Our own world

«Когда мы были детьми, наши родители говорили о том, что будущее нашего мира, нашей галактики в наших руках. А потом в один день мы открыли глаза и поняли, что в этом мире нам ничего не будет принадлежать»

(Слова одного из повстанцев)

Альянс Свободных Систем. Сектор Централити. Столица сектора — Ренатасия IV. Нижний город. [2394 ПБЯ]       В невыразительном лишенном окон куполообразном помещении, с обшарпанными поедаемыми плесенью стенами, неразличимым потолком, едва освещенный ядовито-синими чадящими химическими лампами, наполнявших все вокруг причудливыми тенями; с плитчатым стершимся полом где-то сухим и грязным, а где-то влажным и даже в местах надломов заполненный водой, звонко капающей откуда-то с проходивших перевязанных ветошами труб, толпятся люди.       Они занимают пространство заставленное мебелью — кто-то сидит на стульях, а кто-то на столах и тумбах, кто-то на лесенках деревянной возвышенности, бывшей когда-то сценой, кто-то облокачивается об стены, кто-то прижимает к себе другого — но все они окружают большой стол, застеленный наспех брошенной грязной рванной ветошью, у которого сидит немолодой мужчина, с обросшими темными волосами и неаккуратной клочками растущей бородке, в проплешинах которых пятнами идущие застарелые белесые шрамы, словно перед его лицом сбрызнуло раскаленное масло и тот тщетно пытался увернуться. Ветхая заношенная одежда нисколько не выделяет его из окружающей толпы, но что-то в нем есть такое, что если бы сюда неожиданно вошел посторонний тот без труда определил бы в нем лидера собравшихся. — Они не пойдут на уступки, — едва слышно говорит мужчина и его голос эхом раскатывается по помещению.       Наступает мертвая тишина, но всего на несколько секунд, а после разносятся тяжелые вздохи, быстрые шепотки, обреченные стоны и громкие фырки. Толпа не бушует, только разбрасывается словами и жестами, обсуждают, словно на тундском рыбном рынке, разве что без криков, где взять чего подешевле. Словно знали ответ и то что скажет мужчина, их невольный лидер.       Нет, не «словно». Знали. Иного быть не могло.       Из толпы под свет фонаря легко выныривает высокая, но крепкая, загорелая женщина с грязными топорщащимися кудрями, абы как перевязанные выцветшим платком со стершимся узором. Выглядит она не богаче остальных, в заношенном рабочем санитарном костюме, но в ее лице горит куда больше живых эмоций, чем тоскливого принятия и бессильного негодования. — Ты уверен, Дин? — ее невысокий хриплый голос заглушает остальные. — Неужели совсем ничего нельзя сделать?       В ответ только усталый тяжелый вздох. — Ты слышала меня, Талу. Они даже не взглянут на нас, сколько бы мы бумаг не исписали. — мужчина — Дин — взмахивает стопкой макулатуры и от всего сердца бросает ее в стекшую лужу. Та громко плюхается, и на секунду брызги освещаются синим.       Многие тихо рассаживаются по оставшимся свободным стульям, сильнее кутаются в свои шали и ветоши, едва слышно переговариваются, как могут сильнее приглушая голоса.       Талу рассеянно смотрит на расплывшуюся по помещению толпу, и переводит твердый требовательный взгляд на вожака. — Давай попробуем еще раз! — говорит она шагая вперед и призывно сжимая руку в кулак. — Еще раз! Раз за разом! Пока не добьемся своего! — ее голос звучит куда уверенее, настойчивее, но мужчина не поднимает головы, смотря в сторону лужи жадно пожиравшей стопку листов. — Если не получится — то устроим забастовку! Выйдем на улицы и будем стоять на своем… — До тех пор пока — что? — требовательно перебивает он, поднимая бесконечно усталый взгляд куда-то выше растопыренных кудрей. — Выйдем на улицы — нас выгонят и заменят. У многих еще есть работа и никто не хочет ее терять. Нам нужно подождать. Все станет лучше, если мы просто переждем. Все уляжется и станет лучше.       Раздаются неуверенные голоса, неуверенные кивки, краткие переглядывания, в поисках поддержки. Но Талу протяжно вздыхает: — Дин, у меня дети дома голодные. Я купила полкулька репликанта, и его едва хватит на сегодня и завтра. Нам нужно что-то делать. — она растопыривает руки в стороны, но ее слова не встречают поддержки: только отведенные в сторону глаза и проблеск стыда и бессилия. И ее глаза снова упираются в вожака. — Давай попробуем направить письмо. Еще одно. Может в столицу, хоть президенту. Хоть Сенату. Хоть джедаям! — ее голос ломается и она протяжно вздыхает, шагая вперед, зажимая рукой одежду на груди. — Да хоть Империи Фел. Самому Императору! Пусть лучше они, чем… жить такой жизнью… Последние прошептанные слова тонут в громко ударившихся об лужи каплях. Мужчина протяжно вздыхает, ероша рукой волосы прежде чем поднять тяжелый взгляд на женщину. — Думаешь в империи будет лучше?! — раскатисто расходится его возглас, заставляя толпу замолчать и обернуться.       Талу только устало пожимает плечами. — Не хуже чем здесь, под пяткой Альянса. — в этот раз она не смотрит на толпу, только на лидера. — Давайте попробуем организовать митинг, приложить усилия, чтобы выйти из состава Альянса. — Она изо всех вкладывает в голос рациональность, спокойствие и уверенность, но быстро отчаивается под тяжелым взглядом. — Ну, может действительно попробуем стать частью Империи Фел? Это уже будет что-то!       Но ее предложение встречают снова появившимися, неуверенными, осуждающими шепотками.       Несколько раз в последние месяцы кто-то да все равно бывало высказывал идею о отделении, идею митингов и бунтов, но они тоже не встречали особой поддержки, как и сейчас. А ведь «сейчас» намного-намного хуже чем «вчера» и недели назад.       Дин мягко спускается на ноги, но упирается спиной об стол, скрещивая руки на груди. Талу невольно отступает на шаг. — Ты же понимаешь, что мы не можем просто взять, встать в полный рост и горланить у здания правительства: «Мы хотим выйти из состава Альянса и войти в состав Империи Фел!»?       Но Талу решительно выступает вперед, сжимая кулаки. — А что ты предлагаешь? — Граница империи в тысячах парсек от нас. — он машет рукой в сторону давно умершего и покрывшегося ржавчиной проектора, который когда-то показывал голооперы и раскрашивал зал голограммами и образами далеких миров и событий. — Тионский кластер и то ближе к ним и там можно притянуть, что мол есть почти необитаемые сектора Явин и Эсстран. А мы? — раздает его невеселый смешок. — На краю галактики, барьер ближе чем Денон! Про Корусант или Бастион — я вообще молчу…       Снова раздается оглушительно звонко разбившаяся капля. — Еще раз: что ты предлагаешь? — Талу упрямо смотрит в глаза Дину. — Сидеть и ничего не делать? Дин, у меня двое детей сейчас сидят голодные! И не только у меня! — Ты предлагаешь развязать восстание которое подавят мгновенно! — он тщетно пытается воззвать к разуму. — А если… только предположи, что будет если верхушка Альянса прознает о том, что здесь подумывают о сепаратизме! Они же нас с землей сравняют! И некому больше будет думать о пустом желудке! Или еще хуже! Альянс развяжет с Империей Фел войну! Какую там… четвертую? Пятую галактическую? Под громкими и красивыми лозунгами что имперцы рассаживают везде своих агентов, а нас прижмут и под пытками заставят говорить, что это не мы додумались, а нас надоумили! Этого хочешь?!       Талу отвечает не сразу, поднимая свои темные глаза в сторону мерцающим синим светильников. Шепотки даже не начинаются вновь — все молчат и ждут, поглядывая то на одного, то на другую, то на дешевый чадящий химией свет, вслушиваясь в тишину: тишину помещения, разрушающуюся раз за разом звоном капающей воды, тишины за окном — еще бы глухая ночь и все давно по домам, чтобы сберечь силы до нового дня и очередных тяжелый трудовых будней, да и еще чтобы не стать ужином для трусоватых псин безопасников, которых те иногда выпускают «погулять за падалью», но псинки непрочь поживится и свежатиной, причем желательно стаей на одного бедолагу и чтобы вокруг ни души.       Раздается тихий, но глубокий вдох. — Когда мы были детьми, — едва слышно хрипло говорит Талу, — наши родители и бабушки с дедушками говорили нам, что будущее нашей планеты, нашего мира, галактики — в наших руках. — она оборачивается обводя каждого собравшегося долгий взглядом, пока не возвращается к вожаку. — Это же слышали и они в свое время, потому что наши предки, решившие войти в состав Альянса, повторяли им. — но в его лице она не находит ничего кроме упрямства и раздражения, и она разворачивается лицом к толпе, к своим единственным слушателям, — Но наши фабрики закрываются, потому что корпорации хотят стать монополиями в нашем секторе. — бывшие заводчане со шрамами на лицах и руках от тяжелого небезопасного труда только виновато разводят руками. — Мы даже еду сами выращивать и продавать не можем из-за новых глупых законов. — в лицах бывших работников огромных ферм и агро-заводов просыпается когда-то давно удушенная боль и проглоченная обида. — Мы стоим здесь — в столице нашего сектора! — без кредитов в кармане. — Ей самой с трудом удается проглотить собственные тяжелые трудовые будни и собраться с силами, отбросить собственное чувство вины и стыда. — Нас обирают, обдирают до нитки, а мы ничего не делаем! — ее взгляд цепляется за бывшего охранника цехов, который собственным взглядом назвал ее слова бравадой. — Ты знаешь куда уходит всё, что мы отдаем? — тот выпрямляется, напрягаясь всем телом. — Думаешь, вкладываем в наше же будущее, обеспечиваем наш сектор? — с хмыком тот отводит взгляд в пол. — Не отводи глаза! Ты знаешь куда они уходят?! — бывший охранник отмахивается и качает головой. Знает. Взгляд цепляется за полный надежды немолодой женщины с проседью в черных закопчённых волосах. — На еще один уровень Денона! На еще одну дорогую яхту сенаторов и моффов! — та женщина стыдливо опускает глаза, когда прожигающий взгляд Талу падает на бывшего солдата из расформированного гарнизона, который всем видом пытался показать, что его это мало коробит. — И ты знаешь что они льют нам в уши, а? «Это все досталось нам от Имперских времен. Система такая. Ее невозможно изменить! Во времена Старой Республики такого не было!» — слышал? — тот кратко кивает, с ним куда жестче трясут головой пара немолодых бывших заводчан, рука одного из которых была заменена скрипучим старым протезом. — Тысячи лет прошло! Тысячи! И они прикрываются теми, кто сгинул века назад! Еще один шпиль на Корусанте, еще одна созданная верфь на Кореллии и Куате. — Распаляясь, Талу обводит взглядом снова всех, ища выстраданную поддержку. — А мы сидим на краю галактики, ходим в обносках, голодаем, пока все эти продажные твари жируют! Мой муж проработал на фабрике двадцать лет! — еще несколько бывших заводчан переводят на нее серьезные взгляды и коротко кивают — помнят, конечно помнят! — И пока она существовала тысячи людей могли хотя бы что-то себе позволить! А сейчас?! — тяжело развернувшись на пятках, Талу смотрит в упор на сидящего на столе вожака. — Ты видел главу? Вон там! — рука с хрустом от резкости движения указывает на дверь. — У мусорных баков ищет еду! Помнишь главного врача? — она снова простреливает толпу взглядом. — И ты, и ты, и ты, и вы все! — она указывает пальцами в толпу. — МЫ все с самого детства у нее лечились! Она постарела и ее списали, как мусор! — ее голос раскатывается эхом. Талу жадно носом втягивает воздух и снова переводит взгляд на вожака. — Ты знаешь, чем все закончилось?! — тот качает головой: не понять или не хочет слышит или правда не знает. — Знаешь или нет?! — гаркает она, заставляя вожака поднять на нее взгляд. — Она умерла от голода, в городской канализации! А ее заменили на списанного корусантского дроида, который простуду от инфаркта не отличает!       И все еще жадно дыша, с болящим от несправедливости сердцем, горящим от удущающего разочарования легкими, Талу отшатывается, на шаг, на второй, пока ногой не задевает стул и кратко бросает на него взгляд. Но не садится, аккуратно задвигает под стол, и переводит ищущий взгляд, то в толпу, то в вожака.       Но Дин только крепче скрещивает руки на груди и протяжно вздыхает. Тяжелый сезон, когда надышаться воздухом из-за поднявшейся влажности просто невозможно. А может дело в чем-то еще. — Нам просто надо еще подождать. — медленно и вкрадчиво говорит он, отвечая своим пронзительным взглядом на острый чужой. — Мы привыкнем, найдем новую работу и все наладится. Дождаться постройки нового — им понадобятся люди, верно? И им будет выгоднее взять нас, чем тащить новых сотрудников с другого конца галактики. У нас будет работа, будут деньги, снова начнется поток товаров и мы сможем что-то себе позволить. Просто подождать, Талу. О большем я не прошу.       Он обводит взглядом толпу вокруг, но ни на ком не задерживает взгляда, снова возвращаясь к стоявшей женщине.       Снова гулко разбивается капля воды, но заглушается эхом разнесшимся бесконечно усталым вздохом. — И как долго нам ждать? — тихо говорит Талу. — День? Месяц? Год? Десять? Сто? — она бросает взгляд куда-то в пустоту между сидевших людей. — Сколько еще погибнет? Сколько еще разумных подохнет от нищеты? Сколько еще детей будут умирать от голода на улице? — она смотрит на Дина в немой мольбе.       Но мольба разбивается об с трудом сдерживаемое раздражением. — Может… тебе не стоило их заводить, раз они--       Все происходит в секунды.       Женские руки впиваются в шиворот и тело с размаху впечатывается в стену с грохотом разлетевшихся стульев и опрокинутого стола, пространство заигрывает тенями от покачнувшихся светильников. И едва поднявшийся гул заглушается, когда кто-то поднимает один из упавших фонариков, освещая обоих спорщиков. — Не. Смей. Такое. Говорить. — цедит Талу сквозь зубы и в свете приблизившейся лампы ее глаза пылают, как глаза дикого зверя, бросающегося на защиту своего семьи. — Когда я их рожала — у меня и у моего мужа была работа, у нас был свой дом и в холодильнике каждый день была еда! Или ты что думаешь, что раз все покатилось к хатту под хвост я должна тут же собственноручно их придушить, чтобы не мучались?! Ты вообще соображаешь, что несешь?! — Если ты не можешь их обеспечить — это твоя проблема. — и Дин тут же сожалеет о сказанном, когда хватка становится крепче, и что-то очень сильно сдерживает Талу от удара кулаком в его и без того испорченное лицо.       По толпе пробегает полу-вздох, прежде чем все пространство не заполняет вытесняющая тишина. И только редкие удары капель эхом разносятся по помещению.       Кап.       Кап.       Кап…       В ее глазах читается уже не ярость матери, а нечто-то совсем другое. То, что ужасно не нравилось никогда Дину.       Жалость. — Если я не могу сейчас их обеспечить, а раньше могла — это означает только одно, Дин. — она не разрывает взгляда. — Это правительство меня подвело. Подвело всех нас. Пора открыть глаза, Дин, сейчас нам ничего и никогда не будет принадлежать. И если мы оставим все как есть — они будут продолжать вытирать об нас ноги. Нам нужно встать и сражаться. За наш мир. За нашу свободу от этих алчных моффов и сенаторов. От этого долбанного Альянса.       Он тщетно пытается вырваться из крепкой хватки и быстро сдается, сипя от бесполезных потуг. — Ты с ума сошла? — А ты в своем уме? - едко парирует Талу. - Наш мир катиться в пропасть, Дин! А ты предлагаешь ждать! Мы ждали больше двадцати лет! И все стало намного хуже. Открой глаза, Дин! Иного выхода нет… нам нужно примкнуть к восстанию.       Голос Дина срывается от ужаса. — Один маленький сектор на отшибе галактике против гигантского Альянса! Это будет бойня! — он впивается в ее словно из камня вытесанные руки, но ему не удается даже заставить их разжаться.       И по помещению снова раздаются звонкие выводящие из себя падающие капли.       Талу отпускает руки и Дин от неожиданности с грохотом падает на пол к ногам застывшей статуей оппонентки. — Когда-то группа повстанцев одолела Галактическую Империю вдвое больше Альянса. — негромко говорит она, смотря с осуждением на него, сверху вниз. — Мы тоже сможем, если будем действовать, как они и бороться за свою свободу. За свой мир. Их считали героями, даже когда она уничтожали заводы, саботировали поставки препаратов и от их действий гибли невинные.       Дин с трудом поднимается на ноги, приваливаясь к опрокинутому столу, пару минут назад на котором сидел. — Нас все равно мало! — он тщетно пытается образумить женщину, указывая на толпу за спиной. — Сколько сотен или тысяч наберется с нашего сектора?       Но его слова не доходят до нее. Талу смотрит с тем же задумчивым усталым взглядом, но куда-то сквозь Дина. Далеко-далеко за ним и пределами видимой галактики. И Дину приходится слышать то, что он точно не хотел слышать никогда. — Я слышала на Оцеоне 7 и Тунде есть небольшие группы собирающиеся бороться против Альянса, у них есть оружие и припасы. — к его же несчастью в толпе он выцепляет несколько загоревшихся взглядов. — На Нимате и Шрилууре, с тайной поддержкой правительства, тоже собираются те, кто хочет сделать все возможное, чтобы отделиться от Альянса. У них даже есть свои каналы, по которым они получают истребители и несколько тайных чертежей, которое позволит им создать новый вид оружия. Мы тоже можем примкнуть к ним.       Талу дала то, что не мог сделать Дин годами. Надежду.       Бессмысленную слепую надежду. — Так они хотят покинуть Альянс чтобы примкнуть к хаттам! К Хаттам! — ему приходит прикрикнуть, чтобы образумить, но Талу даже не слышит его — Дин прекрасно видит это по глазам.       Но в ее взгляде нет безумия или фанатизма, слишком трезвое понимание. Зарождающийся к великому ужасу план. Талу говорит медленно, обращаясь и к вожаку и ко всем: — Как думаешь, кто хуже — Альянс, которому мы выплачиваем налоги и который перекрывает нам горло законами и требованиями? Или хатты, которым придется выплачивать дань, но мы сможем делать все что захотим в нашем мире?       В глазах Дина мелькает ужас. — Ты предпочтешь продать нас хаттам, чем просто подождать?!       На лице оппонентки утекает последняя жизнь, оставляя только абсолютную пустоту, смешанную с тихой решимостью. — Я предпочту продать себя и всю галактику хаттам, если взамен мы получим наш мир обратно. — тихо говорит она полуоборачиваясь к толпе, но глаз не отрывая от самого Дина. Словно пытаясь найти в нем что-то очень важное, в наличие чего сам он сильно сомневался. — Твой выбор, Дин.       Этого-то он и боялся когда-то, когда стал лидером отщепенцев.       Талу оборачивается и долго смотрит куда-то в сторону замершей толпы. — Наш выбор. — чуть громче говорит она. — Будем бороться? Или будем ждать своей смерти? Один из стоящих дуросов поднимает сжатый кулак вверх. — [Бороться]. — Может не надо? — жалобно говорит немолодая женщина, прижимая к себе руки. — Наши родители и бабушки и дедушки так жили, может пройдет? Подождем? — Бороться! — рявкают трое коренастых ребят, вздымая крепкие руки вверх. — Бороться! — изо всех сил хрипит слабая девушка, пряча изуродованную шею в горловине кофты. — Бороться! Бороться! Бороться! — крики наполняют всю комнату заглушая и «Подождем!» и любые другие попытки сказать что-либо еще. Крики «Бороться» — затопляют, даже эхо не успевает отголосить повтор, когда раздается новый крик.       И они затихают под жестом остановиться Талу. — Даю всем два дня на раздумья. — твердым решительным голосом говорит Талу. — Встретимся здесь же через два дня, я попробую сама связаться с повстанцами. Кто не хочет — можете не приходить, я приму отказ.       Толпа медленно поднимается со своих мест. Приободренная, решительная, дрожащая от предвкушения. — Я отказываюсь в этом участвовать. — громко говорит Дин, но толпа медленно разворачивается и выходит из помещения под одному, начиная громко шушукаться, так что его слова тонут в поднявшемся гвалте. И он понимает, что остается здесь один, в один момент лишившийся поддержки.       А был ли он когда-либо лидером? — Подумай, Дин, — тихо говорит Талу, кладя тяжелую ладонь на его плечо. — Ты был солдатом, ты можешь побороться за свой дом.       И она уходит, сжимая в руке небольшой кулек сухого репликанта, бросая последний сочувствующий взгляд, на оставшегося в одиночестве вожака под треском синих химических ламп.       Дину никогда не хватало смелости признаться хоть кому-то либо, что он был дезертиром.

***

      Больше Дин не собирает людей для собраний, через два дня и вовсе сидит в кантине и выпивает сильно разбавленное водой и технической жидкостью пойло, стараясь думать о том самом прекрасном будущем, в которое никогда не верил. Но верили остальные, верили и не делали глупостей. Многих он не видит в течение месяцев, не знает погибли ли от голода и нищеты или все-таки ушли к повстанцам.       Только через полгода даже в таком отдаленном месте, как Централити, раздается новость о крепнущем восстании, а на голограмме отображается снимок с камер, в которой знакомую Талу с тяжелым карабином наперерез признать сложнее. А после появляется изображение флага — белое полотно с нарисованным грозно сжатым кроваво-красным кулаком и зеленным символом в виде четырех когтей. Четырьмя черными словами на ауребеше, украшавшими флаг.       «За наш собственный мир».       И сидя в кантине без гроша в кармане, с разваливающимся на части родным сектором, с Альянсом, в котором все больше и больше систем присоединяются к восстанию, Дин уходит, с одной тяжелой, почти невыносимой мыслью.       «За наш собственный мир».       Многие присоединились — не сотни, едва ли два десятка. Но они были там. Целы, борются, крушат и выступают вперед.       И вернувшись в старое здание голотеатра, в котором ребенком он смотрел представления, а потом его закрыли навсегда и они сделали из этого здание собраний, под одной из вечно скрипучих половиц он выуживает старый альянсовский комплект тканевой брони и бластерную винтовку.       «За мой родной мир».       И символ альянса легко срывается с его брони, оставляя ее безликой, лишенной любых номеров и обозначений.