретами и проводили долгие ночные беседы.       Раньше были мы.       Теперь... Это он.       И я.       — Я имела в виду…       — Я знаю, что ты имела в виду, — перебивает он меня и возвращается к своему стейку. Наступает небольшая пауза, пока он режет следующий кусок. — Просто захотелось другого вида за ужином.       Только тогда я осознаю, что с тех пор, как я здесь, я не видела, чтобы он ел. Ни на ужинах с друзьями, ни на ужинах с Руквудом. Возможно, он предпочитает есть в одиночестве.       — А какие виды у тебя обычно бывают, что тебе настолько скучно, что ты согласился поужинать со мной?       — Библиотека. Поместье Пьюси. Лондон.       Я едва не задыхаюсь. Лондон. Ну конечно, он так свободно перемещается. Я напоминаю себе, что он не привязан к этой комнате и может ходить, куда хочет. Я стараюсь сохранять невозмутимый вид и не показывать, как отчаянно я жажду любой крошки информации. Небрежно подражая ему, я режу свой стейк на маленькие кусочки.       — Как приятно знать, что это мой конкурент, — я стараюсь звучать довольной, но в моем голосе все еще слышится легкая резкость.       — Не стоит так себя недооценивать, — спокойно заявляет Себастьян. — Любой променял бы вечер в городе на удовольствие от твоего общества.       Я смотрю на него из-под ресниц, мои движения постепенно замедляются. Я не вижу себя, но знаю, что хмурюсь. И не могу удержаться от того, чтобы исправить это. Боюсь, что этот ужин — лишь повод, чтобы еще немного подразнить меня. Может, у него плохой день, и он хочет выместить это на мне. Сжимая столовые приборы чуть сильнее, я поднимаю подбородок и смотрю ему в глаза.       — Для человека, который меня не хочет, комплимент лестный.       Себастьян не спешит проглатывать картофельное пюре. Снова он запивает его глотком своего напитка. Я полагаю, что это крепкий алкоголь, но не чувствую запаха спиртного, поэтому решаю, что это, должно быть, вода. Поставив кубок на стол, он откидывается на спинку стула и наконец смотрит на меня.       — Я всё ещё способен ценить красоту, как любой другой мужчина.       Эта похвала не прошла мимо моего внимания. Себастьян Сэллоу ни разу не сказал, что считает меня привлекательной, пока мы проходили испытания. Он выражал свою заботу о моем благополучии, в основном невербально. Но никогда не проявлял ничего, отдаленно напоминающего романтический интерес. За время моего пленения, он лишь однажды предположил, что мне не понадобится Любовное Зелье, чтобы понравиться японскому министру, после того как один из его друзей подметил, что тот предпочитает красивых девушек.       Тогда я подумала, что Себастьян просто притворяется на публике. Он повторил это во время ужина с Руквудом, когда пришло время уходить, и заявил, что предпочитает провести время со мной, чем остаться на банкете.       Только чтобы, придя в комнату, проигнорировать меня.       Это первый раз, что он льстит мне, когда мы наедине. Я не знаю, как это понимать, поэтому подыгрываю ему.       — Так ты все-таки находишь меня привлекательной. — я продолжаю есть, сохраняя невозмутимость.       — Я никогда не говорил, что нет, — я чуть не уронила вилку. Себастьян смотрит на меня. Он протягивает руку к бокалу и поглаживает его край средним пальцем. Я повторяю его жест, а затем поднимаю взгляд на его лицо. — Но красивое лицо — это еще не все.       Я приоткрываю губы, чтобы спросить, что именно его привлекает, но вспоминаю, что он уже говорил мне об этом.       Мне нравятся умные вещи.       Я снова закрываю рот, и густая тишина окутывает нас, как плащ. Я задаюсь вопросом, оставляет ли он мне подсказки, или, может быть, я слишком много вкладываю в разговор, который является тем, чем он кажется: Себастьян Сэллоу говорит, что я красивая, но глупая.       Я не настолько высокомерна, чтобы чувствовать себя оскорбленной, но это все же немного задевает.       — Как там дела?.. — осмеливаюсь спросить я, отрезая еще один кусок стейка. Чувствую, как кровь приливает к голове в предвкушении. Может, он наконец заговорит со мной? Ответит на мои вопросы? — Я понимаю, я твоя пленница, но какая разница, если ты мне расскажешь? Что я могу сделать с этой информацией? — мягко настаиваю я, пытаясь воздействовать на его милосердную сторону. Как будто она у него есть. — Что я могу сделать с этой информацией?       — Знание обладает огромной силой, — отвечает Себастьян без выражения. Я бросаю на него быстрый взгляд и вижу, что он по-прежнему смотрит на меня, поэтому снова опускаю глаза на тарелку и продолжаю есть. — Ты удивишься, какой ущерб может нанести информация, даже в руках пленника. — Как будто он наказывает меня этими словами, поэтому я не жду, что он скажет что-то еще. Удивление искажает мое лицо, когда он говорит дальше. — Мы контролируем министерство. Есть люди, которые работают над новыми правительственными законами, в том числе над Комиссией по регистрации магглов.       Я сглотнула, уронив вилку и нож на стол. Я забыла о еде и своем аппетите.       — Руквуд хочет, чтобы маглорожденных регистрировали... для чего?       Себастьян не теряет самообладания. Его лицо похоже на лицо человека, который говорит о пустяках. В отличие от меня, его стейк скоро исчезает.       — Догадайся сама.       Я моргаю. Мое предположение совершенно беспочвенно, но сейчас царит хаос.       — Он пытается отрицать сам факт, что магглорожденные могут обладать магией?       В глазах Себастьяна мелькает одобрение.       — Очень хорошо, — не давая мне спросить «почему», он продолжает: — Недавние исследования показали, что магия может быть только унаследована, поэтому любой волшебник или ведьма, происходящие из немагической семьи, должны были получить эту магию путем кражи.       — Это… — мне на ум приходит множество прилагательных, чтобы описать это объяснение, но в конце концов я выбираю то, которое звучит менее грубо. — ...неправильно. Если кто-то и является примером этого, то это я. — Его нежелание отвечать приводит меня в ярость. Его бесчувственность заставляет меня рычать. — И ты согласен с этим? С разделением волшебного сообщества с помощью дезинформации и лжи?       — Мои интересы совпадают с тем, что лучше для населения, — иронично заявляет Себастьян.       У меня дёргается челюсть.       — И так случилось, что это правительство, которое правит страхом, — прежде чем я успеваю критиковать его дальше, я вспоминаю страницы книги.       Существует опасность реагировать эмоционально, со страхом, {...} или разочарованием. Крайне важно сохранять присутствие духа, поддерживая свои умственные способности в любых обстоятельствах. {...} Можно укрепить свои ментальные щиты, только активно сопротивляясь эмоциональному влечению момента — оставаясь уверенным в себе, что бы ни случилось {...} Нужно научиться отстраняться от ситуации, чтобы лучше в ней ориентироваться, когда сталкиваешься с Легилиментом.       Себастьян по-прежнему смотрит на меня с невероятной интенсивностью, и я чувствую себя почти безнадежно. Кирпич за кирпичом я возвожу свою стену, не отрывая взгляда. А затем я опустошаю свой разум.       Я поняла, что меня утомляет не создание этой защиты, а ее поддержание. В книге говорится об окклюменции как о мышце, которую можно тренировать. Но, как и мышца, она требует много-много практики, пока ты не будешь уверен в ее надежности.       И как только этот навык будет хорошо отработан, я теоретически смогу почувствовать присутствие врожденного легилименса, пытающегося проникнуть в мою голову, что гораздо опаснее, чем тот, кому сначала нужно произнести соответствующее заклинание. Первый может просто сделать это, поддерживая зрительный контакт, и большинство людей никогда об этом не узнают.       — Опять твой рот… — тихо говорит Себастьян, еще раз проводя пальцами по краю бокала. Я не могу сказать, читает ли он мои мысли. — Всегда ищешь неприятностей. — он говорит это, и его глаза намеренно опускаются на мои губы, заставляя меня выпрямиться, как будто я получила удар током.       Я высунула кончик языка и медленно провела им по нижней губе, отвлеченно. Он продолжает изучать его. Его лицо совершенно бесстрастно.       Боги, он так хорош в этом. В этой игре.       Я глубоко вздыхаю и принимаю менее резкий тон.       — Что остальной мир думает о том, что здесь происходит?       Себастьян почти незаметно пожимает плечами и наклоняет голову в сторону.       — Одни сражаются вместе с нами, другие сопротивляются переменам.       — Торжественный вечер предназначен для того, чтобы склонить их на вашу сторону?       — Да. О силе хранилища слышали, но не видели, — он объясняет, как будто читает из учебника. Отстраненно. Лаконично. — Твоё присутствие там может обеспечить Руквуду союзы, необходимые ему для удержания мятежей под контролем. Многие просили аудиенции с тобой. — Один уголок его рта слегка приподнимается в презрительной улыбке. — Ты довольно популярна.       — И что именно мешает мне отказаться выполнять приказы Руквуда? — я притворяюсь милой.       — Здравый смысл, — его ответ звучит быстро, но он тянет эти два слова, как угрозу. — Надеюсь, к тому моменту у тебя он появится.       Я возмущаюсь оскорблением, но игнорирую его. После нескольких секунд тишины я заставляю себя вернуться к ужину. Если я смогу вынести клевету Себастьяна, не показывая недовольства, я знаю, что стану на шаг ближе к идеальному ментальному щиту.       — С Ааньей всё в порядке? — я не смотрю на него. Я слишком боюсь увидеть ответ, прежде чем услышу его. — В прошлый раз…       — Она в порядке, как и ожидалось, — перебивает он меня. Я улавливаю отстраненный тон. Как будто он считает, что все, что произошло, когда он привел ее в общую спальню, — моя вина. — Не советую тебе её в ближайшее время допрашивать.       — Я и не собиралась, — шиплю я, вызывающе поднимая на него глаза. Но потом я вспоминаю, что должна делать, и делаю глубокий вдох, прежде чем снова заговорить, теперь уже более спокойно. — Похоже, ты действительно заботишься о ней.       Лицо Себастьяна каменеет.       — Чем больше заклинаний памяти используется на девушках, тем более вялыми становятся их умы. В конце концов, все, что у вас остается, — это красивая, но пустая оболочка, — объясняет он, переплетая пальцы на коленях и принимая более удобное положение на стуле, вытянув ноги под столом. Я чувствую его ботинки рядом со своими ногами. — Это менее… интересно. А когда здесь становится менее интересно, их отбрасывают в сторону, — я тихо вдыхаю, понимая, что он имеет в виду. — Заменять их довольно утомительно, поэтому я стараюсь не доставлять неудобств своим людям.       Желчь поднимается мне в горло. Я вижу, как дрожат мои руки, и просто не могу это остановить. Мой гневный взгляд направлен на Себастьяна, который не выглядит особенно веселым, когда делится этим. Но я не вижу и капли раскаяния. Я заставляю свой разум думать об этом рационально. И мои бурные эмоции исчезают под слоем льда.       Я контролирую ситуацию.       Я контролирую ситуацию.       Я контролирую ситуацию.       — Я наелась, — объявляю я ровным голосом. Более ровным, чем мой пульс. Мягко кладу вилку и нож на край своей наполовину полной тарелки. — Могу я отлучиться?       — Не можешь, — говорит Себастьян, и я поднимаю на него взгляд. Я вижу вызов в его карих глазах, когда он смотрит на меня. — Ты встанешь из-за стола, когда я закончу. — Невольно я переключаю внимание на его чистую тарелку. Он, кажется, точно понимает, о чем я молча прошу, потому что делает небольшое движение рукой, и на столе, рядом с его бокалом, появляется графин. Он сделан из стекла, поэтому я сразу определяю, что в нем вода. Себастьян кивает на него, не отрывая взгляда. — Наполни мой бокал.       Стол не большой, поэтому я знаю, что могу достать графин, сидя на стуле. Но что-то подсказывает мне, что это не то, чего он хочет.       Себастьян хочет, чтобы я обслуживала его. Ухаживала за ним. Я глубоко вздыхаю и делаю именно это.       Медленно встаю и прохожу небольшое расстояние до его стула, останавливаясь прямо рядом с ним. Я наблюдаю, как он смотрит на меня, и мы оба не отрываем взгляда друг от друга.       Я решила сохранять спокойствие.       Вести себя покорно, как он того хочет.       Мое выражение лица смягчается. Мои ментальные щиты подняты. Я контролирую ситуацию.       Я протягиваю руку, беру графин за горлышко и наливаю воду в кубок Себастьяна, пока он не наполняется почти до краев. Я стараюсь сделать движения изящными, не торопясь, как будто времени не существует. Я плавно ставлю графин на стол. Я не отрываю от него взгляда.       В его глазах нет тьмы. Пламя заставляет их блестеть чем-то более теплым. Он выглядит менее уставшим, как будто это общение вдохнуло в него новую жизнь. Что бы я ни делала, что бы мы ни делали, ему это нравится.       Нет.       Он любит это.       — Могу я еще чем-нибудь Вам помочь, господин? — мой голос медовый и карамельный.       На губах Себастьяна появляется довольная улыбка. Если бы я не знала его лучше, я бы подумала, что он гордится мной.       — Салфетку, — мурлычет он, опуская руки по бокам и освобождая колени для меня. — Если ты так любезна.       Я должна притвориться, что это меня не беспокоит. То, как он со мной разговаривает. Я знаю, что он играет со мной и, возможно, делает это, чтобы проверить, где мои пределы. Себастьян снова помогает мне создать свою маску, подталкивая меня к этому.       Еще один урок.       Еще одна игра.       Не показывая никаких признаков отвращения, я наклоняюсь, пока наши лица не оказываются почти на одном уровне, и снимаю ткань с его ног. Мои пальцы слегка скользят по одному из его бедер, но он не реагирует. По крайней мере, его тело.       Его глаза стали глубокими карими озерами, а взгляд по-прежнему сосредоточен на мне. Кажется, мы смотрим друг на друга целую вечность.       Между нами возникает притяжение, как будто мы противоположные полюса магнита.       Энергия между нами настолько заряжена, что, если мы коснется кожей, я уверена, что почувствуем электрический разряд.       На таком близком расстоянии он... захватывает дух. И он мой враг.       Я держу себя в руках.       Я держу себя в руках.       Я держу себя в руках.       Я выпрямляю спину, отворачиваясь от него, но не сдвигаюсь с места.       — Это всё? — говорю я едва слышным шепотом. Я замечаю, что все еще держу салфетку в руке, поэтому бросаю ее на стол.       Впервые с начала нашего общения Себастьян отводит взгляд от моих глаз и исследующим взглядом скользит по моему телу. Он делает это медленно, но тщательно, не упуская ни одного сантиметра.       Он фиксирует каждую мелочь в моей одежде, в отличие от того, как раньше, когда он едва бросал на меня взгляд.       Я сгораю под этим взглядом, тяжелым, как прикосновение. Но я не шевелюсь. Я точно знаю, что он делает.       Это не мешает очень опасным — и нежелательным — ощущениям оседать в нижней части моего живота.       Его пристальный взгляд возвращается к моему лицу.       — Это всё.       Себастьян сдается. Но прежде чем я успеваю сделать шаг назад, он делает первый шаг, скользя со стула и выпрямляясь во весь рост. Он делает это так близко ко мне, что его рука касается моего бедра, когда он встает со стула. Я не уверена, является ли это попыткой запугать меня, особенно потому, что мне приходится откидывать голову назад, чтобы взглянуть ему в лицо.       Неуверенность в том, что делать дальше, приковывает меня к месту. Себастьян отпустил меня, но я не думаю, что он закончил.       Не похоже, что мы закончили.       Интересно, какие еще уроки он пытается мне преподать. Интересно, чему ещё он пытается меня научить. Возможно, он просто хочет вселить в меня страх и усилить мое беспокойство. Я ожидаю, что его отношение изменится в любой момент, но он почти наслаждается этим обменом репликами.       — Лавандовый тебе к лицу.       Он ласково говорит со мной, имея в виду мою рубашку. Я вижу, как его взгляд снова скользит ниже моей шеи, не торопясь. Я не отворачиваюсь. Себастьян Сэллоу не хочет меня. Он так четко дал это понять, что эти слова до сих пор время от времени звучат в моей голове. Теперь я уверена, что это такое: еще одно испытание моих границ. Способ определить, могу ли я контролировать свои истинные эмоции. Могу ли я играть в эту игру, как он ее назвал.       Магма течет по моим венам, пропитанная желанием либо задать больше вопросов, либо дать ему пощечину за то, что он позволил Руквуду сделать. Но я не делаю ни того, ни другого.       Вместо этого я натягиваю милую улыбку.       — Может, мне стоит надеть этот же цвет на завтрашний ужин?       В моем голосе слышится нетерпение, которое, я уверена, воспринимается так, будто я не могу дождаться, чтобы повторить это снова. Но я не могу дождаться возможности задать больше вопросов. И я знаю, что Себастьян точно это понимает. Я почти вижу это в его глазах.       Вместо того, чтобы обменивать секс на знания, он, похоже, предпочитает хороший обман. Он жаждет хорошую лгунью, и я стану именно такой.       — Может, тебе и стоит.       Он соглашается, ухмыляясь как хищник. Между нами на мгновение повисает тишина. Это второй раз, когда я думаю, что он уйдет, но он этого не делает. Вместо этого его взгляд перемещается на мои распущенные волосы. Точнее, на правую сторону.       Он не делал этого несколько дней. А до этого он делал это в последний раз, когда мы были другими людьми. Я вижу, как его рука тянется к этой пряди волос, цвет которой не соответствует остальным, и он закручивает ее вокруг своего указательного пальца на несколько секунд, прежде чем отпустить. Что-то затвердевает в его глазах, когда он отворачивается от меня, не произнеся ни слова на прощание.       Себастьян проходит через комнату к своему кабинету и закрывает за собой дверь. Этот короткий момент, который мы разделили, заставляет меня немного затаить дыхание, но лишь из-за того, что этот жест когда-то означал.       Все еще глядя на его дверь, как будто ожидая, что он вернется, я повторяю его движения и тянусь к своим волосам. Серебряная прядь блестит в свете пламени, как лучик лунного света.       Нет, не лунного света.       Мое сердце разрывается от воспоминаний. И мои щиты — тоже.       Эмоции проносятся по мне, как река, заставляя меня вспоминать.

***

Семь месяцев назад

      — Что это?       Я слышу, как Себастьян спрашивает, когда мы снова оказываемся на тропе, ведущей в лес. За нами осталось первое испытание, но я все еще нахожусь на волне эйфории после своего смертельного опыта. На моем лице застыла улыбка, которая не исчезнет еще долгое время. Конечно, пока я не слышу его голос и не поворачиваюсь к нему лицом.       — Что — «это»?       Я спрашиваю, но он не отвечает. Его взгляд прикован к чему-то сбоку от моего лица. Настолько, что я замираю как статуя, когда он приближается ко мне. Себастьян останавливается всего в футе от меня, и вдруг уверенность, которую я обрела после того, как выжила, колеблется. Он никогда раньше не подходил так близко.       У меня от этого голова кружится.       — Твои волосы, — произносит он тихим голосом. Мне кажется, что он говорит скорее сам с собой, чем со мной. — Там что-то…       Но Себастьян не заканчивает фразу. Медленно он поднимает руку и захватывает прядь между кончиками пальцев. Очень, очень нежно. Почти с благоговением. Он отводит ее от остальных волос и подносит к моим глазам, пока я не слышу собственный вздох. Я думала, что он убирает запутавшийся листок или веточку.       Но нет.       Я вижу мерцающий серебряный налёт на этой пряди волос. Как будто белая молния ударила меня и оставила это в качестве доказательства. Я никогда не видела ничего подобного. И, судя по выражению лица Себастьяна, он тоже.       — Что это значит? — я задаю свой вопрос, как будто он знает что-то, чего я не знаю. Однако он выглядит так же озадаченным. Я все еще вижу, как его ум ищет объяснение, пока он продолжает держать эту прядь, а затем он мягко качает головой, отрываясь от нее. Прядь падает на место.       — Я не знаю, — признает Себастьян. — Но насчёт того, что тебе нужна помощь с магией, ты была права. — Я моргаю, услышав это неожиданное признание. — Нам нужно найти безопасное место, где я смогу тебя учить. Иначе ты не выживешь.       Я не могу понять, взволнованна я или нервничаю из-за этого вывода. Он соглашается мне помочь. Я стараюсь сохранять самообладание, когда спрашиваю.        — И где это? — в наши дни нигде нет безопасности. Я протягиваю руку к пряди серебристых волос и отвлеченно трогаю ее. На ощупь она очень шелковистая. Мне приходит в голову глупая идея. — Может, мы могли бы вернуться в мое убежище. Как только они увидят, что я смогла пройти первое испытание, они будут более открыты, чтобы помочь нам. Они обеспечат тебе безопасность...       — Нет, — Себастьян перебивает меня, и его взгляд перемещается куда-то за мои плечи, становясь жестким, как будто он знает что-то, чего я не знаю. — Теперь — только ты и я. Как только ты сделаешь шаг в этот дом, они укрепят решетки твоей клетки.       — Я никогда не была пленницей, Себастьян, — вырывается у меня с блеском вызова в глазах.       Даже когда я произношу эти слова, я знаю, что не права.       Наконец он встречает мой взгляд. В его глазах я вижу понимание. Как будто мы оба говорим в полной тишине.       Жесткие черты его лица смягчаются, и его голос становится тихим.       — Золотая клетка — все равно клетка.       В глубине души я знаю, что он прав. Не отвечая ему, мы оба продолжаем путь по лесу.