13.

      Сегодня я следую тому же ритуалу, которому следовала всю прошлую неделю.       Перечитать книгу по окклюменции. Поработать над своими щитами. Почитать еще. Посмотреть из окна на кусты, усыпанные розами, и на девушек, прогуливающихся по двору в откровенных нарядах. Они, похоже, не против.       Во всяком случае, я могу видеть их счастливые улыбки из своего заточения.       Я ненавижу себя за то, что завидую им. Только потому, что они могут наслаждаться солнечным светом и гулять среди цветов, а я увядаю в холодных стенах этой башни.       Я без церемоний отгоняю эти эмоции. В конце концов, я тренировалась. Я стараюсь ничего не чувствовать, и минуты проходят, когда мне это удается. Занимаясь окклюменцией, очень легко забыть о времени и войти в состояние полного отрыва от реальности.       Два дня назад я помню, как смотрела через стекло на солнце в небе. По-моему, был полдень.       Я моргнула.       И когда я позволила себе вернуться в настоящее, солнце сместилось на несколько градусов. Я напрягла мозг, пытаясь сложить воедино все, что видела во дворе, пока это происходило. Я действительно помнила.       Но всё случилось так быстро, что я каким-то образом потеряла счет времени.       Я ем в течение всего дня. Я купаюсь, одеваюсь, чищу зубы и делаю все мелочи систематически. Я начинаю наслаждаться чтением книг с полок. Я нахожу в основном старые тома, некоторые из них написаны магглами, и я бы никогда не подумала, что таковые имеются у Себастьяна.       «Война и мир», «Граф Монте-Кристо», «Братья Карамазовы».       Когда я начала более внимательно изучать книги, я заметила, что некоторые романы написаны на французском языке, что навело меня на мысль, что Себастьян достаточно свободно им владеет.       Когда мы встретились, он упомянул, что провел несколько лет во Франции у своего дяди. Я подумал, что, как и все, что он мне рассказывал, это была ложь.       Но, возможно, это не так. Возможно, именно так он и познакомился с дочерью французского посла, с которой, как я помню, он якобы несколько раз спал. Эта мысль заставляет меня закатить глаза, пока я беру с полки следующую книгу.       Я выбираю «Дракулу». Книга достаточно объемная, чтобы занять меня на следующий... день или два. У меня много свободного времени.       Я добираюсь до своего обычного места в нише с книгой в одной руке и чашкой кофе в другой. Только когда я опускаюсь, я понимаю, что мое тело немного болит. Как будто я вчера занималась спортом.       Я стону, прислоняясь к стене и глядя в окно. Как будто все мои силы внезапно покинули меня. Я... устала.       Я не помню, чтобы вчера ночью я спала в неудобной позе. Как только мои мысли добираются до единственно возможного объяснения, я чувствую что-то теплое и тяжелое между ног. Я широко открываю глаза, роняю книгу на пол и бегу в ванную. Я закрываю за собой дверь, как будто я не одна в комнате, а затем беру пару листов туалетной бумаги, прежде чем просунуть руку в штаны и нижнее белье.       Когда я вытаскиваю ее, на ней остаются красные пятна. Я вздыхаю, плотно закрываю веки, а затем бросаю салфетку в унитаз и спускаю воду. Это последняя вещь, которая мне нужна сейчас.       Всю жизнь у меня был довольно регулярный цикл. Но когда я переживаю периоды сильного стресса, он имеет тенденцию исчезать. Поэтому во время испытаний у меня был только два раза, и он длился недолго.       Тогда у меня были подходящие средства и возможность приготовить зелья, которые помогали мне справиться с болью и дискомфортом, не полагаясь на Себастьяна.       Не уверена, что в нынешних обстоятельствах мне так же повезет.       Я открываю шкафчики в ванной комнате, один за другим. Ищу что-нибудь, что может мне помочь. В маленькой плетеной корзинке, спрятанной на дне, я нахожу набор различных прокладок и физически чувствую, как мое сердце начинает биться медленнее. По крайней мере, мой хозяин продумал все до мелочей.       Беру одну из гигиенических принадлежностей, закрываю дверцу шкафа и готовлюсь принять еще одну ванну.

***

      К вечеру слабая ломота и чувствительность превращаются в тысячу ножей, вонзающихся в меня. Я едва могу стоять прямо от боли, но все же надеваю пижаму и сажусь на диван возле камина. После того, как моя вторая попытка добыть ключ у Себастьяна закончилась неудачей, мы перестали разговаривать. Вроде как.       Как всегда, он уходит на весь день и появляется только вечером. Мы по-прежнему ужинаем вместе, за столом царит тишина, как в склепе. Я всё так же встаю встаю со стула и наливаю ему воду, обслуживая его так, как он того ожидает. Бывают взгляды украдкой. С моей стороны, конечно. Себастьян, кажется, всегда сосредоточен на своей тарелке, а его лицо остаётся бесстрастным. Как будто он ужинает в одиночестве.       Хотя иногда я готова поклясться, что чувствую, как его глаза наблюдают за мной через стол.       Единственное, что я могу извлечь из урока последнего ужина, когда он отчитал меня, — это то, что каждый раз, когда он входит в комнату, моя защита сразу удваивается.       Отбросив свою гордость, я вижу в нем великого учителя, которым он и является.       Я оцениваю его в целом, не только его самого, но и ту обстановку, которую он создал для меня.       Кабинет Себастьяна был аккуратным и организованным с того самого момента, когда я впервые вошла в него, что отражает его личность.       Он любит порядок.       Он любит контроль.       Он не упускает из виду даже мельчайшие детали.       Я не верю, что он делает что-то, не обдумав сначала все варианты. Он не беспечен.       То, что он так долго оставался в живых среди людей, которые вдвое старше его и которые хотели бы видеть его мертвым только потому, что он отнимает у них внимание, доказывает, что он умеет выживать. Мало того, он сделал себя настолько незаменимым, что его смерть нанесла бы тяжелый ущерб рядам Руквуда.       Это всего лишь игра, и ты единственная, кто не обращает внимания направила.       Может быть, дело именно в этом.       Осознание приходит мне в голову как небольшой щелчок. Осознание того, что он, возможно, делает.       Все играют в настольную игру. А Себастьян Сэллоу играет со всеми ними.       Среди догадок и предположений я обнаруживаю, что смотрю на пламя, пока мое зрение не становится расплывчатым. Я все еще держу книгу у груди, не открывая ее.       На мгновение я чувствую себя чужой в собственном теле, наблюдая за собой со стороны. Это непреднамеренно, но я не сопротивляюсь влиянию окклюменции. Я даже больше не чувствую пульсирующую боль в нижней части живота.       Это не то же самое, что два дня назад. Два дня назад я чувствовала себя как в трансе.       А сейчас... Сейчас я чувствую, как будто ухожу вглубь своего сознания. Ничего не существует, кроме меня.       Кажется, я краем глаза замечаю какое-то движение, прежде чем слышу, как дверь открывается, очень, очень далеко. В комнате кто-то есть.       На долю секунды я не могу заставить себя обратить на это внимание, но все же возвращаюсь к реальности.       Пронзительная боль возвращается.       Сжав губы, чтобы сдержать тихий стон, я оглядываюсь и вижу, как Себастьян входит в комнату. Он осматривает меня, одновременно снимая мантию, и я замечаю небольшую паузу, когда он раскладывает ткань на спинке дивана.       Я не сомневаюсь, что он уже знает, что что-то не так. Его вопрос подтверждает это.       — В чем дело?       Это наше первое общение за неделю, и я не хочу, чтобы оно касалось моего цикла. Приняв стоическое выражение лица, я оставляю роман, который весь день держала в руках, на чайном столике и встаю. Головокружение заставляет меня несколько раз моргнуть, чтобы восстановить ясность зрения.       — Ни в чем.       Игнорируя его пристальный взгляд, я подхожу к столу, беру салфетку, элегантно сложенную на его стуле, и расправляю ее. Затем я жду, пока Себастьян подойдет. Каждый вечер один и тот же ритуал; я выучила его, как часть своей многолетней рутины.       Я слышу, как в мою сторону идут тяжёлые ботинки, прежде чем он наконец садится на своё место, и я могу положить салфетку ему на колени.       Я стараюсь не морщиться после особенно неприятного укола. Чувствуя на себе взгляд Себастьяна, я сдерживаю свои эмоции, наливаю ему воду и сажусь за стол. Я делаю это медленно, затем беру вилку и уставившись в тарелку.       Жареный лосось.       Я должна была бы с аппетитом съесть его, но у меня нет аппетита. Я просто хочу свернуться калачиком в постели и заснуть. Тем не менее, я заставляю себя есть маленькими кусочками. Между нами, конечно, не произносится ни слова.       Я даже не смею поднять глаза от тарелки, чувствуя, как его взгляд скользит по мне. Но Себастьян тоже ничего не говорит. Пока его кубок не опустел почти до дна, и я понимаю, что пора его наполнить.       Я уже чувствую, как у меня кружится голова, когда начинаю подниматься со стула. Его голос останавливает меня.       — Сиди на месте.       Я чувствую, как жар разливается по моему лицу, и смотрю на него сквозь ресницы. Он уже закончил есть, тарелка слегка отодвинута в сторону. Себастьян держит подбородок одной рукой, указательный палец прислонен к щеке; он мягко стучит им по коже с произвольными интервалами. Другой рукой он опирается на стол и наклоняется вперед.       Все его внимание сосредоточено на мне.       Новая волна смущения прокатывается по мне. Мы смотрим друг на друга. Мои стены все еще на месте, я в этом уверена.       Если он ждёт, что я заговорю первой, я не хочу доставлять ему этого удовольствия. Я точно не буду объяснять, почему мне больно.       Он оставил для меня гигиенические принадлежности, я уверена, что он знает.       И все же я по-прежнему в замешательстве. И в чистой агонии.       Мои пальцы спрятаны под столом, впиваясь в бедра. Резким движением Себастьян отодвигает стул и встает, бросая салфетку на стол. Через секунду все исчезает, включая мою тарелку.       Похоже, он собирается подойти ко мне, и мое тело напрягается в ответ. Но он проходит мимо меня, направляясь в свой кабинет, открывает дверь и входит. Я слежу за ним взглядом, пока он не исчезает из виду.       Он оставляет дверь широко открытой.       Отсюда я не вижу большего, чем видела раньше: стол, маленькую лампу на нем, которую он включает, ряды книжных полок. Я слышу, как открываются и закрываются шкафы, как звенит стекло. А потом его шаги, возвращающиеся назад.       Я смотрю вперед, прежде чем он меня замечает, и слушаю, как он снова закрывает дверь и направляется к столу. На этот раз он останавливается рядом со мной, и у меня нет другого выбора, кроме как взглянуть на него. В его руке маленькая бутылочка, и он предлагает ее мне.       — Возьми, — в его голосе нет места для споров, поэтому я нерешительно беру бутылку. Я все еще ищу в его лице объяснение. — Это от боли, — отвечает Себастьян ровным голосом, наблюдая за мной. Он ждет, пока я выпью, но я все еще смотрю на него. Это доброта, которую я никогда не ожидала от него; он, кажется, читает мои мысли по выражению лица. — Я устал. Если ты будешь ворочаться и стонать всю ночь, я не высплюсь. — Его объяснение настолько сухое и бестактное, что я хочу швырнуть бутылку ему в затылок, когда он поворачивается и начинает уходить. Я уверена, что моя рука уже поднимается, чтобы сделать это. — Я бы посоветовал тебе пересмотреть свое следующее действие.       Стиснув зубы, я опускаю ладонь и присматриваюсь к флакону. Он имеет блестящий синий оттенок, почти серый, от чего я щурю глаза. Затем я открываю пробку и вдыхаю аромат, сразу распознавая полынь и лаванду, а также масло перечной мяты.       — Это комбинация зелий? — осторожно спрашиваю, уже забыв о его «заботе».       — Очень хорошо, — Себастьян приседает у камина, вызывая еще больше твердой древесины, прежде чем бросить ее в огонь, заставляя его потрескивать.       — Что тут?       Он отвечает мне только через минуту, после того как закидывает дрова в огонь. Он снова выпрямляется во весь рост, и я вижу, как он расстегивает первые две пуговицы своей рубашки с длинными рукавами, возвращаясь в свой кабинет. Он не смотрит в мою сторону.       — Снотворное зелье в смеси с тем, которое снимает дискомфорт.       Я приоткрываю губы, чтобы спросить, как ему удалось это сделать без рябинового отвара, ключевого ингредиента для обезболивания, который нейтрализует действие снадобья для сна, но новая волна боли заставляет меня закрыть глаза и наклониться над столом. Она длится несколько секунд.       Когда я снова открываю глаза, Себастьян уже в своем кабинете.       Ужин закончился, как и наш разговор. Если его можно так назвать.

***

      Когда я выхожу из ванной, в общей спальне уже темно. Прикроватные лампы и потолочные светильники выключены, и только пламя, танцующее в камине, показывает мне силуэт кровати с балдахином.       Толстый ковер поглощает мои осторожные шаги.       Себастьян уже укрылся под одеялом. Я различаю его крупную фигуру, и в груди у меня возникает чувство, похожее на страх. Он никогда не ложится спать раньше меня. Я не была в ванной так долго, может быть, минут двадцать. Я знаю, что он не спит.       Я игнорирую его и подхожу к своей стороне матраса. Прежде чем забраться под одеяло, я выпиваю отвар, который он мне дал, который, как я знаю, нужно принимать перед сном. Даже если валериана добавлена в небольшом количестве, я не буду бодрствовать больше нескольких минут.       На вкус он мятный, и эффект наступает мгновеннно.       Колющая боль в нижней части живота утихает, пока не исчезает полностью, и меня накрывает огромное чувство облегчения, нахлынувшее на меня небольшими, прекрасными волнами. Я выдыхаю вздох облегчения, устраиваясь под прохладными одеялами, съежившись. Другая сторона кровати сильно прогибается под весом Себастьяна. Его тепло обволакивает меня, словно бальзам, и мое тело бессознательно тянется к нему.       Я моргаю, осознавая, что делаю, и отскакиваю назад, как будто меня ударили.       — Ты меня накачал? — вырывается у меня тихий, но обвиняющий голос в адрес горы, лежащей рядом со мной.       Его лицо скрыто в темноте, но я клянусь, что вижу, как Себастьян насмешливо смотрит в потолок. Он лежит на спине, подложив руку под голову в качестве подушки.       — Очень интересное слово, чтобы описать это, — его тон низкий, но язвительный.       — Я не про… не про зелье от боли, — заикаюсь я, чувствуя, как краснею. Но я сейчас слишком устала. — Я хочу знать, добавил ли ты… что-то ещё.       — Например?       Под одеялом я чувствую, как мое тело снова прижимается к нему. Мне уже не так важно, какие следствия или последствия будет иметь этот поступок. Где-то в глубине сознания я слышу свой собственный голос, кричащий мне, чтобы я прекратила эту ерунду.       Но мне холодно, и тепло Себастьяна манит меня.       — Что-то... — я говорю немного слаще, поддаваясь тому, чем бы это ни было. Сон крепко обнимает меня, и я чувствую, как будто бесконечно погружаюсь в подушку. — Что-то... — повторяю я снова. Я знаю, что засыпаю, и это происходит быстро, но мне нужно утешение его объятий прямо сейчас. — Я думаю, ты должен обнять меня...       Это мои последние слова. Мои последние мысли, прежде чем я полностью сдаюсь и поддаюсь дремоте.       Мой сон беззвучный, глубокий и чудесный. Ощущение, будто я лежу на облаке, в прохладной комнате, под прохладными простынями.       Я не помню никаких снов, кроме тех, в которых я представляю себя обнятой двумя сильными руками. Крепкая грудь прижата к моей спине.       В безопасности.       Вот как это чувствуется.       А потом я просыпаюсь.

***

      Я прихожу в сознание медленно, постепенно. Простыни подо мной все еще холодные, манят меня продолжить сон. Но когда события прошлой ночи начинают возвращаться ко мне, сначала по частям, а затем полностью, мои глаза резко открываются. Я оглядываюсь вокруг, сбитая с толку увиденным.       Я в общей спальне, и смотрю на тумбочку, которая не моя.       Я с позором осознаю, что растянулась на стороне кровати Себастьяна, положив голову на его подушку. Я сажусь на матрас, как будто он обжигает меня от пояса и выше, и оглядываюсь по комнате. Просыпаться в одиночестве для меня не редкость, но сегодня я особенно рада, что не открыла глаза и не увидела его лицо.       Могу только надеяться, что я перевернулась в такую позу после того, как он покинул комнату.

***

      Я не испытываю серьезного дискомфорта, занимаясь утренними делами. Разве что легкая болезненность в груди. Призрачное напоминание о моем цикле.       Что бы мне ни дал Себастьян, это также помогает мне реже менять средства личной гигиены.       Внутри меня, в самой глубине души, и я стараюсь повторять себе, что это совсем немного, я испытываю к нему благодарность.       Мои пальцы скользят по золотому ошейнику на шее, который я ношу как форму и доспехи, пока принадлежу Командору Руквуда.       Ничто и никто не причинит тебе вреда, пока ты со мной.       Пустая клятва, данная мне в самый слабый момент. Она значила для меня все, пока он не показал мне, кто он на самом деле. Клятва превратилась в ложь, а затем в пепел. Развеянный ветром в тот момент, когда мы достигли хранилища и я увидела предательство в его глазах.       Я смотрю на свое отражение в большом зеркале над раковиной, заплетая волосы в свободную косу, которая спадает мне на спину. Серебристая прядь выбивается из косы, обрамляя бок моего лица. Она отказывается ложиться на место.       Я слышу стук в дверь покоев и все мое тело замирает. Призраки прошлого устремляются прочь за стены моего сознания, а я выбегаю из ванной. Я чувствую, кого увижу по ту сторону двери; это чувство превращается в отчаянную, мучительную надежду. Я слишком резко дергаю ручку, и через мгновение оказываюсь лицом к лицу с черными волосами и теплой улыбкой.       Когда Аанья приоткрывает губы, чтобы поздороваться со мной, мое тело рывком наклоняется вперед, и я практически бросаюсь на нее в безумном объятии, которое удивляет меня больше, чем ее.       Она пахнет сандаловым деревом, розой и жасмином. Я никогда не замечала этого. Это подходит ей.       Это глупо. Обнимать кого-то, с кем встречался всего пару раз. Не думаю, что мой рациональный разум способен постичь, насколько глубоко я привязана к этой незнакомой женщине, которая может говорить со мной только о том, что мне не интересно.       Она кажется такой маленькой в моих крепких объятиях, слишком маленькой. Как только я начинаю отстраняться, боясь, что я мог ее обидеть, я чувствую, как она обнимает меня. Хихиканье у меня на ухе заставляет меня улыбнуться, и мы обе смотрим друг на друга одновременно.       — Я так рада тебя видеть, — говорю я тихо, замечая искру жизни в ее карих глазах.       — И я тебя! — отвечает Ааня своим обычным щебечущим тоном, проходя в спальню и закрывая за собой дверь. — Чем ты занималась?       Ничто в ее выражении лица или голосе не выдает того, что произошло, когда мы виделись в последний раз, и как она сгибалась от боли, потому что чуть не сказала то, что ей не позволено было говорить.       — Ничем особенным, — говорю я, следуя за ней, пока она ходит по комнате, как будто видит ее впервые. — Здесь я только читаю.       — Звучит так прекрасно. Что ты читала в последнее время? — её пальцы потянулись к книжным полкам, но даже не коснулись их. Мне интересно, знакома ли ей эта ситуация. Прежде чем я успеваю ответить, Аанья выдыхает. — Хотела бы я иметь возможность читать. Мне не разрешено трогать книги моего Хозяина.       Эти слова бьют меня как пощечина, и я с трудом удерживаю улыбку на губах.       — Ты сможешь читать, когда будешь приходить ко мне в гости. Все, что захочешь.       Она поворачивается на пятках, и я вижу, как ее переполняет чистая радость. Этого достаточно, чтобы что-то во мне сломалось.       — Может быть, в другой раз, — Аанья подмигивает мне, не подозревая о буре эмоций, которая сейчас бушует во мне. — Сегодня нам нужно пойти прогуляться на улицу. Ты выглядишь очень бледной.       Ее заявление звучит настолько категорично, что я не могу сдержать усмешку. Я не могу покинуть комнату, это я знаю точно. Думаю, что заклинания памяти каким-то образом стерли этот факт из ее памяти, поэтому я осторожно переключаю разговор на другую тему.       — Может, это просто из-за потери крови, — углы моего рта постепенно перестают подниматься вверх, когда я вижу недоуменный взгляд на ее лице. — Я... у меня сейчас месячные.       — О! — Аанья затягивает гласную, осознав это, хватает меня за руку и тянет к дивану. — Конечно. Должно быть, это очень неудобно. Как насчет чаю?       — Нет, спасибо. Сейчас я чувствую себя прекрасно, — говорю я, когда мы садимся рядом друг с другом. Но меня что-то беспокоит. То, как она смотрела на меня, как будто не понимала, о чем я говорю. Я задаю вопрос осторожно. — А ты… — я обдумываю формулировку, надеясь, что эта тема не вызовет проклятие. — Чем ты пользуешься во время кровотечения?       Мне нужно знать, снабжает ли Харлоу ее необходимыми вещами. Если нет, я с удовольствием поделюсь с ней своими запасами.       Аанья моргает мне, а затем машет рукой, как бы прося меня не беспокоиться об этом.       — О, я не кровлю. Ни одна из девочек здесь не кровоточит.       Теперь моя очередь смотреть на нее с недоумением. Я опускаюсь ниже на диван, поворачиваясь к ней боком. Она уже устроилась поудобнее, подтянув ноги и сидя на них.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, представь, если бы все женщины здесь проходили через это каждый месяц. Сколько бы потребовалось средств и ресурсов... — Аанья небрежно кладет голову на спинку дивана. — Самый безопасный вариант — удалить все. Но мне так жаль, что они не сделали этого для тебя. — Она смотрит на меня с сочувствием, как будто я та, кому не повезло. — Я помню, как сильно мне было больно.       Я не знаю, что сказать. Я пытаюсь скрыть, насколько потрясена этой новой информацией. Глубоко в груди меня грызет чувство, что есть другая причина, по которой они лишили этих женщин возможности иметь детей.       Я защищаю себя от этого. От всего этого. За своими стенами.       Я скрываю эмоции, которые, я знаю, отражаются на моем лице, и улыбаюсь Аанье так мило, как только могу.       — Возможно, однажды сделают и мне, — я слышу, как говорю с надеждой в голосе, которая не соответствует моим чувствам.       — Ты не хочешь когда-нибудь завести детей? — она ничего не подозревает и продолжает улыбаться.       — Я не думала об этом, — признаюсь я. Мой взгляд блуждает по ее лицу, я кусаю нижнюю губу. — А ты бы хотела их? Детей?       Теперь это не имеет значения. Они сожгли и похоронили эту возможность для нее. Мой гнев не выходит ни из моего рта, ни из моих глаз. Он хорошо скрыт.       Аанья обдумывает мой вопрос, и на секунду я думаю, что это ее обидит, но это не так.       — Да, — ее глаза смотрят куда-то в стену, в даль. Как будто она вызывает воспоминание, а не желание. — Мальчика. Одного.       Нас охватывает тишина, долгая и полная невысказанных вещей, которые просятся наружу. Здесь, между нами, есть истории. Которыми мы хотим поделиться, но они остаются секретом. Я не могу спросить, а она не может сказать. Этот мост закрыт.       — Может быть, когда-нибудь, — я продолжаю улыбаться ей. — С небольшой помощью магии.       Милая ложь. Я не знаю ни одного заклинания или зелья, которое могло бы вернуть ей то, что она потеряла. Регенерация органов — дело сложное. Аанья кажется воодушевленной и хлопает в ладоши.       — Может быть, в одной из твоих книг есть такая информация? — она делает это предложение небрежно. Возможно, это хорошая идея — дать ей немного надежды.       — У меня сейчас есть немного времени, — я сразу же встаю. — Давай проверим сначала…       — О нет, не надо! — ее перебивание застает меня врасплох, особенно когда она повторяет мой жест, встает передо мной и хватает меня за руку. — Мы выйдем во двор. Тебе нужно подышать свежим воздухом.       Моя грудь сжимается. Вот и все попытки отвлечь разговор от этой темы.       — Аанья, мне не разрешают выходить из комнаты.       Я жду, пока на ее лице появится понимание и сочувствие, но она хмурится. Она мне не верит.       — Конечно можно.       В ней достаточно решимости, чтобы заставить меня переосмыслить пределы моего заключения. Я только один раз пыталась выйти из спальни, но ошейник не позволил мне этого сделать. Неужели Себастьян изменил его, чтобы позволить мне бродить по замку, как остальные девушки, не сказав мне?       Как долго я сидела здесь, не зная, что могу выйти? Множество вопросов, на которые у меня нет ответов, пока я не подтвержу это.       Аанья подводит меня к порогу, позволяет мне подойти к нему первой, наблюдая за мной с ободряющей улыбкой. Я смотрю на дверную ручку целую вечность, пока холодный пот выступает на моей шее. Став более сознательной, чем когда-либо, я теперь замечаю каждую мелочь, например, очень детализированные гравировки на холодной латуни.       Я поворачиваю ручку; дверь открывается со щелчком. И тогда я открываю ее.       Коридор с другой стороны кажется пустым. Медленно я вытягиваю пальцы и готовлюсь почувствовать тот невидимый барьер, который мешает мне уйти. Моя рука проходит сквозь него.       Я выдыхаю, чувствуя себя птицей, чью клетку открыли после многих лет плена.       Мои первые шаги за пределами комнаты неуверенные. Думаю, я осознаю это только тогда, когда оказываюсь посреди коридора и смотрю на спальню снаружи. Аанья наблюдает за мной из-за двери. Ее улыбка не исчезает.       — Видишь? Я же тебе говорила. — нне успеваю я спросить, откуда она все это знает, как она выходит из комнаты и закрывает за собой дверь. — Готова идти?       — Может быть, я должна... — слова на мгновение застряли у меня в горле, и я проглотила их. — Уместно ли так выходить на улицу?       Я указываю на свою одежду. На мне каштановые трикотажные брюки и кремовый джемпер, который немного свисает с одного плеча. Что-то уютное, что можно носить в уединении комнаты, но оно резко контрастирует с тем, что я вижу на других девушках.       С тем, что я вижу на Аанье.       Ее платье из зеленого шифона доходит до щиколоток. Крой, кажется, всегда одинаковый: тонкие бретели, которые завязываются на шее и оголяют руки и плечи.       Она берет меня за руку и ведет по коридору.       — Ты сегодня очень мило выглядишь, — уверяет меня Аанья, практически прыгая от радости, пока мы идем. — Я очень рада, что ты наконец-то присоединилась к нам. Все так хотят познакомиться с тобой.       — Все? — спрашиваю я, слишком отвлеченная видом коридора, полного пустых портретов.       — Конечно, все девочки! — она мягко сжимает мою руку от волнения и ведет меня по боковой лестнице, а не по парадной, что подтверждает, что им еще не удалось заставить ее «сотрудничать». — Они очень милые, тебе понравятся.       — Конечно, — тихо отвечаю я.       Аанья начинает рассказывать мне о них, и я чувствую себя виноватой, что только половина моих мыслей с ней. Я все еще оглядываю стены и памятные вещи, которые мы встречаем на нашем пути, как будто вижу их впервые. Руквуд имел достаточно такта, чтобы не разграбить большую часть из них, хотя я не понимаю, зачем ему нужны мраморные статуи или рыцарские доспехи, разбросанные по всей школе.       В последний раз, когда мне разрешили выйти из комнаты, я шла по этому же пути, направляясь в Центральный зал на ужин с приспешниками, но теперь я могу рассмотреть портреты поближе. Я помню большинство из них.       Мужчина с гитарой в старой таверне. Теперь это просто пустая комната без музыки.       Луг, полный читающих и хихикающих женщин. Сейчас там никто не смеется.       Сэр Кадоган, стоящий перед своим замком, и рассказывающий каждому проходящему мимо студенту о том, как он с большим риском для себя победил Виверну из Уай. Иногда он даже переходил к следующему портрету на своем черном коне, а затем к следующему, следуя за любым, кто, по его мнению, его слушал.       Но, как и другие, его рама пуста.       Все призраки тоже ушли; по крайней мере, я никого из них не видел. Хогвартс полон людей, но пуст от жизни.       — ...Виктория сегодня здесь, она такая красавица! Но она не особо с нами общается, — Аанья болтает, пока мы спускаемся по боковой лестнице на первый этаж. — А у Коры самые красивые рыжие вол...       Мои нервы напрягаются, когда я вижу фигуру приспешника, идущего в нашу сторону. Аанья сразу же перестает говорить и склоняет голову в знак покорности. Она останавливается на полпути, так резко, что я чуть не спотыкаюсь. Я стою рядом с ней, ожидая, пока мужчина пройдет мимо.       Но моя голова не опускается так низко, как ее.       И приспешник это замечает.       Он останавливается перед нами. Передо мной.       Я узнаю его с ужина у Руквуда. Это Бёрк. В тот вечер я заметила его неприязнь к Себастьяну.       Ему, похоже, за сорок. У него черные волосы, очень коротко стриженные, но я все равно вижу залысины по краям головы.       Вокруг его рта и на лбу проходят резкие линии, которые придают ему очень недружелюбный вид. На самом деле, это его истинная черта характера.       Его черные и пустые глаза не сулят ничего хорошего.       — Королевская жемчужина наконец-то удостоила нас своим присутствием, — он изрыгает эти слова с ядом в голосе, но я не упускаю из виду, как его взгляд задерживается на моей груди, когда он рассматривает мой выбор одежды. — Твой хозяин любит держать тебя при себе, не так ли? — Я не отвечаю. Не уверена, что Бёрк и ожидает от меня ответа. Он наклоняет голову набок. — Все было бы совсем по-другому, если бы ты принадлежала мне. Начиная с того, что ты носишь.       Я не ведусь на его провокацию. Потому что это именно то, что он делает. Заставляет меня говорить из гнева или горечи, чтобы потом иметь повод причинить мне боль. Однако внутри меня бушует ярость. Бёрк прищуривает глаза, глядя на меня.       Время замедляется, пока я жду, когда он сделает следующий шаг. И я настолько сосредоточена на этом человеке, что почти забываю, кто находится рядом со мной.       — Сэр, если позволите... — шепчет ему Аанья с почтением, все еще прижав подбородок к груди. — Мне велели привести ее к...       — Никто не разговаривает с тобой, тупая девчонка, — рычит Бёрк, переключая свое внимание на нее. Я чувствую, как она еще больше съеживается. — Тебе снова нужно напомнить о твоем месте?       Мои кулаки сжимаются от жестокого тона.       Снова.       Прежде чем я успеваю контролировать действия своего тела, оно движется в сторону, почти перед Ааньей. Этот жест, хотя и небольшой, не остается незамеченным Бёрком, который хмурится в мою сторону. Я вижу, как он поднимает руку.       Он собирается ударить меня, конечно. Я не ожидала ничего другого.       Но в тот момент, когда он уже готов ударить меня по лицу, что-то останавливает его. Слабый звук ботинок внизу лестницы заставляет и Бёрка, и меня посмотреть в ту сторону.       Не что-то, а кто-то.       Я видела эти мантии каждый вечер, но это первый раз за несколько дней, когда он одет в полную форму. Себастьян Сэллоу смотрит на нас через маску, за которой сгущается тьма. Он ничего не говорит, оставаясь нервно неподвижным.       Как хищник, который вот-вот набросится, и никто не знает, когда.       Я чувствую волны страха, исходящие от Бёрка, как будто это мои собственные. Этот мужчина хочет злиться. Его лицо хочет злиться. На этого мальчика, который, кажется, получает все, что хочет; но он не может заставить эту ярость превозмочь свое беспокойство.       И тогда, нарушая тишину, Себастьян медленно поднимает руку в перчатке, сжатую в кулак. За исключением двух пальцев, среднего и указательного, он показывает Бёрку узкую букву «V».       Два пальца.       Две ошибки.       Два страйка.       Мужчина, кажется, тоже это понимает. Прежде чем я успеваю увидеть его выражение лица, Бёрк уже продолжает подниматься по лестнице. Он грубо топает по мрамору, исчезая из виду, но я еще несколько секунд слышу эхо его гневных шагов.       Только когда напряжение рассеялось, я заметила, как крепко мы с Ааньей держимся за руки. Ее ногти впились в мою ладонь, как у испуганного ребенка.       Она все еще смотрит в землю, и я сжимаю ее руку, чтобы успокоить.       — Он ушёл.       Мой шепот, кажется, выводит ее из транса, в котором она находится, ее подбородок поднимается, и мы на секунду встречаемся глазами. В ее взгляде есть страх, но есть и облегчение. Облегчение от того, что Бёрк ушел. Облегчение от того, что ей не придется сталкиваться с ним в одиночку.       Приспешник сказал «снова», что заставляет меня задуматься о том, что он, возможно, уже наказывал Аанью раньше. Мой взгляд скользит по лестнице к неподвижной фигуре, которая ждет, пока мы пройдем остаток пути.       Теми же двумя пальцами, которыми он угрожал Бёрку, Себастьян манит нас подойти. Я сдерживаю нервозность, укрепляя свои защитные барьеры, прежде чем подчиниться. Мягко я тяну Аанью за собой. Она, кажется, не так боится Себастьяна, как Бёрка, но все равно не поднимает головы, оставаясь на лестнице.       Я не отрываю взгляда, наблюдая, как Себастьян становится все выше и выше по мере того, как мы приближаемся, пока не оказываюсь на последней ступеньке. Даже тогда он значительно возвышается над нами.       — Выходи во двор, — его голос звучит ровно и властно. — Она скоро подойдет туда.       Маска повернута ко мне, когда он говорит, но я знаю, что Себастьян обращается к Аанье, которая, похоже, тоже это замечает, потому что на мгновение сжимает мою ладонь, прежде чем отпустить. Быстрыми шагами она направляется к открытым дверям и исчезает из поля моего зрения. Я молча жду, пока он заговорит первым, в моей голове смешиваются мысли и чувства, которые я пытаюсь упорядочить, прежде чем начать выпаливать вопросы.       Его взгляд скользит по моему телу, прежде чем его голос пронзает тишину.       — Носи платья, когда выходишь из комнаты.       Я стараюсь не обижаться на эти сухие слова. В конце концов, так мы и играем. К счастью, мое выражение лица остается невозмутимым.       — Мне вернуться и переодеться? — спрашиваю я тихим голосом, почти боясь, что кто-то нас услышит. Я не вижу никого вокруг, но это не значит, что нас не слушают.       Себастьян не отвечает, но я вижу, как он продолжает меня рассматривать, задумчиво. Его рука делает немыслимое, перемещаясь к уже и без того свободному воротнику моего джемпера и решительно дергает его, обнажая немного больше моей ключицы и плеча, чем я хотела бы показать.       Но я понимаю. Поэтому я позволяю ему.       Хотя это движение не может не вызвать покраснение на моих щеках. Эти прикосновения кажутся совсем не личными, когда человек, который их делает, двигается так бесстрастно. И все же...       Я прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть, когда его пальцы находят мою косу.       Себастьян тянет за резинку, и вскоре кожа его перчатки касается моего скальпа. Я знаю, что он пытается распутать спутавшиеся пряди, но от этих прикосновений я все равно выпрямляюсь и резко вдыхаю воздух.       Через пару минут, пробежав пальцами по моим волосам, он, кажется, остается доволен.       — Сегодня есть какие-то недомогания?       Мне потребовалось слишком много времени, чтобы осознать его вопрос, и еще больше, чтобы понять, о чем он говорит. Я сжимаю руки перед собой, стараясь не ерзать.       — Нет, — зелье, которое он мне предложил, настолько сильное, что его действие продолжается и через день. Я чувствую небольшую волну благодарности, более сильную, чем утром, стоя здесь. Перед мужчиной, которому я принадлежу. Ничто и никто не причинит тебе вреда, пока ты со мной. Возможно, это все-таки не пустая клятва. — Спасибо, — спешу добавить я, расслабляя осанку. Я считаю, что это возможность утолить свою жажду знаний. — Я спросила Аанью, как она с этим справлялась, и... она упомянула...       Слова превращаются в пыль во рту, и я медленно опускаю глаза, не в силах поддерживать зрительный контакт во время этого разговора. Снова грусть и злость. Себастьян помогает мне понять это, не требуя высказывать это вслух. Его тон ироничен.       — Так лучше, — я чувствую, как мои ладони сжимаются в кулаки. — Нельзя тратить ресурсы на тех, кто не годится для деторождения.       — Не годится? — повторяю я. Настаиваю на продолжении. Я хочу это услышать.       — Полегче, — предупреждающе протягивает Себастьян, прежде чем мой рот берет верх, и я кусаю внутреннюю сторону щеки за то, что не могу себя контролировать.       Если он притворяется, что на стороне Руквуда, и с каждым днем я все больше склоняюсь к этой теории, он не может показывать это, открыто критикуя то, что другие делают с девушками, которых приводят сюда. Возможно, Себастьян прав, и лишать их возможности приносить детей в этот мир в некотором смысле более гуманно. Эти мужчины никогда не потратили бы галеоны или ресурсы на приготовление противозачаточных зелий для тех, кого они считают... ниже себя. А с другой стороны, если бы девушки доносили детей до срока, что бы случилось с ними и их новорожденными?       Чтобы с ними происходило бы во время беременности?       Я чувствую, как у меня мурашки по коже, а желчь поднимается к горлу.       Да, так лучше. Каким-то образом.       Мне приходит в голову мысль, и я ищу взгляд Себастьяна. Маска по-прежнему повернута ко мне, как будто он ждет меня. Ждет, пока я задам вопрос, который меня убивает. Вопрос, на который мне нужен ответ, но который я не хочу слышать.       — Почему они не сделали то же самое со мной?       Мне не нужно ничего объяснять. Он знает. Я знаю, что он знает.       И он также знает, что я знаю. Я поняла это в ту же секунду, как Аанья мне рассказала, но я не хотела в это верить.       — Что бы ты ни думала... — Себастьян прерывает новый страх, который овладевает мной, — ...на данный момент это не вариант. — Я чувствую напряжение, исходящее от него, от его мышц, когда он говорит об этом. — Если бы Древняя Магия была наследственной, мы бы нашли следы магии в твоей родословной. Насколько мы можем судить, ты единственная ведьма в длинном роду магглов.       — На данный момент это не вариант, —это единственное, что я успеваю запомнить. Я чувствую, как окклюменция берет верх, мой разум уплывает прочь, пока я стою здесь, в этом холодном замке. — Но все еще вариант.       Он не щадит мои чувства своим резким ответом, бормоча короткое «да».       Это как будто у меня из-под ног вытащили коврик, но боль немного меньше, когда я прячусь в своей голове. Я моргаю и моргаю, глядя на него. А он ждет. Дает мне время осмыслить, переработать, пережить, успокоиться. Примириться с этим.       Я начинаю понимать, почему было предложено, и теперь я не сомневаюсь, что это был Себастьян, что было бы неразумно передавать меня из рук в руки влиятельных людей, чтобы получить преимущества в этой войне.       Ведь вместо этого я могу стать экспериментальной кобылой-производительницей. Если Руквуд хочет изучать древнюю магию, кто лучше меня для этого подойдет? А если он хочет держать ребенка под пристальным наблюдением, кто лучше него подойдет на роль отца?       — С кем бы это было? — слышу я, как спрашиваю себя глухим голосом. — С тобой или с твоим дядей?       Пауза. Его голос звучит твердо. Почти холодно.       — Ты принадлежишь мне, — тени Себастьяна становятся все больше, поглощая последние лучи солнца, проникающие через витражи окон. Если моя магия — это свет, то его магия — это черная туча, полная кошмаров.       Ему не нужно это говорить, я понимаю, что он имеет в виду. Если я должна родить ребенка, то он будет его.       После того, как он измучился, говоря, что не хочет меня, он будет единственным, кому будет позволено ко мне прикасаться. Какая ирония.       — Думаю, могло быть и хуже, — я знаю, что психические щиты работают так, как должны, когда я остаюсь бледной, но в остальном спокойной.       — Могло, — гладко и насмешливо произносит Себастьян. — Я не такой жестокий, как кажусь. — Посторонний слушатель мог бы воспринять это как грубую шутку. Но я научилась распознавать мелкие изменения в его голосе, небольшие изменения в его теле, колебания его дыхания. Поэтому я слышу напряжение в его голосе, замечаю напряжение в его плечах, чувствую слегка тяжелое дыхание. — Иди во двор. У тебя есть час.       — Ты не пойдёшь? — спрашиваю я, пока он сдвигается в сторону, чтобы я могла спуститься по последней ступеньке на первый этаж.       — У меня есть дела, — мы идем к открытым дверям. Его рука прижимается к моей пояснице, защищая и владея мной. Я понимаю, что это сделано специально, когда замечаю приспешников, ходящих по соседнему коридору. Они кивают Себастьяну, исчезая за другой дверью, которая, как я знаю, ведет в теплицы. — Я пришел, чтобы проводить тебя.       Как будто он как-то знал, что я встряну в неприятности. Я слишком рассеяна, чтобы ответить ему. В глубине души у меня кипят все эти чувства, жгут меня. А потом свежий воздух, врывающийся через открытые двери во двор. Я чувствую запах травы, ветерок, полный сладких ноток, солнце.       Я чувствую вкус свободы, пусть и далекой, на кончике языка.       Мои шаги становятся слишком быстрыми, глаза расширяются, а грудь перестает дышать. Я почти на улице.       Он останавливает меня прямо на пороге, поворачивая меня к себе, прежде чем я успеваю как следует осмотреть сад. Себастьян смотрит на меня сверху вниз, наклонив голову набок. Постепенно приближается.       — Будь умной, — это звучит как совет, замаскированный под угрозу.       Нетерпение выбраться из замка почти сломало мои защитные барьеры. Кажется, у меня на глазах слезы; я не могу должным образом обработать свои эмоции.       Однако я делаю шаг ближе к нему, вставая на цыпочки. Себастьян мне не помогает, но и не мешает, наблюдая, как я целую его в подбородок.       Я чувствую вкус металла, и меня не коробит.       — Да, Хозяин, — шепчу я. Затем поворачиваюсь на пятках и ухожу.