15.

      Оставшаяся неделя тянется одновременно долго и быстро. Мой распорядок не меняется: весь день читаю и смотрю на клумбу цветов под моей башней, когда хочется больше красок. Себастьян разрешает мне каждый второй день по часу выходить во двор, и я ловлю себя на том, что жду следующего раза сразу, как только мои шестьдесят минут заканчиваются.       Стены школы кажутся мне мрачными по сравнению с этим, и я боюсь возвращаться в них, почувствовав небольшую долю свободы. Окклюменция и дыхательные упражнения — это, по большому счету, единственное, что удерживает меня от срыва, когда я иду к своему заключению.       Встречи с Корой и Ааньей тоже помогают мне поднять настроение. Даже если наши разговоры короткие и не содержат ничего существенного. В основном, они во дворе. Иногда я вижу других девочек. Но они избегают приближаться ко мне.       Будто на мне клеймо человека, к которому нежелательно приближаться. Кора слишком воспитанна, чтобы сказать прямо, что, возможно, другие считают меня источником их бед. Я бы их не винила, если это так.       Аанья, напротив, в основном отсутствует, с теплой улыбкой на лице.       В дни, когда я не выхожу из дома, она навещает меня в комнате, и мы читаем. Ее любимая книга, что я нахожу забавным, — «Хогвартс: история».       Это место также является для нее тюрьмой, и она только хочет узнать о нем больше.       — Ты знала… — ее голос заставляет меня прервать чтение и оглянуться на нее через плечо. — ...что замок обладает сознанием?       Она лежит на диване в одном из моих халатов, подложив под голову мою подушку. Ее черные волосы мягкими волнами ниспадают на подушку, пока она переворачивает страницу за страницей в романе. Сегодня днем мы молчим, погруженные в чтение книг. Я поворачиваюсь на бок, чтобы полностью оказаться лицом к ней, пытаясь найти удобное положение на ковре, рядом с камином. Я тоже надела халат, чтобы защититься от сильного холода, который, кажется, всегда таится в стенах.       Пламя, исходящее из камина, приятно согревает мою спину, и мне достаточно тепло.       — Правда? — бормочу я задумчиво — Кажется, я помню, как профессор Биннс как-то говорил об этом на уроке.       — Кто такой профессор Биннс?       Аанья опускает книгу на грудь и смотрит на меня поверх страниц. Возможно, это мое желание видеть ее здоровой, но я действительно считаю, что она набрала немного веса. Я заставляла ее есть, когда она приходила ко мне, и сначала она казалась сдержанной, но мне удалось заставить ее поесть. На кофейном столике рядом с ней стоит пустая тарелка, на которой был обед.       — Он был призраком, который преподавал историю магии, когда я училась здесь, — объясняю я, положив голову на руку и проводя пальцами другой руки по узорам ковра.— Его уроки были очень скучными, все засыпали. Но я помню, что он говорил что-то вроде этого...       Аанья смеется, и этот жест вырисовывает острые линии вокруг ее рта и глаз. Ее лицо наполняется радостью и жизнью. Мне нравится эта рутина, наши разговоры, эти моменты, которые мы делим и которые вдохновляют ее. Я не могу сдержать улыбку, которая тянет мои губы вверх.       — Призрак, — повторяет она с недоверием. — Ты такая забавная.       — Не раз слышала это в свой адрес, чтобы ты знала, — заявляю я с преувеличенной напыщенностью. Это снова заставляет ее хихикать. — Что ещё там сказано? В книге.       Ловким движением она поднимает том, кладёт его на ключицу и перелистывает на следующую страницу. Книга находится так близко к ее лицу, что она исчезает за ней, и я вижу только черные волосы, ниспадающие на белую подушку.       — Там есть несколько интересных фактов. Похоже, это переработанное издание, поэтому я проверила примечания, чтобы убедиться, — она говорит, как человек, который делал это тысячу раз, заставляя меня снова задуматься о том, кем была Аанья до всего этого. — У магических книг нет авторского права, ты знала об этом?       Я несколько раз моргнула.       — Нет, не знала.       Мое признание заглушается шуршанием перелистываемых страниц. Аанья садится, скрестив ноги, как лягушка, и прижимает палец к какому-то месту в романе.       — Это так интересно. Может быть, это потому, что в книгах есть магия, а магия не позволит этому случиться. Но в любом случае, — она машет рукой в знак отмашки. — Вот здесь написано, что в замке сто сорок две лестницы, способные менять положение.       — И ни одна сейчас не меняет, — бормочу я в ответ, но она, похоже, не слушает.       — Три самые высокие башни — Гриффиндорская, Когтеврана и Астрономическая, — она оглядывает спальню, будто что-то выискивая. — А это какая башня?       — Раньше это было Крыло преподавателей, — мой ответ слишком бесстрастен, возможно, потому что, когда я говорю, воспоминания о школе наводняют мою голову. Я блокирую их, потому что это единственный способ справиться с ними. Боль утихает.       — О, — Аанья не замечает изменения в атмосфере и вскоре заполняет ее новыми фактами. — Есть еще одна секретная комната, где-то в школе, которая появляется и исчезает по желанию. Некоторые говорят, что в ней находится то, чего ты больше всего желаешь.       — Я этого не знала.       — Может, тебе стоило быть более внимательной на уроках.       Я открываю рот от обиды и бросаю в нее подушку, лежащую рядом со мной. Мы обе смеемся, когда она приземляется ей на колени.       — Какие предметы тебе нравились больше всего, когда ты училась здесь?       Ее выражение лица мягкое и веселое, когда она задает этот вопрос. Этот вопрос заставляет меня вспомнить годы, проведенные в замке в качестве студентки. Медленно я прижимаюсь спиной к ковру и рассматриваю высокие потолки спальни. Мне снова пятнадцать, я бегаю по Хогвартсу с сумкой, кучей книг и без забот.       — Мне нравилось зельеваренье, я хорошо его знала, — говорю я тихим голосом, который не соответствует нашей уединенности. Как будто на каком-то более глубоком уровне я хочу защитить этот разговор от комнаты, полной людей. — И Уход за магическими существами.       — Какими существами вы занимались?       — Всеми, которых только можно себе представить дириколами, нюхлерами, фвуперами, лукотрусами… Единорогами.       — Единорогами! — повторяет за мной Аанья, и я вижу, как она, очарованная моим рассказом, сдвигается на диване       — Тебе бы они понравились, — заявляю я, слегка наклоняя голову в ее сторону, с улыбкой на губах. — Они предпочитают женщин мужчинам, поэтому только девочки могли их кормить и расчесывать. Даже гладить. Их грива очень мягкая. — Я делаю паузу, и Аанья дает мне несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. — Но больше всего я любила травологию. Возможность выращивать. Наблюдать, как семена превращаются в нечто большее и прекрасное.       — В твоих глазах есть небольшая печаль.       Она шепчет, указывая на мою меланхолию. Я вынуждаю себя улыбнуться. Я не хочу, чтобы эти воспоминания мешали мне наслаждаться моментами, которые я провожу с ней. Они — то немногое, от чего я получаю радость. Я хотела бы заглянуть в ее мысли, хотя бы для того, чтобы узнать мелкие детали, которые делают Аанью такой, какая она есть. Но даже если бы у меня была такая способность, я не думаю, что смогла бы набраться смелости заглянуть в ее душу, хотя бы из-за страха увидеть, как она борется со своими мыслями. А я буду смотреть на это, не имея возможности ей помочь.       — Я сегодня еще не ела шоколадный пудинг, — я отвечаю на ее замечание, и она смеется.       — А как же твоя боль в животе?       Аанья откидывается на диван, ее тело тонет в подушках и халате. Каждый день она следит за тем, чтобы я не испытывала дискомфорта из-за своего цикла. Однако он прекратился так же внезапно, как и начался. Возможно, из-за слишком высокого уровня стресса, а может, из-за зелий, которые Себастьян приготовил для меня. Зелий, которые я перестала пить, как только он рассказал мне, что в них содержится. Я чувствую, как мои щеки краснеют от этой мысли, и прочищаю горло.       — Прошла. Не переживай.       Аанья, кажется, удовлетворена моим ответом. Ее выражение лица заметно смягчается, и она выпускает длинный вздох, который пытается скрыть. Но безуспешно.       — Мне нужно идти.       Мы делаем это каждый день. Это тоже часть нашей рутины. Прощаться. И каждый день это вызывает у меня легкое беспокойство, потому что я никогда не знаю, разрешат ли ей снова прийти сюда. Я никогда не знаю, не придется ли Себастьяну сократить наши встречи ради своего имиджа. Я всегда задаюсь вопросом, как он оправдывает то, что Аанья так часто бывает со мной, что он забирает ее у Харлоу.       Возможно, потому что я никогда не вижу приспешника или его дядю. Они всегда в разъездах, всегда на заданиях, которые мне, конечно, не по душе, но я все же хотела бы знать. Я хотела бы лучше понимать, чем они занимаются, с кем общаются и каковы их стратегии.       Внутри меня все еще горит маленький огонек надежды, и я защищаю его с помощью силы воли и окклюменции. Сдаться, но не на самом деле. Играть в долгую игру. Игру терпения.       Я поднимаюсь с пола, чтобы обнять Аанью, прежде чем увидеть, как она выходит из спальни. Я могла бы последовать за ней. После того, как я обнаружила, что теперь могу свободно выходить из комнаты, иногда я открываю дверь и машу рукой через эту невидимую преграду.       Ее нет. Однажды я даже вышла на улицу, всего в двух шагах от порога. В тот вечер коридор был очень плохо освещен и казался больше, чем раньше. Я просто стояла там, моргая. Ждала, пока кровь перестанет шуметь в ушах. А потом я повернулась и направилась обратно в свою тюрьму.       Пустые тарелки с едой, которые доставили в комнату, исчезают в тот момент, когда я возвращаюсь, чтобы вернуть все на свои места. Подушку на кровать, книгу, которую читала Аанья — на полку, ее халат в — шкаф. Солнце уже зашло за деревья Запретного леса, а это значит, что Себастьян скоро придет на ужин. Мы снова сидим в тишине и едим.       Это другое наказание, не то, которым он наказал меня, когда я не смогла достать ключ. Это наказание кажется результатом его неспособности говорить со мной. Как будто он не знает, что сказать. Может быть, потому что то, что я ему сказала, попало в цель. Я все еще вижу в своем воображении его растрепанные волосы и его сонные, блестящие глаза, устремленные на меня. Цвет темного шоколада, который я не вижу очень часто.       Обычно его взгляд скрыт в глубоких тенях, что, как я полагаю, является результатом окклюменции.       Себастьян быстро возводил свои стены, но мои слова были быстрее. И теперь мы живем в их отсутствии.       Я понимаю, как иронично, что мои чувства к нему так сильно изменились менее чем за год. От глупой влюбленности до настоящей связи. От жгучей любви до яростной ненависти. А затем понимание, уважение, настороженность; но в конечном итоге, все еще слабость. Все еще привязанность.       Связь с ним, которую я не могу понять и с которой не могу поспорить.       Я снова сижу на ковре, рядом с камином, когда слышу шаги за дверью. Я наклоняю голову и вижу, как он входит, одетый в форму. Маска сразу же поворачивается ко мне, как будто он знал, где я, еще до того, как вошел. Его фигура высоко возвышается на пороге, поглощая свет, исходящий от канделябров в прихожей.       Послушно, я встаю на ноги. Я не ожидаю, что он заговорит, поэтому направляюсь к другой стороне комнаты, где стоит стол. Его ровный голос останавливает меня на полпути.       — Сегодня спустимся вниз, — я поворачиваюсь к нему лицом, не зная, что сказать. — Надень что-нибудь красивое.       Меня охватывает ужасное чувство. Я не скучала по этому. После некоторого перерыва я привыкла ужинать с Себастьяном наедине. Носить то, что хочу, не беспокоясь о хищных взглядах или комментариях, направленных на то, чтобы ущемить мое самолюбие.       Невольно я хватаю свои руки и сжимаю пальцы один за другим в течение нескольких секунд, прежде чем осознаю, что делаю, и останавливаюсь.       Я сглатываю.       — Твой дядя будет там?       Я призываю свои щиты и стараюсь говорить как можно более бесстрастным голосом. За этими стенами мне ничего не угрожает. Меня ничего не может напугать. Я почти вижу себя со стороны, смотрящую на Себастьяна пустым взглядом. А Себастьян смотрит на меня в ответ, неподвижный, как камень.       — Да, — ответ короткий. Сухой. Приглушенный металлом. К моему большому огорчению, я все еще чувствую, как это слово действует на меня, словно пощечина. Я несколько раз моргаю, когда осознаю, что слишком долго стояла неподвижно, а затем направляюсь к шкафу. Я просматриваю шерсть и кашемир в поисках атласных ночных рубашек, которые не носила уже несколько недель, с ужасом прикасаясь к каждой вещи, которая попадается мне на руки. — Только не такое.       Себастьян снова заставляет меня остановиться. Меня пугает не его тон, а его близость. Когда я поворачиваюсь, он стоит в полуметре от меня, его впечатляющий рост контрастирует с его скрытными движениями.       Я улавливаю нотку его одеколона, аромат которого насыщен нотками сосны, кожи и самой зимы.       — Тогда что? — я слышу, как бормочу, глядя на него сквозь ресницы. Его ответ заключается лишь в том, что он протягивает ко мне руку, и на мгновение я верю, что он собирается погладить меня по лицу. По волосам.       Мое тело напрягается в ожидании, но прикосновение Себастьяна ускользает от меня, его рука в перчатке погружается в шкаф позади меня. Я чувствую, как он вытаскивает что-то, ткань темно-зеленого цвета.       — Вот это.       Я беру платье, которое он мне предлагает, любуясь его кроем. Оно мягкое, почти как смесь хлопка, материал эластичный и удобный. У него V-образный вырез, который не кажется очень глубоким, и драпированная талия. Это платье подходит для официального ужина, поэтому я его раньше не носила. Если Себастьян дает мне его, что-то подсказывает мне, что сегодняшний вечер может быть немного другим, чем мои предыдущие опыты.       Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, и она начинает покалывать.       — Мне нужно к чему-то готовиться?       — Сегодня к нам придут гости. Выгляди как можно лучше.       Это все, что он отвечает, но для меня этого более чем достаточно. Я впиваюсь пальцами в зеленую ткань и киваю, обдумывая его слова. Двигаясь в сторону ванной, я чувствую, как тепло, исходящее от него, становится все слабее. Я закрываю за собой дверь и вздыхаю.

***

      Платье длиной до колен с тюльпановидным подолом. В некотором смысле оно мне идет, но выглядит слишком обычно. Ничего общего с неглиже и ночными рубашками, которые я носила раньше.       Кто бы ни был нашим гостем сегодня вечером, он, должно быть, достаточно важен, раз Руквуд не хочет, чтобы я выглядела неприлично.       Я стою перед большим настенным зеркалом и рассматриваю свое лицо. Моя кожа приобрела некоторый цвет после пребывания на солнце, но свет в ванной все равно делает меня довольно бледной.       Волосы остаются распущенными, и мне удается избавиться от пушистости с помощью специальных мазей. После нескольких секунд раздумий я решаю нанести немного макияжа, чтобы скрыть усталость. Но больше я ничего делать не хочу.       Это единственный способ, которым я могу бунтовать, не проявляя открытого сопротивления. Я продолжаю смотреть на свое отражение, наблюдая за собой, пока цвет моих глаз не помутнеет за окклюменцией. Пока та часть меня, которая отказывается сдаваться, не скрывается под слоями и слоями лжи.       Когда я выхожу из ванной, Себастьян уже ждет меня. Я нахожу его на моем месте у окна, он смотрит наружу, засунув руки в карманы брюк. Судя по наклону головы, он, кажется, разглядывает клумбу с цветами внизу. Вопросы, которые мучили меня несколько дней, снова роятся в глубине моего сознания: почему именно это место?       Он заметил это? Ему не все равно?       Себастьян изящно поворачивается ко мне, не теряя непринужденной позы, и я могу лучше рассмотреть его наряд. Он переоделся в мое отсутствие, надев черные брюки и подходящую к ним рубашку с длинными рукавами.       Первые две пуговицы расстегнуты, и он не носит галстук, но все равно выглядит элегантно.       Я ненавижу его за то, что он так ошеломляюще красив.       Пока я занята тем, что смотрю на него, я вижу, как его взгляд скользит по моему телу. Его лицо ничего не выдает, хотя я готова поклясться, что его шоколадно-карие глаза блестят в свете камина. Возможно, он собирается прокомментировать тот факт, что я решила не выглядеть на все сто.       Но он этого не делает.       Вместо этого он коротко кивает на что-то позади меня.       — Надень это.       Я следую за его взглядом к шкафу. На полу перед ним лежит пара черных туфель на высоком каблуке. Я давно не носила ничего подобного, но выполняю его приказ, сажусь на кровать и без слов надеваю их. Они совершенно новые и моего размера, возможно, куплены специально для этого случая.       Я чувствую, как дрожат мои руки, когда я завязываю ремни вокруг лодыжек; меня охватывает беспокойство от неизвестности, оно впивается в грудь и не отпускает. Завершив эту задачу, я встаю на ноги, на этот раз на несколько сантиметров выше.       Медленными шагами я направляюсь к Себастьяну, который по-прежнему возвышается надо мной. Я ожидаю увидеть снова цепь, ту, что прикреплена к моему золотому ошейнику.       Вместо этого он вынимает одну руку из кармана и указывает на дверь.       — После Вас, — его тон обманчиво мягок.       — Ты не собираешься использовать... — начинаю я, но не заканчиваю. Моя недосказанная фраза висит в воздухе.       Себастьян опускает подбородок.       — Хорошим девочкам поводок не нужен. А ты — хорошая девочка, — намеренная пауза. Его глаза прикованы ко мне. Тени делают черты его лица более резкими. — Разве нет? — спрашивает он, делая первый шаг в мою сторону. Это движение побуждает меня ответить утвердительным кивком головы, но он неодобрительно щелкает языком. — Скажи это вслух.       — Я хорошая девочка, — шепчу я в ответ, боясь, что если скажу слишком громко, мой голос подведет меня.       Себастьян останавливается только тогда, когда оказывается в полуметре от меня. Я уже видела такое поведение раньше, но теперь, когда я считаю, что он играет на стороне Руквуда, я вынуждена глубже вникнуть в то, что вполне может быть закономерностью.       Его действия становятся более резкими, а тон — более отрывистым, когда нам приходится вместе покидать комнату. Конечно, это случалось не так часто, но я подозреваю, что он ведет себя так, чтобы подготовить меня к тому, что нас ждет. Он пытается вызвать страх, потому что чувствовать его безопаснее, чем притворяться. Он напоминает мне, где мое место, чтобы мы как можно лучше сохраняли видимость.       Он смотрит прямо в мои покорные глаза, а затем я вижу, как его взгляд на мгновение скользит по моему телу, изучая меня, как он так любит делать. Он еще не прокомментировал отсутствие макияжа, и я не думаю, что он собирается это делать. Его голова остается наклоненной, но его пронзительные глаза снова встречаются с моими.       — Ты помнишь... — произносит Себастьян, как секрет, его горячее дыхание опускается вниз, пока я не чувствую, как оно касается моей щеки, — …что я сказал тебе в ту ночь, когда ты постучала в мою дверь?       Даже окклюменция не помогает мне скрыть жар, который окрашивает в красный мое лицо. Я знаю, что он, должно быть, имеет в виду тот раз, когда я впервые пришла в его кабинет, чтобы вытянуть из него ответы, когда мой план включал в себя его соблазнение. Прошло всего несколько недель, но кажется, что прошла целая жизнь.       Я даю себе пощечину за то, как глупо я себя вела в ту ночь, так явно демонстрируя свои намерения. Когда я не отвечаю сразу, Себастьян поднимает брови.       Я сглатываю комок в горле, прежде чем отвечаю:       — Ты многое мне сказал в ту ночь.       — Перечисли, — приказывает он резко.       — Ты сказал… что мне повезло, что я стала твоей, — я колеблюсь, прежде чем продолжить, чувствуя, как атмосфера становится все более напряженной. — Сказал, что тебе нравятся, когда твои вещи умные.       — Что ещё?       Я очень сильно думаю о той ночи, но это становится невозможной задачей, когда Себастьян продолжает вторгаться в мое личное пространство. Его лицо наклоняется ко мне, а кончики его пальцев почти ласкают мои бедра. Он не отрывает от меня взгляда.       — Ты сказал, что не хочешь меня, — его взгляд потемнел, как будто я только что посыпала соль на открытую рану. Но я не зацикливаюсь на этом, потому что в голову приходит другая мысль. — Ты сказал, что я должна притворяться, что мне нравятся твои прикосновения, чтобы они не задавались вопросом, почему ты еще не спал со мной.       Я уверена, что Себастьян использовал слово «трахнул», но я не могу заставить себя его произнести.       Вот. Я понимаю, именно этого он и хотел добиться.       — И ты сможешь притвориться? — протягивает он, и я не могу не смотреть на то, как соблазнительно двигаются его губы, когда он задает этот вопрос.       — А ты?       Я остаюсь почтительной, покорной. Именно такой, какой он меня хочет, и хотя мой вопрос можно истолковать как вызов, мой тон по-прежнему спокоен. В выражении лица Себастьяна мелькает что-то хищное. А затем его костяшки ласкают мое бедро, прямо через платье. Это ощущение похоже на электрическую волну, которая поражает каждую клетку моего тела. В ответ мои мышцы напрягаются, и я задерживаю дыхание.       Он бросает мне холодную ухмылку, которая почти говорит: «Я же тебе говорил».       — Подойди поближе. Посмотрим, смогу ли я.       Это ощущается как будто кто-то ударил меня в живот и выбил из меня весь кислород. Но я все же делаю осторожный шаг к нему, и его тепло обволакивает меня. Окутывает меня своими опьяняющими щупальцами. Его запах проникает в мои ноздри, и на таком расстоянии я могу разглядеть нежные зеленые вкрапления в густом каштановом цвете.       Я наблюдаю, как его внимание скользит к моим губам, на которые он смотрит неимоверно долго, прежде чем вернуться к моим глазам. Его зрачки расширены, и я понимаю, что мы уже были здесь раньше, и он показал только мне, как хорош он в этом. Настолько хорош, что я больше всего на свете хочу считать это правдой.       Я медленно моргаю, озадаченная потоком жгучих эмоций, которые пронизывают меня, и тем, как мало я сопротивляюсь им. Себастьян приближается, как хищник, его губы касаются моих, щекоча меня. Притягивая меня, как гравитационное поле, прямо в свои когти.       Одна рука скользит по моей талии, притягивая меня к себе, пока моя грудь не прижимается к его торсу. Другая рука погружается в мои волосы, за моей шеей. Он откидывает мою голову назад, пока мне не становится неудобно глотать; моя шея остается выгнутой и открытой для его губ, даже после того как он наклоняет лицо набок.       Я чувствую, как его нос чертит путь от уха к основанию шеи. Он глубоко вдыхает, и на таком расстоянии я слышу глубокий рокот, образующийся в его груди. Когда он прижимается губами к моему пульсу, я тихо вдыхаю, впиваясь ногтями в его рубашку.       — Как я справляюсь? — хрипло мурлычет Себастьян, и я таю в ответ. Но это всего лишь игра, напоминаю я себе. Это не по-настоящему.       Мы играем в игру.       — Настолько хорошо, что я почти верю тебе, — отвечаю я, скорее себе, чем ему, но тут его зубы впиваются в мою кожу. Мягко, хотя это застает меня врасплох, и из моих уст вырывается крик. Я прикусываю губу, а глаза на мгновение закрываются, пока я не замечаю, как его лицо снова скользит вверх, а нос касается моей щеки.       — Почти? — повторяет он насмешливо. — Может, мне стоит постараться больше?       Я так долго этого хотела. Быть здесь, в его объятиях. Чтобы он смотрел на меня с неистовой страстью, так же, как он смотрит на меня сейчас. В его присутствии я таю от малейшего прикосновения...       Трудно смириться с такими чувствами, особенно после столь долгого пребывания в его плену. Помогает то, что я начинаю видеть в нем союзника.       Тюремщик и защитник.       И, в некотором смысле, пленник. Так же, как и я.       Это был либо я, либо мой дядя.       Его слова пронзают густой туман, окутавший мой разум, и пробивают в нем брешь. С тех пор, как мы обменялись этими словами, он почти не появлялся, оставив мне много времени, чтобы обдумать все это. О том, что он должен сделать, что мы должны сделать, чтобы продолжать выживать. Среди интенсивных взглядов, смешавшихся дыханий и прикосновений губ, я решаю, что мне нужно рассказать ему о мыслях, которые я ношу в себе.       Я почти чувствую его вкус на языке. Себастьян держит меня, как будто не хочет отпускать. Прекрасный лжец.       — Когда бы это ни случилось... — шепчу я, и его приоткрытый рот поглощает мои слова. Я чувствую, как мышцы его рук напрягаются вокруг меня. Крепче, хватка становится крепче. — Я не буду тебя ненавидеть.       Я вижу, как эти слова бьют по нему, будто физически. Что-то в нем разбивается, прямо между нами; он эффективно восстанавливает это. Если бы я не читала каждое мельчайшее выражение его лица, я могла бы это пропустить. Себастьян смотрит на меня, его тело становится нервно неподвижным, а затем он медленно отстраняется от моих губ. Мы были так близки, так много раз... Я так долго жаждала этого поцелуя.       Его стены снова целы, настолько неприступны, что я могу представить его разум как крепость из твердого камня. Он снова кажется тем, кем должен быть, с этим холодным взглядом и ироничной улыбкой.       — Идём, — произносит он, отпуская меня и направляясь к двери. Его движения не резкие, но все же заставляют меня почувствовать неуверенность. Я несколько раз моргаю, возвращаясь к реальности, прежде чем последовать за ним к двери.       В коридорах темно, а когда мы спускаемся по боковой лестнице, становится ещё темнее. Холодный воздух заставляет волосы на затылке встать дыбом, и мне приходится бороться с желанием собраться с духом и потереть обнажённые руки.       Все во мне должно быть идеальным. Я должна показаться покорной и податливой, готовой угодить своему Хозяину.       Сломанной.       Я осмеливаюсь украдкой взглянуть на Себастьяна. Он идет уверенно, глядя вперед. Наши руки движутся на расстоянии прикосновения, и иногда они соприкасаются, при этом контакт кожи с кожей волнует меня больше, чем его.       И пока это кипит в моей голове, я также не могу перестать думать о том, что я могу найти в конце этого пути.       Наши шаги эхом раздаются в длинных коридорах, и я сосредотачиваюсь на дыхании. Вдох, выдох. Вдох, выдох, прислушиваясь к стуку каблуков. Вдруг слышу шепот, легкий ветерок доносит эти голоса до моего уха, как будто кто-то говорит прямо в нем. Их много. Молодые и старые, женщины и мужчины, все вместе.       Я медленно останавливаюсь и поворачиваюсь, оглядываясь через плечо. Мы одни.       — Что такое? — Себастьян поднимает бровь.       Он тоже остановился в нескольких метрах от меня и смотрит на меня с непонимающим выражением лица.       — Мне показалось, что я услыш… — я качаю головой и продолжаю идти. — Ничего.       Он не настаивает на ответе и снова идет рядом со мной. Но на его лице застыло задумчивое выражение, которое не выглядит неуместным. Может быть, этот замок играет со мной в игры.       Ты знала, что замок обладает сознанием?       Возможно, стены разговаривают со мной. Возможно, я схожу с ума. Я не позволяю себе дальше обдумывать это, когда мы доходим до первого этажа. Но мы не идем в Центральный зал, как обычно. Себастьян ведет меня по другому коридору к Большому залу. В последний раз, когда я была здесь, меня привели к нему прямо из подземелий. Чтобы сказать, что я стану его, его собственностью.       Двери в зал широко открыты, но их охраняют несколько людей Руквуда. Некоторых из них я видела патрулирующими дворы или коридоры, в те редкие моменты, когда выходила из комнаты. С палочками в руках, приспешники отступают в сторону, чтобы пропустить своего Командора. Они коротко кивают ему в знак уважения, а на меня смотрят с презрительной пошлостью.       Я держу подбородок опущенным, поэтому не знаю, заметил ли Себастьян. Или заботит ли его это. Полагаю, есть грань, которую даже он не может переступить. Я владею Древней Магией, но все равно остаюсь магглорожденной. Все равно остаюсь тем, кого не стоит защищать от грязных взглядов перед публикой. Я не могу его винить.       — Не говори, пока с тобой не заговорят, — его слова едва слышны, они предназначены только для меня. — Улыбайся, кивай головой и смотри в пол. — Суровым тоном он наконец дает мне тот совет, о котором я его просила. — Скоро всё закончится.       Я чувствую, как мое сердце бьется все быстрее и быстрее. У меня пересохло во рту, и я не могу глотать.       — Да, Хозяин.       Между нами наступает момент тишины, но я почти чувствую нотки гордости, исходящие от Себастьяна.       — Хорошие лжецы всегда говорят правду, — добавляет он. Невольно я быстро осматриваю его профиль. — Они просто выбирают, какую часть правды раскрыть.       Большой зал выглядит совершенно иначе, даже по сравнению с тем, что я видела в последний раз, когда была здесь. Единственным источником света являются парящие свечи, но их сотни, и они левитируют прямо над нашими головами. Заклинание, наложенное на потолок, чтобы отображать небо снаружи, тоже, должно быть, изменилось. Неестественная тьма пронизывает лучи, подчеркнутые отсутствием небесных тел. Как будто кто-то пытался воссоздать заклинание, но оно так и не сработало. Лунный свет все еще проникает через большие окна, бледный и слабый.       Зал почти пуст, а столы, которые его занимают, меньше тех, что я помню. Они полны напитков и еды и накрыты изысканными темно-красными скатертями, которые доходят до пола и расстилаются как занавес. Из угла зала доносится мягкая мелодия, играемая на зачарованных инструментах. Я слышала их музыку раньше, когда была студенткой.       Их мелодии всегда были живыми, разносились по коридорам и наполняли замок музыкой, куда бы мы ни пошли. Сейчас я бросаю на них быстрый взгляд. Скрипка и виолончель видели лучшие дни, а гобой звучит почти несогласованно с остальными.       — Вот и они.       Я слышу, как кто-то говорит, и мои глаза устремляются вперед, чтобы разглядеть фигуры в конце зала. Все они собрались возле стола, на котором стоит ряд различных бутылок и графинов. Первыми я узнаю друзей Себастьяна.       Команда Слизерина по квиддичу смешалась с несколькими пожилыми мужчинами и женщинами; судя по сходству, я решаю, что это их ближайшие родственники. Хиггс, Харпер, Кинг и, конечно же, Пьюси. Толпа из более чем дюжины ведьм и волшебников в элегантной одежде, которая, я знаю, стоит целое состояние.       Все они верны делу, все они поддерживают то, за что борется Руквуд. Я нахожу темного волшебника рядом с очень круглым мужчиной с нелепо длинными усами и заметной залысиной на макушке. Единственная причина, по которой я это знаю, — он ниже меня, даже без каблуков.       Он очень похож на Харпера, с маленькими глазами и большим носом; в его чертах лица также есть презрительный оттенок. Его верхняя губа слегка загнута, а брови опущены, почти как будто в комнате есть неприятный запах, который может почувствовать только он.       Но я не задерживаю на нем свое внимание слишком долго, поскольку направляюсь к группе. Мой взгляд снова переходит на Виктора Руквуда, который среди всех выделяется немного более высоким ростом и той же авторитетностью, которую я видела только у его племянника.       Не знаю, как я раньше не замечала сходства между ними. Оно не явное, но оно есть. В острой линии подбородка, сжатых губах, расчетливом взгляде. В темных глазах.       Глаза Себастьяна шоколадно-карие, напоминаю я себе.       Когда мы с моим сопровождающим встаем перед Руквудом, у меня в животе появляется тяжесть.       — Мой лорд, — приветствует Себастьян ровным тоном, кивая головой.       — Командор, — отвечает Руквуд, не отрывая от меня взгляда. Он проходится глазами по мне с головы до ног и обратно, задерживаясь на моем лице слишком слишком долго, прежде чем наконец наклонить голову в сторону своего племянника. — Я же просил, чтобы она выглядела как можно лучше.       В его голосе нет по-настоящему упрека, только насмешка. Оскорбление в мой адрес, которое вызывает смешки у всех присутствующих в зале. Краем глаза я замечаю Эдриана Пьюси, который смотрит на меня с волчьей улыбкой. Виктории с ним нет. Полагаю, ей здесь не место.       Удовлетворенная улыбка появляется на губах Руквуда, и я стараюсь не покраснеть от стыда. Может, все-таки стоило наложить больше макияжа. Я чувствую, как Себастьян сдвигается ближе ко мне, а затем его рука оказывается на моей пояснице, и его пальцы рисуют мягкие круги на моей талии. Он ухмыляется своему дяде.       — Вопрос вкуса, сэр. По-моему, она и так в лучшем виде. — Я стараюсь не дать этим словам вскружить мне голову, тем более что его объятие становится крепче. Он решительным движением прижимает меня к себе, и я стараюсь не споткнуться. В ушах гудит кровь. — Полагаю, поездка прошла успешно? — спрашивает Себастьян, и я мысленно благодарю его за то, что он сменил тему разговора.       — У нас есть все необходимое, но не так много, — произносит Руквуд, обращаясь к нему, махнув рукой, прежде чем резко вскочить на ноги и повернуться лицом к остальным в комнате. На этот раз он говорит громче. — Как и обещал, первый взгляд на нашу маленькую носительницу Древней Магии. — Он указывает на меня, и я чувствую, как все взгляды обращаются в мою сторону, если они еще не были обращены. — Я собирался представить её на балу, но, учитывая вашу беспрецедентную поддержку на протяжении всех этих лет, я хотел показать, чего удалось достичь благодаря вашим... вкладам.       Меня немного колет прямо в груди от того, что эти люди считают меня ничем. Я здесь ничто, ничто для них. У меня нет голоса, у меня нет мыслей, нет потребностей и желаний. Я просто существую в их мире как напоминание о том, что они могут контролировать и манипулировать своим путем к вершине, в то время как остальные из нас едва дышат на дне.       Все поднимают бокалы в честь слов своего лорда, а я пытаюсь похоронить эти чувства где-то глубоко, где я не могу до них дотянуться. Кто-то протягивает мне руку с бокалом. Кинг, один из парней со Слизерина.       Нет, не мне. Себастьяну. Он берет стакан и поднимает его, не выражая никаких эмоций.       Все в комнате поднимают тосты, выпивая за своего Хозяина. Все, кроме моего, который держит полный бокал в свободной руке, а другой рукой овладевает моим телом.       Пока они празднуют свою победу, я оглядываю зал, смотрю на каждое из их лиц. Это старинные семьи волшебников; чистокровные, как они любят себя называть. Семьи с неприличным количеством денег, которые, как я понял, помогли восстанию Руквуда.       Темный волшебник дошел до этого благодаря их поддержке, вознаградив их статусом-кво, о котором они мечтали годами.       Моё внимание задерживается на старом волшебнике, стоящем почти у входа и довольно далеко от небольшой компании внутри. Он одет в длинный серый плащ, а его вьющиеся белые волосы ниспадают на плечи. Его руки сложены на коленях, как будто он терпеливо чего-то ждет. Он не похож на приспешника.       — Так вот она какая, — круглый мужчина рядом с Руквудом обращается к собравшимся в комнате. Харпер-старший. Он играет с усами, закручивая один из концов между пальцами, пока рассматривает меня. Я вижу, как его взгляд задерживается на моих волосах, на той серебристой пряди, которая выделяется среди остальных. — Превосходно, мой лорд. Все наши усилия окупились.       Среди них раздается поток одобрительных возгласов; я вижу, как некоторые кивают головами. Руквуд хватает его за плечо в знак явного одобрения, но я почти могу разглядеть апатию по отношению к этому человеку, скрытую за его полуулыбкой. Как будто он считает чрезмерную лесть отвратительной.       — Благодарю, Актон, — говорит Руквуд, снова переведя взгляд на меня. На этот раз, когда он обращается к аудитории, он не отводит взгляда. — Все эти годы мы двигались к цели. Путь был трудным, но вместе мы выдержали испытания и достигли не только хранилища... — он делает намеренную паузу, от которой у меня по спине бежит холодок, — …но и единственного человека, который мог лишить нас его силы. — Он делает шаг вперед, потом еще один, пока не оказывается прямо передо мной, и мое сердце замирает в груди. Рядом со мной Себастьян стоит неподвижно, его лицо бесстрастно. Но мне кажется, что его пальцы чуть сильнее впиваются в мою талию. Может, я это себе воображаю. Мои мысли полностью запутываются, когда Руквуд проводит кончиками пальцев по моему ошейнику и любуется невидимым поводком, который он меня надел. — Не слишком ли он жмет, дорогая? Может, мы могли бы его ослабить?       Он снова издевается надо мной, дразнит меня перед этой аудиторией, возможно, чтобы показать им мою покорность. Возможно, чтобы посмотреть, сможет ли он заставить меня сорваться, а потом наказать меня за это. В любом случае, я проиграю. Мои губы остаются плотно сжатыми, а глаза ищут место над его плечом, на которое можно устремить взгляд. Пустоту, пока я ухожу в свою скорлупу.       — Все в порядке, сэр, — отвечаю я рассеянно. Пальцы Себастьяна — единственное, что удерживает меня в этом моменте. Не дают мне уйти полностью, туда, где больше не больно.       Руквуд смотрит на меня, склонив голову набок. Его грозная фигура кажется теперь слишком близкой, и это ощущение усиливается, когда его рука хватает меня за подбородок и заставляет смотреть прямо на него. Меня встречают черные глаза, темные и холодные.       — Мой лорд, — его голос мягкий, когда он произносит свою поправку, удлиняя каждую букву, чтобы донести свою мысль.       Я сглатываю, игнорируя то, как его грубые пальцы впиваются в мою челюсть и удерживают меня на месте. Себастьян не шевелится ни на сантиметр, но я не думаю, что он может сделать что-то большее.       — Мой лорд, — повторяю я мягко, расслабляя выражение лица. Сделав глаза милыми. Притворяясь кем-то другим.       В глазах Руквуда мелькают удовлетворение и удивление, и на этот раз он смотрит на меня, как будто видит меня в новом свете. Уголок его рта поднимается вверх, прежде чем он бросает взгляд на Себастьяна.       — Вы проделали с ней отличную работу, Командор, — темный волшебник хвалит своего племянника, делая шаг назад, позволяя мне наконец-то нормально дышать. Я слышу слабые одобрительные возгласы, доносящиеся из остальной части комнаты. — И всего-то за несколько месяцев.       Рядом со мной Себастьян улыбается, как каменная статуя, несколько секунд рассматривает свой бокал, а затем переводит взгляд с меня на своего дядю. Его плечи расслаблены, а поведение остается непринужденным.       — Процесс ее приручения был сложным... — говорит он. — Но я люблю вызовы.       Я стараюсь не морщиться и не показывать, насколько сильно эти слова задевают меня. Руквуд тихо смеется, затем протягивает довольное «м-гм» и оглядывает зал.       — Джордж Пьюси просил тебя подойти к нему, — продолжает он. — А пока вы будете обмениваться любезностями, я проведу эту милую даму по залу. — Руквуд намеренно медленно возвращает взгляд на племянника, давая ему время обдумать просьбу. На его губах по-прежнему играет призрачная улыбка, излучающая уверенность в своем превосходстве, которая присуща только тем, чья власть не подлежит сомнению. — Наши меценаты мечтают с ней познакомиться.       На мгновение ничего не происходит. Рука Себастьяна по-прежнему обнимает меня за талию. Я слегка поднимаю подбородок, чтобы взглянуть на него, но вижу, что он смотрит на своего дядю. И когда я уже думаю, что он собирается отказаться, он слегка наклоняет голову, соглашаясь с желанием своего господина.       — Разумеется, — Себастьян отпускает меня. — Она вся ваша.       Интересно, видит ли Руквуд то же, что и я: нежелание подчиняться у своего Командора. Возможно, я галлюцинирую нежелание Себастьяна, пытаясь смириться с тем, что он оставляет меня в руках своего дяди. Он уходит, выделяясь ростом среди всех в комнате. Изящный и властный, он все еще держит бокал, а другая рука засунута в карман брюк. В конце комнаты он встречает мужчину с длинными черными волосами, спадающими на спину. Он одет в дорогую одежду, как и все остальные, и держит в руке костяную белую трость. Несомненно, скорее для вида, чем для пользы. На его высоких щеках и вокруг рта появляется презрительная улыбка, и я не могу не увидеть в этих чертах Эдриана Пьюси.       Многие из этих молодых людей оказались в точности такими же, как их предки. Мне кажется, что Себастьян Сэллоу, пожалуй, единственный, кто не похож на них.       — Пойдем? — Виктор Руквуд протягивает мне руку, и этот жест кажется скорее угрожающим, чем рыцарским, но я все же беру его под руку. Он не такой высокий, как его племянник, но все же на несколько сантиметров выше меня. Сцепляя руки, я позволяю ему вести меня, не отрывая взгляда от пола. — Возможно, я был слишком строг. Вы все-таки выглядите великолепно.       Я чувствую это. Его взгляд скользит по мне, но я не отвечаю на него. В его голосе по-прежнему слышится насмешка, он проверяет мое самообладание, пытаясь вызвать у меня реакцию, хотя я и чувствую легкий интерес. Интерес, который мне не нужен.       — Благодарю, мой лорд, — отвечаю я безэмоционально.       — Понимаю, почему племянник не желает с Вами расставаться, — продолжает Руквуд. — Надеюсь, Вы не держите на него зла после того, что он сделал. — Эти слова бросаются мне небрежно, слишком небрежно. Как кошка, играющая со своей добычей.       — Не держу, мой лорд.       — Он хорошо обращается с Вами… пока Вы под его контролем?       У меня в животе завязывается узел. Вспомнив слова Себастьяна, я стараюсь очень осторожно подобрать ответ.       — Лучше, чем я того заслуживаю.       — Ваш комфорт — наш главный приоритет, — на лице Руквуда появляется жестокая улыбка. — В конце концов, Вы — почетный гость.       — И Вы часто надеваете ошейники на шеи своих гостей? — спрашиваю я мягко, но не могу скрыть легкого вызова в своем голосе.       — Да, когда они норовят сбежать при первом удобном случае, — отвечает он таким же голосом, останавливаясь перед мной. Его небрежное отношение исчезло, и передо мной стоит Виктор Руквуд, которого я помню с нашего последнего ужина: безжалостный — Неужели Вы думали, племянник не расскажет о Ваших попытках?       Моя нижняя губа дрожит от этого нового предательства. Часть меня всегда надеялась, что Себастьян никогда не раскроет такие вещи темному волшебнику. Нет, когда он так очевидно способен справиться со мной сам. Возможно, это еще один способ показать ему, что он на его стороне, но это не делает боль менее острой.       Шаги спасают меня от тишины и моих собственных мыслей.       — Мой лорд, — приветствует мужчина средних лет, рядом с которым, как я предполагаю, стоит его жена. — Я просто хотел сказать, как замечательно быть частью этого собрания.       Их лица кажутся мне какими-то знакомыми. По-моему, я видела их один или два раза в «Ежедневном пророке», когда газета перестала писать о восстаниях и войне и начала восхвалять Виктора Руквуда и его движение. Моральность происходящего больше не вызывала сомнений, и поэтому сторонники могли открыто выходить на публику, воодушевленные тем, с какой скоростью их лорд завоевывал страну.       Моя ярость почти побеждает страх. Селвин, по-моему, их фамилия. После долгого пристального взгляда Руквуд переводит свое внимание на них, и на его губах снова появляется победоносная улыбка.       — Аякс, Ильза. Спасибо, что присоединились к нам. — не отпуская мою руку, он протягивает руку другому мужчине и пожимает ее. — Надеюсь, дорога сюда была удобной?       — Теперь, когда сеть каминов под нашей юрисдикцией, у нас нет никаких претензий, — отвечает Аякс с глубоким вздохом, поднимая на нос черные очки в круглой оправе, которые лежат на кончике носа. — Всё в Министерстве идет по плану. Выпуски на завтрашнее утро готовы.       Я полагаю, он имеет в виду «Ежедневный пророк». И, конечно, вполне логично, что руководители крупнейшего СМИ страны находятся сейчас в этом зале.       — Хорошо, хорошо, — Руквуд сохраняет свое очаровательное поведение и расслабленную позу, продолжая держать меня за руку. — И насчёт того груза, что я для вас достал… — что-то меняется в воздухе, настолько ощутимо, что я чувствую это на языке, — Вы довольны?       Женщина нервничает, а Аякс несколько раз кашляет, явно испытывая дискомфорт. Характер этого вопроса заставляет меня задуматься о том, что же на самом деле представляет собой этот «груз».       — Да, она… — говорит волшебник, поднимая подбородок. Как будто вдруг вспомнив, что ему не нужно стыдиться перед этой аудиторией. Тем не менее, его щеки довольно красные, и я замечаю, как он бросает на меня краткий взгляд, прежде чем повернуться к Руквуду. — Восхитительна, мой лорд. Несомненно, одна из ваших лучших идей для продвижения вперед.       Я несколько раз моргаю, перебирая в уме эти несколько слов.       Она.       «Груз», о котором они так легко говорят, — это женщина. Очень скоро я смогу проследить за ниточками, которые они оставляют для меня, и понять, что Виктор Руквуд дарит всем этим семьям маггловских девочек. Мне приходится сдерживать желание наклониться и наблевать на их красивые туфли.       — Я вознаграждаю преданность комфортом, — продолжает Руквуд. — Дайте мне знать, если Вам понадобится что-нибудь еще.       — Спасибо, мой лорд, — с благодарностью отвечает не Аякс, а женщина по имени Ильза. — Вы так великодушны.       Они оба кланяются в знак уважения, и я хочу только одного — вонзить ногти в их лица и содрать самодовольные улыбки, когда мы начинаем удаляться. Я глубоко вдыхаю носом и выдыхаю ртом. Успокаиваю себя, напоминая себе, какой я должна быть, находясь в окружении этих людей. Невольно мой взгляд блуждает в поисках Себастьяна. Между нами много людей, но я все равно легко его нахожу. Он не с главой семьи Пуси, а с его сыном и остальными членами Слизерина. Все они с бокалами в одной руке и сигаретами в другой, погруженные в разговор, который я не слышу. Он единственный, кто больше сосредоточен на слушании, чем на разговоре; время от времени он подносит сигарету ко рту, затягивается и выдыхает облако дыма вверх.       Он ни разу не смотрит в мою сторону.       — Ты выглядишь немного бледной, дорогая, — говорит Руквуд с притворной озабоченностью. — Может, выпьешь, чтобы приободриться?       — Нет, благодарю, — шепчу я.       — Ты не пьешь? — Я слегка качаю головой в ответ на его вопрос, вспоминая последний раз, когда я наслаждалась несколькими бокалами. Его гудение прямо над моим ухом сопровождается горячим дыханием, щекочущим мою щеку. — Какая жалость.       Я молчу, пока Руквуд продолжает вести меня по комнате. Он никому меня не представляет, довольствуясь тем, что я в полной тишине держу его под руку. Полагаю, ему и не нужно этого делать — все знают, кто я.       Никто меня не признает. Они смотрят на меня: одни с любопытством, другие с настороженностью. Но все делают это с презрением, застывшим на их лицах. Их высокомерные взгляды изучают серебристую прядь волос и золотой ошейник, который я ношу как форму.       Каждый раз становится все легче укрываться за своими стенами, но часть меня хочет остаться и послушать. Собрать как можно больше информации от этих людей. Как только я выберусь...       Если я выберусь, я смогу рассказать Ордену все, что знаю.       Однако все очень осторожны и не раскрывают много подробностей; когда они это делают, Руквуд просто улыбается и откладывает это на другой раз. «Никакой работы сегодня» — заявляет он, пока мы продолжаем прогуливаться. И вот, после почти часа, проведенного в качестве трофея, небольшая компания начинает становиться все меньше и меньше.       В конце концов, в Большом зале остаются только Себастьян, Руквуд и я. Есть еще тот человек, которого я видела раньше, он все еще стоит у стены. Только когда последний гость уходит, он направляется к нам.       — Спасибо, что так терпеливо ждали, профессор.       Отпустив мою руку, Руквуд делает несколько шагов вперед, чтобы поздороваться с незнакомцем, протягивая ему руку, а меня оставляет стоять возле одного из столов, все еще заставленных подносами с едой.       Титул, которым он обращается к этому человеку, заставляет меня моргнуть и обратить на него более пристальное внимание. Может быть, он профессор из другой школы?       Я чувствую присутствие еще до того, как вижу движение, и вовремя поворачиваю голову, чтобы увидеть Себастьяна, который подходит и становится рядом со мной. Его лицо нечитаемо, возможно, скучающее; его глаза отстранены. В замедленном движении он прислоняется к краю стола, вытягивает ноги и скрещивает их в лодыжках, пока осматривает своего дядю и другого волшебника. Ткань его рубашки колышется, когда он скрещивает руки на груди.       Он находится на таком близком расстоянии, что я чувствую, как его тепло проникает в мою сторону. Достаточно близко ко мне, чтобы дать понять, кому я принадлежу. Чтобы напомнить мне, что я его.       Или, может быть, чтобы напомнить об этом остальным.       — Это не проблема, мой лорд, — Профессор делает ударение на «р», и я определяю его сильный акцент как голландский. Может быть, немецкий. — Я смог принести с собой то, о чем Вы просили.       Он запускает руку в пиджак и вытаскивает флакон с чем-то, похожим на густую темную грязь. Она пузырится, как будто она раскалена, и я в ошеломлении моргаю. В тот момент, когда он открывает пробку, я улавливаю первые нотки спорыша и водрослей. Это оборотное зелье.       Я открываю рот, но не могу произнести ни звука.       Большинство ингредиентов для этого зелья Министерство запретило, пока «хорошие» были у власти.       До того, как мы проиграли эту войну.       Когда я жила в убежище, я слышала обрывки разговоров, в которых члены Ордена обсуждали последние события, связанные с Руквудом и его восстанием. Как только они поняли, что мы проиграем, они начали создавать препятствия для сбора ингредиентов для приготовления оборотного зелья, амортенции, сыворотки правды и других некоторых зелий.       Поля, засаженные важными растениями, были сожжены, чтобы темные волшебники не смогли их заполучить. Эти зелья и без того довольно сложны в приготовлении, а некоторые из них требуют месяцев, чтобы быть готовыми. Этот поступок был последней попыткой Министерства противостоять Руквуду, прежде чем они пали перед ним.       Все это было бесполезно: торговля ингредиентами, хотя и затруднена, все еще продолжается.       Я с легким недоумением наблюдаю, как профессор подходит ко мне с флаконом оборотного зелья в руке. Мой желудок сжимается от беспокойства при виде восторженного выражения лица Руквуда. Он наклоняет голову в мою сторону, скрестив руки за спиной, стоя рядом с другим мужчиной.       — Я уверен, что ты задавалась вопросом о моем местонахождении в последние дни, — говорит он с нежностью, которая, я знаю, не является настоящей. — Я навещал своего старого друга. Это была довольно сложная задача, поскольку мне пришлось покинуть и страну, и тебя... одну. — Руквуд улыбается мне, обнажая белые зубы, от чего у меня мурашки по коже, и указывает на профессора открытой ладонью. — Но, увы, это нужно было сделать. Люди должны видеть, что нет повода для беспокойства, если их лорд отсутствует. — Его лицо медленно поворачивается в сторону, и его глаза с гордостью перемещаются на цель рядом со мной. — И все оставалось под контролем благодаря людям, верным нашему делу.       Я не смею взглянуть на Себастьяна. Не смею, потому что знаю, что не смогу скрыть негативную реакцию, увидев, что он остался равнодушным. Настолько равнодушным к этим словам. Краем глаза я все еще вижу, как он слегка кивает своему дяде, и у меня просто кружится голова. Я знаю, что это роль, теперь я почти уверена. Но от этого мне не становится легче.       Анализируя слова Руквуда, я провожу параллели между его отсутствием и тем фактом, что я впервые смогла выйти из своей спальни. Себастьян охраняет замок; он единственный человек, которому доверяет его дядя. Темный волшебник должен быть полностью уверен в своей власти над Хогвартсом и, соответственно, над Великобританией, если он оставил полное командование моему тюремщику.       — Ты уже все слышала о торжественном вечере, — продолжает Виктор, не давая мне возможности ответить. — Сегодняшний вечер был частным, для моих ближайших друзей. Но когда наступит день этого события, сотни людей будут ждать тебя. Вся страна будет знать, где ты будешь в тот вечер. Поэтому я должен был найти способ обеспечить безопасность моей маленькой носительнцы Древней Магии во время бала. И, конечно, транспорт.       Я ненавижу то, как он протягивает слова, при этом пристально глядя мне в глаза. Мое сердце бьется так громко, что я слышу его в ушах, и я стараюсь защититься, спрятаться от этих темных глаз. Глубоко внутри я точно знаю, на что намекает Руквуд, поэтому жду от него смелого шага. Но я не ожидаю, что Себастьян положит руку мне на шею, одновременно жестко и нежно, и я чувствую, как его пальцы пробегают по моим распущенным волосам.       Это не ласка, но это движение заставляет меня задохнуться.       Я вижу одну или две пряди волос на его ладони, после того как он выпрямляется во весь рост и протягивает их профессору. Его лицо холодно, как камень. Он не смотрит на меня, но возвращается на прежнее место рядом со мной. Мое тело практически дрожит, когда волшебник осторожно опускает пряди на флакон.       Из него выходит небольшое облако дыма, прежде чем мутный напиток приобретает блестящий серебристый оттенок, которого я никогда раньше не видела в оборотном зелье. Руквуд и профессор смотрят с изумлением, возможно, даже более озадаченные, чем я. А между бровями Себастьяна проступают глубокие морщины, словно он обдумывает что-то, что так и не выходит наружу, потому что в этот момент в зал входят две девушки, а за ними следует приспешник.       Они, кажется, останавливаются в нескольких футах от нас, но Руквуд манит их двумя пальцами. Я узнаю обеих. Одна из них подавала вино на моем ужине со сторонниками; тогда она была нервным комочком, и ничего не изменилось. Сейчас она дрожит с головы до ног. Другую девушку я помню из сада, ту, что убежала в замок, когда я подошла к группе.       Обе опустили головы.       — Пей, — приказывает Руквуд, когда профессор протягивает флакон первой девушке. Она протягивает дрожащую руку, но не подносит флакон ко рту достаточно быстро. Руквуд делает шаг вперед, и в его голосе слышится кипящая злость. — Я сказал… пей.       Я одновременно боюсь, что она выпьет, и боюсь, что она не выпьет. Девушка тихонько вздыхает, глубоко вдыхает и делает глоток зелья. Профессор забирает у нее флакон, не дожидаясь, пока она допьет его до конца. Все взоры прикованы к ее маленькому личику.       — Как оно на вкус, моя дорогая? — мягко спрашивает профессор. С любопытством.       — С-сладко, — произносит девочка, схватившись за живот. Длинная завеса черных волос падает на ее лицо, когда она наклоняется. Как будто ей больно. — Оно... теплое.       Она вскрикивает, прежде чем происходит превращение.