14.

      Мои шаги снаружи неторопливые. Почти как будто я иду в замедленном движении.       Сейчас середина дня, и солнце светит на меня со всей своей мощью, согревая мою кожу. Жжет мои глаза.       Я поднимаю руку, чтобы прикрыть лицо, но свет все равно проникает сквозь пальцы. Я слышу только свое дыхание и больше ничего.       Шумы до меня доносятся приглушенно. Ничего не существует, кроме этого маленького момента радости. И человека, который подарил его мне.       Я оглядываюсь через плечо на фигуру, все еще скрытую в темноте замка. Прямо на пороге. Мы не так уж далеко друг от друга, может быть, в нескольких футах.       Но мне кажется, что мы оба находимся на разных территориях. Именно там, где нам и положено быть.       Едва заметно, но Себастьян кивает мне головой, поощряя продолжать. Прежде чем я успеваю выполнить этот невысказанный приказ, он уже развернулся. Тяжелый звук его шагов становится все тише и тише. И затем он исчезает.       Двор такой же большой, как я его помню. Прохладный ветерок ерошит мои распущенные волосы, матовые от солнечного света. Я ожидала увидеть цветущие цветы, похожие на розы под моим окном. Но ясно, что никто на самом деле не ухаживает за ними. Тем не менее, это самое зеленое место, которое я видела за долгое время.       Отсюда я вижу квиддичное поле и потрепанные школьные знамена. Я ищу свое, но не нахожу. Наверное, это уже не имеет значения. Никто не заботится о факультетах.       Мой взгляд невольно устремляется к концу тропы, за неровными живыми изгородями. К свободе.       По территории патрулируют приспешники, но я думаю, смогу ли я убежать. Я не бегала уже несколько недель, но, наверное, адреналин заставит мои мышцы работать достаточно быстро.       Если мне каким-то образом удастся выбраться, я окажусь либо в Хогсмиде, либо в Запретном лесу. Первый из них тщательно охраняется после того, как многие волшебники и ведьмы бежали из Хогвартса после его падения.       А лес это... ну. Это смертный приговор.       Но если они поймают меня, прежде чем я смогу выбрать один из этих вариантов, они затащат меня обратно в замок, к Себастьяну.       И я могу представить себе выражение его лица под маской. Он никогда не причинял мне такого вреда, как мужчины здесь причиняют своим пленникам.       Но я полагаю, у него есть предел. Чтобы сохранить видимость, ему придется это сделать.       Будь умной.       Его слова снова приходят мне на ум. Я стараюсь.       Я отвожу взгляд от тропы, сразу отбрасывая эту мысль и сосредотачиваюсь на цветах. Я едва успеваю погрузить пальцы в почву, как слышу, что кто-то приближается ко мне сзади.       Я возвращаюсь в свое тело, как будто только что проснулась от резкого движения. Я так сильно сосредоточилась, что забыла, что здесь я не одна. Когда я поворачиваюсь, я сталкиваюсь лицом к лицу с девушкой, которая, должно быть, примерно моего возраста. Возможно, ей около двадцати пяти.       Хотя ее макияж делает ее намного старше.       Длинные черные волосы, ниспадающие волнами, обрамляют ее лицо. Ее кожа безупречна, гладкая и чистая, как у куклы. У нее голубые глаза цвета океана и красные губы, контрастирующие с ее светлой кожей. Она одна из самых красивых девушек, которых я когда-либо видела, но ее красота кажется холодной.       Как только она открыла рот, ее слова полностью стали соответствовать ее внешнему виду.       — Так ты и есть она...       Ее черное платье кажется неуместным в этой обстановке. Короткое и облегающее, как вторая кожа, но она носит его с уверенностью. Изящно, девушка прислоняется к одной из многочисленных балюстрад, украшающих мощеную дорожку вокруг двора, принимая непринужденную позу. Но ее глаза остры, как ножи.       Я слышу тихие голоса, доносящиеся из фонтана посреди сада, в нескольких метрах от меня. Там несколько девушек, в том числе Аанья, которая мягко машет мне рукой, приглашая подойти к ним.       Но мое внимание возвращается к девушке передо мной, что-то подсказывает мне, что она хочет сначала поговорить наедине. Мне в голову приходит имя, которое я помню из объяснений Ааньи.       — А ты… Виктория? — тихо спрашиваю я.       Чем больше я на нее смотрю, тем больше мне кажется, что я ее где-то видела. На ее красивых губах появляется полуулыбка, и она откидывает волосы за плечо.       — Кто-то хорошо подготовился, — мурлычет Виктория. — Я была здесь несколько раз, но не видела тебя снаружи. Подумала, что тебя держат в башне. — Я молча смотрю на нее, не выражая эмоций. То, что она видит или не видит на моем лице, вызывает у нее смешок. — Ну, погляди на себя. Прошло несколько недель с тех пор, как я видела тебя в последний раз, и ты выглядишь почти такой же бездумной, как вон те хихикающие дурочки.       Она кивает головой в сторону фонтана, не отрывая взгляда от меня. Презрение в ее голосе заставляет меня сузить глаза. То, как она говорит, так беспечно и свободно... Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что Виктория не находится под действием никакого заклятия или проклятия.       Она сама хозяин своей головы. Она рассеянно проводит пальцем по нижней губе. Ее ногти окрашены в тот же цвет, что и губы.       Я помню её.       Я видела ее только один раз, но приняла ее за бедную, невинную магглорожденную, которую, без ее ведома, заставили ублажать чистокровного волшебника.       — Ты была на ужине с моим хозяином и его друзьями, — бормочу скорее себе, чем ей. — Ты принадлежишь Эдриану Пьюси.       Виктория улыбается мне змеиной улыбкой.       — Память хорошая.       — Он не наложил на тебя никаких заклятий? — спрашиваю я нерешительным голосом. Хотя я не уверена, что доверяю этой женщине, я также не хочу видеть, как она корчится от боли.       Но Виктория отмахивается рукой и закатывает глаза.       — Его секреты не так уж важны, — я фыркаю, вопреки своему здравому смыслу, и она улыбается мне в ответ. — А вот твой Хозяин… — тон Виктории становится обманчиво мягким. Почти безразличным. — Я уверена, что его секреты стоят гораздо больше.       Я внутренне благодарна Себастьяну, потому что благодаря ему я научилась никому не доверять. Особенно тем, кто так явно пытается вытянуть из меня информацию. Как по привычке, я проверяю свои ментальные щиты. Глупо, конечно, ведь она маггл. Но я не могу быть слишком осторожной.       Я сохраняю бесстрастное выражение лица и наклоняю голову, глядя на живую изгородь за спиной Виктории. Я почти рассеянно глажу поблекшее растение.       — Я не знаю, — говорю я, пожимая плечами. — Он мне ничего не рассказывает. — Я чувствую ее взгляд на своем лице, но не отвечаю на него. Вокруг нас наступает момент тишины, прежде чем я решаю продолжить разговор. — Значит, на тебя не наложено никаких заклятий. — Это не вопрос. Хотя она и носит серебряный ошейник, как и остальные девушки. — Ты выглядишь счастливой.       Она откидывает голову назад и издает саркастический смешок.       — Похоже, ты осуждаешь меня за то, что я стараюсь извлечь максимум из своей ситуации.       — Я не…       — Осуждаешь, — Виктория перебивает меня. Медленно, как в замедленном кино, она отталкивается от перил и выпрямляется во весь рост. Она на пару сантиметров выше меня, поэтому я поднимаю глаза, чтобы посмотреть, как она приближается. Она несколько раз осматривает меня с ног до головы. — Может быть, твой... Хозяин сможет однажды вечером привести тебя в поместье Пьюси. Эдриан очень тобой увлечен, ты знаешь?       Я с недоверием морщу лоб.       — С чего бы?       — Мужчины обычно хотят того, чего не могут получить, — она, должно быть, заметила мою гримасу, потому что уголки ее рта слегка приподнялись, прежде чем ее лицо вернулось в прежнее состояние. — Даже если то, что они хотят, кажется таким же заурядным, как и все остальное.       Я отвечаю на ее оскорбление еще большим молчанием. После этой беседы я решила, что Виктория мне не нравится. Взяв страницу из книги по окклюменции, я улыбаюсь ей отстраненно и делаю шаг назад.       — Рада знакомству. Если позволишь… — я прохожу мимо нее. — Я пойду к «хихикающим дурочкам».       Она ничего не говорит, но я клянусь, что чувствую, как от нее исходит тихое веселье, когда я ухожу. Возможно, Себастьян сможет рассказать мне о ней что-нибудь. То, как она обратилась к нему, заставляет меня думать, что он, возможно, знает ее.       В груди у меня зарождается чувство неудовлетворенности, но я отгоняю его.       Сегодня на улице не так много девушек. Я задаюсь вопросом, не из-за меня ли это, не запретили ли их хозяева покидать замок, пока я нахожусь снаружи. Аанья ждет меня с двумя другими девушками у фонтана. У одной из них самые яркие рыжие волосы, которые я когда-либо видела, а лицо покрыто веснушками. Она выглядит молодой, возможно, моложе меня.       Другая девушка носит каштановые волосы до плеч, и когда я подхожу ближе, ее глаза не отрываются от земли. Я сглатываю.       — Привет, — тихо говорю я, но Аанья поднимает руки, давая мне знак понизить голос, и оглядывается по двору. Приспешники, патрулирующие территорию, сердито смотрят на нас, и я боюсь, что они пойдут в нашу сторону, но они продолжают идти. Девушка с каштановыми волосами тихо вскрикивает и спешит по мощеной дорожке к замку. — Я... я так сожалею, — запинаюсь я, стараясь на этот раз говорить шепотом.       — Нам не положено разговаривать, — объясняет Аанья так тихо, что я наклоняюсь, чтобы услышать. — А если мы и разговариваем, то не громко. — Я морщу нос, вспоминая свой разговор с Викторией. Ааня, кажется, понимает, о чем я думаю, когда я оглядываюсь на место, где мы с ней разговаривали в последний раз. — Виктория — гостья, и у нее... больше свободы, чем у нас.       Когда она это говорит, на ее лице появляется улыбка, как будто она гордится собой. Но в ее голосе слышится тоска. Я играю пальцами, нервно перебирая их на месте. Девушка с каштановыми волосами, казалось, так стремилась уйти, что я не сомневаюсь, её регулярно наказывают. И на этот раз она не хотела рисковать.       Я не виню ее за то, что она ушла.       — Удивительно, что они вообще разрешили нам выйти на улицу, — бормочу я.       — Это обязательно, — объясняет другая девушка, та, что с веснушками. — Мы должны периодически гулять, чтобы не набирать вес. — Я сдерживаюсь, чтобы не показывать никаких эмоций на лице, но мои глаза все же слегка расширяются. — Ещё многим Хозяевам нравится, когда наша кожа загорелая, поэтому мы можем оставаться на улице дольше других. Раньше у меня не было столько веснушек, как сейчас. — она улыбается через силу. — Я — Кора.       — Привет, я…       — Сегодня так много птиц...       Мое представление прерывает Ааня, и я переключаю свое внимание на нее. На ее лице отвлеченное выражение; она, кажется, смотрит на что-то за моей спиной. Я следую за ее взглядом к замку и внимательно смотрю на очертания башен. Когда-то это место было моим безопасным убежищем.       Я сразу понимаю, о чем говорит Аанья. На башенках поселилась дюжина птиц, которые наблюдают за территорией. Не птицы.       Вороны.       Я слышу тихое, но постоянное карканье, доносящееся сверху, и сразу понимаю, что это они, которых я слышала за окном.       — Может быть, они чувствуют, что происходит внутри замка, — бормочет Кора, и я сразу обращаю на нее внимание. Она смотрит на меня с извиняющимся видом. — Пойдём прогуляемся?       Следуя ее предложению, она идет вдоль живой изгороди, и я сразу же иду рядом с ней. Аанья занимает место рядом со мной, и я нахожу ее торжественное молчание очень несвойственным, но не упоминаю об этом. Меня заинтересовала эта новая девушка и тот факт, что она, похоже, достаточно хорошо осведомлена о происходящем.       — Ты выглядишь… — я говорю тихо, пока мы идем. Я отвожу взгляд и смотрю на землю. — Я не хочу показаться грубой, но ты...       — Я выгляжу собранной? — Кора помогает мне, и я замечаю, как она бросает взгляд на Аанью. — Я поняла, что заклинания действуют на всех по-разному. — Она звучит сочувственно. — Если ты хочешь в этом разобраться, я не могу тебе помочь. Мне не разрешают говорить о некоторых вещах, но... я все еще здесь. Как и большинство девушек.       Я не настаиваю. Теперь очевидно, что какая бы туманность ни окружала Аанью, она скорее исключение, чем правило.       — О чем вы обычно разговариваете, когда гуляете здесь? —спрашиваю я тихим голосом. Двое приспешников стоят на краю мощеной дорожки, осматривая территорию. Они наблюдают за нами, когда мы проходим мимо. Все трое опускают головы, и Кора не отвечает, пока они не уходят из зоны слышимости.       — О погоде, о цветах, о предстоящем торжественном вечере… — ее зеленые глаза блестят от юмора, и она наклоняется назад, чтобы поговорить с третьей девушкой за моей спиной. — Последнее — любимая тема Ааньи.       Аанья сдерживает смешок и тянется к моей руке, обнимая ее.       — Мы не можем пойти... — в ее голосе я слышу волнение и разочарование. — Кроме тебя, конечно. Так что ты обязана повеселиться за всех нас.       Мой взгляд на мгновение встречается с взглядом Коры. На ее лице появляется грустная улыбка, которую она очень быстро скрывает.       — Я выпью за тебя бокал шампанского, — я играю эту роль для Ааньи, притворяясь такой же счастливой, как она. — Вернусь, может, даже немного пьяной.       Обе фыркают.       — Пойдем сюда, — Аанья тянет меня за руку, направляя влево. — Здесь цветы красивее. Это любимое место у всех. — Мы втроем подходим к углу, и я понимаю, что узнаю это место. Я смотрела на него каждый день в течение последних нескольких недель. Аанья указывает пальцем вверх. — Это твое окно, не так ли?       — Да, — бормочу, рассматривая свою тюрьму снаружи.       Зелень во дворе кажется почти желтой по сравнению с жизнью под моей башней. Здесь клумба большая и красочная. Яркая.       Теперь, когда я могу рассмотреть его поближе, передо мной появляются новые оттенки.       — Розовые розы сегодня особенно красивы, — замечание Коры возвращает меня к реальности. Я наблюдаю, как она делает шаг ближе к одному из кустов, поглаживая наружные лепестки одного из цветов. — И запах… — она закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Интересно, почему они цветут именно здесь. Это место не получает много солнечного света.       — Было бы прекрасно, если бы они росли по всему саду, — предлагает Аанья, подражая Коре и наклоняясь над розами, чтобы вдохнуть их аромат. — Но, по крайней мере, здесь ты можешь видеть их каждый день, если смотришь в окно. — Последнюю фразу она говорит мне, обращаясь ко мне с теплой улыбкой через плечо.       Я все еще слишком ошеломлена, чтобы ответить, поэтому молчу. Вместо этого я протягиваю руку и позволяю цветам коснуться моей ладони, прогуливаясь рядом с ними. На долю секунды, всего на одну, я забываю о том, где нахожусь.       Я забываю, что я пленница и не имею контроля над своим телом или чем-либо вокруг меня.       Все, что меня интересует, все, что я хочу делать, — это смотреть на розы.       Сверху доносится тихое карканье, и я поднимаю взгляд на ворону, сидящую на подоконнике. Кажется, она смотрит прямо на меня. Мне кажется, что эти черные глаза острые и проницательные.       — Они немного пугают, — говорит Кора. Она становится рядом, и мы обе глядим на птицу. — Каждый раз, когда я здесь, мне кажется, что они тоже наблюдают за мной.       — Кажется, я читала где-то, что вороны — это духи ведьм, которых сожгли на костре, — Кора и я одновременно смотрим на Аанию, которая говорит очень отстранённым тоном. Её глаза тоже прикованы к вороне, и она не отрывает от неё взгляда. Я уже видела такое выражение на ее лице. Как будто она наконец-то собирается освободиться от чар и пробудиться в этом ужасном мире, который ей не принадлежит. Все девушки здесь магглы, хотя, прожив так долго среди волшебников, я полагаю, что они уже должны быть хорошо знакомы с магией.       Но то, как Аанья это говорит... Это не дает мне покоя. Ничего, кроме безумного предположения: что, похоже, она знает гораздо больше, чем изначально утверждала мне.       — Где ты это прочитала? — слышу я, как шепчу.       Ее взгляд по-прежнему прикован к ворону, но в нем произошла перемена. Как будто она видит сквозь него. Как будто она вспоминает.       — В детской книжке, — отвечает Ааня. Наступает тишина, которая затягивается, пока не становится тягостной. Я вижу недоумение на лице Коры и то, как она слегка приоткрывает рот, чтобы спросить об этом подробнее, но Ааня быстрее; тем не менее, ее голос остается мягким. Пустым. — Вот почему они здесь, понимаешь? В конце концов, они любят блестящие вещи.       От этого на моем лбу появляются морщины раздумий. Вскоре Ааня отходит на несколько шагов, любуясь розами. Она напевает песню, которую я не узнаю.       Только когда она удаляется на достаточное расстояние, я обращаюсь к Коре. Она кусает нижнюю губу, ее лицо мрачное.       — Я имела в виду то, что сказала раньше, — ее взгляд не отрывается от Ааньи. — Большинство девушек очень сознательно относятся ко всему этому. Мы, может быть, не можем обсуждать определенные темы, но... мы знаем, кто мы, откуда мы. Что мы потеряли,— она задумывается, и я чувствую боль в ее голосе. То, как она стареет, когда печаль просачивается из ее голоса. — Но это влияет на Аанью совсем по-другому, и я не знаю почему. Иногда она здесь, иногда нет. Заставляет задуматься, какой путь более гуманный.       — Мне очень жаль, — извинение вырвалось у меня. Мои руки дрожат от желания взять руку Коры и сжать ее. Но я не смею прикасаться к ней без ее разрешения, не после всего, что произошло. — Мне очень жаль, что с тобой происходит такое.       Она смотрит на меня, и ее зеленые глаза сияют благодарностью.       — Это не твоя вина.       — Это не имеет значения. Кто-то должен тебе это сказать, — я на мгновение слежу за Ааньей, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, а затем обращаю внимание на рыжеволосую девушку, стоящую передо мной. На ней бледно-желтое платье, похожее по крою на платье Ааньи: завязывается на шее, оставляя открытыми ключицы, плечи и руки. Ее кожа покрыта веснушками. Я знаю, что она молода, и меня разрывает от того, что я не знаю, как долго она здесь, как красивый объект среди смерти и разложения. — Ты не одна. О нас не забыли.       Это все, что я могу предложить. Крошечная надежда, которая, возможно, подтолкнет ее продержаться еще немного. Пока Орден не доберётся до нас. Однажды Себастьян предположил, что они активно пытаются меня спасти, и я решила поверить в это.       Я решила не сдаваться. Продолжать бороться за этой покорной маской. Кора смотрит на меня, и на мгновение я вижу в ее взгляде что-то похожее на раскаленный огонь. Это быстро проходит, и она кивает мне.       Никто из нас больше ничего не говорит, и мы идем за Ааньей, наблюдая, как она прогуливается с той улыбкой, которую я так хорошо знаю. Приятно поговорить с кем-то, кроме Себастьяна. И приятно вообще не разговаривать, просто наслаждаясь тишиной в компании.       Мы возвращаемся к фонтану, расположенному прямо посреди двора, и несколько раз повторяем свой путь. Солнечный свет бодрит меня, согревает, дарит мне немного радости. А может, это просто компания, которая со мной сегодня утром.       Вскоре истекают мои шестьдесят минут.       Я знаю это, потому что Ааня ищет мой взгляд и указывает подбородком на замок.       Вздохнув, я беру ее под руку, шепчу «до встречи» Коре и возвращаюсь в свою клетку.

***

      Из всех дней, когда меня можно было выпустить, Себастьян выбрал именно этот. Именно тот, когда мне больше всего нужно было какое-то утешение.       Я считаю это чистой случайностью, но сразу же отбрасываю эту мысль. С ним и его поступками не бывает совпадений.       Может быть, именно это мешает мне впасть в угрюмое настроение на весь день, поскольку моя боль решила вернуться. Я даже задумываюсь о том, чтобы поблагодарить его за передышку.       Я немного удивлена своими собственными психическими защитными механизмами и тем, насколько эффективными они стали за несколько недель.       Настолько эффективными, что даже вероятность забеременеть не наполняет меня полным ужасом.       Ну, на самом деле наполняет. Но я могу сдержать этот ужас, чтобы он не вырвался наружу. Чем больше времени я провожу в компании своего тюремщика, тем больше убеждаюсь, что он не хочет принуждать меня. Правда, он не хочет меня, но я также верю, что, каким бы извращенным и жестоким он ни был, Себастьян следует какому-то моральному кодексу, который никогда не позволит ему принуждать женщин. Так же, как он сказал, что не мучает их, я не могу представить, чтобы он пошел на дополнительный шаг по лестнице жестокости.       Но помимо этого, если он каким-то образом пытается уничтожить Руквуда, он не захочет так сильно сжечь мосты с Орденом. Может быть, дело именно в этом.       Я — главный козырь в руках хороших парней. И, возможно, Себастьян ставит на их победу.       Если он сможет доказать, что защищал меня, а не мучил, как от него ожидали, то, когда мир вернется к прежнему состоянию, его могут помиловать.       Я — его билет с каторги.       В любом случае, это меня немного огорчает. Потому что, да, я могу быть его путем из Азкабана. Он может защищать меня, пока Орден не победит.       Но это не значит, что он чувствует то же, что и я — то, что я заставляю себя не чувствовать — и эти эмоции порой душат меня. Они давят на меня. Они преследуют меня. Они охотятся за мной. И они побеждают.       Я сжимаюсь, кривляясь от боли, когда она снова пронзает меня. Прошло уже несколько часов с тех пор, как я вошла в комнату. Уже давно прошел ужин, а это значит, что Себастьян уже опоздал.       Мне удается съесть несколько кусочков еды, которая волшебным образом появляется на столе, и мне кажется странным делать это в одиночестве.       Не хочу признавать, но я привыкла к его компании; настолько, что я расправляю салфетку на коленях и смотрю на нее.       Это длится недолго, потому что я сижу всего пару минут, пока не закончу есть. Дискомфорт стихает, а затем возвращается небольшими волнами. Сон, пожалуй, единственное, что помогает его сдержать, поэтому я решаю именно этим и заняться.

***

      После моей горячей ванны в комнате стало холоднее. Неважно, что я укуталась в несколько слоев одежды. Огонь почти погас, но я не хочу его разжигать; вместо этого я ложусь в постель и накрываюсь одеялом. Я делаю это так быстро, что чуть не пропускаю маленькую бутылочку на тумбочке.       Мой взгляд приковывается к ней, как раз в тот момент, когда моя голова пытается сопоставить то, что я уже знаю: я знаю, что в ней находится. Я выпила ее прошлой ночью.       Я узнаю серый, почти голубой оттенок зелья. Оно все это время пролежало здесь? Или Себастьян оставил его здесь, когда я была в ванной?       Эта мысль заставляет меня почти бессознательно посмотреть вперед, на дверь его кабинета. Мне приходится прищуриться, но я вижу, как с другой стороны пробивается свет. Дверь приоткрыта.       Это настолько необычно, что спазмы на мгновение прекращаются. Все это время я размышляю, стоит ли мне пойти к нему сейчас, а не ждать до завтра.       Он оставил дверь открытой. Он никогда так не делал, а сегодня сделал. Себастьян Сэллоу достаточно умен, поэтому я решаю воспринять этот жест как приглашение. Я откидываю простыни и сползаю с кровати, украдкой спускаясь в дальний конец спальни.       Я ничего не вижу через щель. Моя рука на мгновение замирает, прежде чем я слегка стучу по раме и жду, когда услышу его шаги, приближающиеся к двери. Вместо этого меня встречает нечто другое.       — Входи.       Его голос звучит немного отдаленно, глубоко. Но я все равно его слышу. Я чувствую, как учащается мой пульс, потому что это ново для меня. Он впускает меня. Я делаю глубокий вдох и открываю дверь. Наконец-то я могу подтвердить, что это кабинет. Просторный и такой же заваленный книгами, как спальня, если не больше. Здесь меньше полок, поэтому книги забиты в каждую маленькую щель, куда только можно их втиснуть, хотя это не выглядит хаотично. Все по-прежнему выглядит аккуратно.       В одном из углов стоят столы для приготовления зелий, и я вижу, как на одном из них бурлит котел. Воздух наполняет мятный аромат.       С другой стороны стоит стол из орехового дерева, прочный. Он завален книгами и пергаментами, перьями и чернилами. А за ним открытое окно, через которое проникает прохладный весенний ветерок. Снаружи сидит сова, терпеливо ожидая, чтобы доставить маленький конверт, который она несет. Камин, больше, чем тот, что в комнате, занимает место в самом конце комнаты, и я вижу маленькую сумку на нем. Почти с криком я понимаю, что это летучий порох.       Во мне бушуют противоречивые эмоции, и меня спасает небольшой скрип открывающейся двери. Я не увидела его, когда вошла, потому что этот новый масштаб его владений отвлек меня.       Мое внимание привлекает вторая дверь внутри кабинета и фигура, появляющаяся на пороге.       Себастьян смотрит на меня, и мое сердце просто замирает. Теперь я уверена, что у него есть своя ванная комната. Белый пар после горячего душа витает в офисе из соседней комнаты и от его собственного тела. Я все еще вижу капли воды, скатывающиеся по его груди и животу, когда он стоит там и смотрит на меня.       На нем только свободные штаны, подходящие для сна, а верхняя часть тела обнажена. Я впервые вижу его таким... обнаженным. Я не могу сдержать волнение, которое охватывает меня. Себастьян не выглядит робким, вытирая мокрые волосы одним концом полотенца, висящего на его шее. Он молчит, изучая меня. Ждёт, когда я скажу то, ради чего пришла сюда.       С покрасневшими щеками я прочищаю горло:       — Я просто... я пришла поблагодарить тебя, — не заикаться — задача не из легких, поэтому я стараюсь говорить кратко. — За прогулку. И за зелье.       Себастьян молчит. Мы смотрим друг на друга несколько секунд, прежде чем он кивает мне. При таком освещении трудно сказать, но мне кажется, что я вижу буквы, начертанные чернилами на левой стороне его торса, прямо над сердцем. Он, должно быть, понимает, куда направлен мой взгляд, потому что опускает полотенце на грудь, снова закрывая это место на своем теле.       Его тело стройное, а руки больше, чем я себе воображала, когда представляла его без одежды, еще в хижине. Тогда мои мысли были в основном заняты обманом себя иллюзией, что я ему нравлюсь. Я никогда не ожидала увидеть его перед собой таким обнаженным.       Я также не ожидала, что он станет моим хозяином.       Все может измениться в мгновение ока.       — Еще что-нибудь? — его мягкий голос вырывает меня из моих мыслей.       Я поднимаю глаза на его лицо и вижу, как он подходит к открытому окну и берет конверт из лап совы. Птица издает воркование и улетает в ночь. Себастьян закрывает окно и открывает письмо. Он не отрывает от него взгляда. Его тон и отсутствие интереса дают понять: разговор окончен.       Мои плечи слегка опускаются. Я не знаю, чего я ожидала, когда вошла сюда. Возможно, большего понимания того, что происходит в замке. Возможно, каких-то неопровержимых доказательств, которые никто, кроме меня, не сможет найти, что он работает против своего дяди. Возможно, информации о Виктории.       Возможно, еще один жест доброты. А может, то, что меня впустили во двор, было достаточно приятно.       — Нет, — я отступаю, делая несколько шагов, которые отделяют меня от двери спальни, готовая выйти.       — Что он тебе сказал? — его вопрос останавливает меня, и я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Себастьяна. Он все еще смотрит на письмо, развернутое между его пальцами. Через несколько секунд он поднимает подбородок и отвечает на мой взгляд. — Бёрк.       — Он… — я пытаюсь сосредоточиться на том моменте, когда мы встретились на лестнице. Сегодняшний день показался мне длинным, как дюжина дней. — Он сказал, что тебе нравится держать меня при себе. — Я делаю паузу, давая ему время осмыслить эту фразу, но его лицо остается бесстрастным. — Он сказал, что все было бы по-другому, если бы я принадлежала ему.       Игра света почти заставляет меня поверить, что я вижу проблеск недовольства в его карих глазах. Слишком быстро. Себастьян смотрит на письмо и складывает его обратно на место.       Он так долго молчит, что я уже не верю, что он мне ответит. Я снова начинаю уходить.       Он снова останавливает меня.       — Перестань давать ему поводы тебя злить, — тон его строгий, повелительный. — Иначе ты заставишь меня принять меры.       Я использую гнев, который нахлынул на меня, чтобы попрактиковаться в окклюменции. И поэтому, несмотря на все мое возмущение, мой голос остается тихим. Мягким.       — Он собирался ударить Аанью. Если ты собираешься наказать меня за то, что я встала между Бёрком и ней, то...       — Я не сказал, что действовать я буду против тебя, — протягивает Себастьян. Медленно он поднимает подбородок, и наши глаза встречаются еще раз. В его лице есть что-то мрачное и зловещее. — Если ты не научишься держать себя в руках, и он из-за этого перейдет черту, я убью его. — Это не угроза. Он говорит это как факт, и от этого к горлу подступает тошнота. — И его кровь будет на твоих руках. — Себастьян кивает в сторону двери. — Ложись в постель.       Я не помню, как вышла из кабинета и как добралась до матраса. Мои мысли крутятся вокруг резкого тона и нескрываемой решимости на его холодном лице. Никто, кроме него, не прикасается ко мне, и он не прикасается ко мне больше, чем это необходимо.       Больше, чем требует ситуация. А когда он это делает, это игра.       И он учит меня. Он учит меня с самого начала. Как говорить, как смотреть, как играть.       Мне нравятся умные вещи.       Я снова укрываюсь простынями и шерстяными одеялами и смотрю на балдахин над матрасом. Маленькие пляшущие языки пламени, вырывающиеся из очага, отбрасывают на потолок какие-то фигуры, и я рассеянно смотрю на них.       Я настолько увлечена этим, что почти забываю о колющей боли в нижней части живота. Я поднимаюсь на локтях и тянусь за маленькой бутылочкой, которая все еще ждет меня на тумбочке, открываю ее и вдыхаю тот же аромат, что и прошлой ночью.       Я без колебаний откидываю голову назад и выпиваю все, чувствуя, как приятные нотки покоя и умиротворения покрывают мой язык и проникают в меня. Как небольшая волна.       Я оставляю бутылку на тумбочке и падаю на подушку, снова уставившись в потолок. Теперь я вижу фигуры более отчетливо.       Там танцуют люди и животные. Дракон, кролик, улитка.       Мне кажется, я вижу расправляющиеся крылья. Ворона, похожая на тех, что снаружи замка, парит надо мной. Это заставляет меня вспомнить Аанью и Кору. Это заставляет меня вспомнить те чудесные шестьдесят минут, которые я провела с ними на улице.       Когда я почти забыла о своем положении.       Мои глаза начинают закрываться, и я не хочу сопротивляться этому, переворачиваюсь на бок и обнимаю подушку, как будто хочу, чтобы она ответила мне взаимностью. Я теряю сознание на мгновение, или, по крайней мере, мне кажется, что это всего лишь мгновение.       Один миг — и я одна. Еще один миг — и Себастьян уже в постели.       Тепло, исходящее от него, манит меня, и я принимаю его. Мое тело подбирается ближе и ближе. Только половина меня осознает, что я делаю, глупая половина. Половина, не думающая о последствиях. В оцепенении я стону, то впадая в сон, то просыпаясь.       Моя голова покидает подушку в поисках лучшего места для отдыха. Его сердце бьется под моим ухом, медленно. Равномерно.       Моя рука обнимает его живот, и я опускаюсь на его бок, позволяя этой защите обволакивать меня, как плащ. Пока я наконец не погружаюсь в сон.

***

      Когда я снова открываю глаза, наконец осознаю, что делаю. Я резко сажусь на кровати, отрываясь от груди Себастьяна.       Я знаю, что мое лицо побледнело, а стыд глубоко засел в желудке. Хуже всего, как я понимаю через полсекунды, то, что я не пришла в себя так быстро, как думала.       Утро. Слабый солнечный свет уже проникает через окна. Я спала на его груди всю ночь и помню это так ясно, как будто прошло всего несколько минут.       Я смотрю на Себастьяна. Его темно-каштановые волосы взъерошены, глаза прищурены. И направлены на меня.       Одна из его рук лежит под головой; я вижу, как напрягаются мышцы под рубашкой. Другая рука опускается на колени, но еще мгновение назад она обнимала меня. Он беззастенчиво прижимал меня к себе. А теперь он смотрит на меня с ироничной улыбкой.       — Хорошо выспалась, я так понимаю, — его голос звучит низко и хрипло. Как у человека, который только что проснулся.       Я практически бросаюсь обратно на свою сторону кровати, хватаясь за простыню, чтобы укрыться. Как будто я не поглощена слоями собственной одежды. Как будто это может как-то защитить меня от него.       — Ты мог бы… — я останавливаюсь. — Прости. — Отталкивая одеяло, Себастьян встает с постели грациозным, но вялым движением. Он выглядит привлекательно во всех неправильных смыслах. С его мятой одеждой и этой атмосферой лени. Теперь я не сомневаюсь, что он держал меня всю ночь два дня назад. Это был не сон. Он берет книгу с тумбочки и идет к книжному шкафу, стоящему поблизости. Ковер заглушает его шаги. Но я все еще слышу биение своего сердца в ушах, потому что он так тихо ходит. Я немного смущаюсь. — Я не делала этого специально, — пытаюсь я объяснить ему в спину.       Себастьян задерживается на месте на несколько мгновений, прежде чем повернуться ко мне.       — Знаю, — он направляется к спинке дивана, достает куртку, которую, должно быть, оставил там накануне вечером, и надевает ее. — Зелье, которое я приготовил, помогает и уснуть, и облегчить боль. Оно действует только в том случае, если добавить дополнительный ингредиент, чтобы нейтрализовать действие бадьяна. — Он делает намеренную паузу, застегивая куртку. Его выражение лица почти кошачье. — Ингредиент, который заставляет твое тело жаждать чего-то особенного.       Мои губы сжимаются в тонкую линию, предчувствуя, к чему может привести этот разговор. Я ерзаю на матрасе.       — Я же… ничего не сделала. Верно? — кажется, у меня дрожат руки.       Он долго смотрит на меня.       — Нет.       В его голосе слышится отвращение, когда он произносит это слово. Как будто эта мысль на вкус горькая и грязная, и он испытывает отвращение от самой идеи. Я почти вздрагиваю, но потом понимаю, что, возможно, он испытывает отвращение к идее секса без согласия. Я сглатываю.       — Это то, что ты собираешься использовать, когда…       Я не знаю, продолжаю ли я настаивать ради себя или ради него. После того, как с вчерашнего дня мне удавалось скрывать от себя ужасную правду, в этот момент я решаю посмотреть ей в лицо. Он сказал это так, как будто это что-то далекое, но все же возможное. Себастьян в какой-то момент должен будет сделать меня беременной. А для этого нам придется переспать. Интересно, вписывается ли это в его планы, в приказы, которые он получает от кого-то, кто может не являться Руквудом, если это возможно.       Эти слова повторяются в моей голове, как заклинание. Надежда, что в глубине души он хороший.       Его взгляд встречается с моим, и я практически вижу момент, когда он понимает, о чем я его спрашиваю. От него исходит холодная тьма; его выражение лица внезапно становится ледяным, а верхняя губа почти искривляется от отвращения.       — Мне не нужно прибегать к этому.       Мне хотелось бы знать, как он думает, что сможет это сделать без небольшой помощи, особенно когда между нами такой явный дисбаланс сил. Если я пересплю с ним, то это будет из необходимости, а не по собственной воле.       В этом есть что-то комичное. Я рассматриваю руки на коленях, несколько раз моргаю, прежде чем снова заговорить.       — Это действительно то, чего ты хочешь? Ребенок от женщины, которую ты не любишь? — мне кажется, что его тело напряглось, но когда я поднимаю глаза, взгляд Себастьяна кажется пустым. — Ребенок, который будет подвергаться испытаниям в надежде, что он унаследует то, что я сама не могу объяснить? — Он не отвечает, а просто... смотрит на меня. Вернее, сквозь меня. Его глаза кажутся немного темнее, чем обычно. — Ты ничего не скажешь?       Я спрашиваю это мягче.       Тише.       — Или я, или мой дядя.       В его голосе нет ничего, за что я могла бы ухватиться, чтобы обрести хоть каплю надежды. Себастьян носит маску, и носит ее очень хорошо. Хотя, за это время я научилась читать его слова больше, чем его тон. Выбор был между ним и Руквудом. И он выбрал себя. Чтобы пощадить меня.       Я также улавливаю категорическую инсинуацию. Это произойдет, хочет Себастьян этого или нет. У него нет выбора.       Ни у кого из нас нет.       Еще одна вещь, за которую я должна ему благодарить. За то, что он выбрал себя.       Я бросаю на него взгляд, на его прямую осанку и то, как он просто стоит, с легкостью воздвигая вокруг себя стены. Хотелось бы поговорить с ним откровенно, и хотелось бы, чтобы он поступил так же. Но я еще не доказала, что могу хранить секреты от опытных легилиментов. Не знаю, подвергнусь ли я когда-нибудь испытанию. А пока что я нахожусь на этой стороне. А Себастьян — на своей.       Он спасает нас от густой тишины, заполнившей общую спальню, поворачиваясь и направляясь к своему кабинету. Он не прощается, не объясняет, что собирается делать, не выкрикивает никаких приказов.       Дверь за ним закрывается. И я задаюсь вопросом, не пошел ли он туда, чтобы в одиночестве дать волю своим эмоциям.