Ever after

      У Нилы всегда было свое представление о том, каким будет ее «навсегда». Что-то связанное со свободой, что-то связанное с приключениями, что-то связанное с жизнью подальше от родного Танааба со всеми остальными Санрайдерами, что-то связанное с тем, чтобы найти кого-то такого же как она и заселиться на планете, в которой все будет жужжать и дребезжать жизнью как в улье. Ну и чтобы Митак — ее любимый двоюродный братец из всех-всех Санрайдеров — тоже где-то рядом был. И ее ворчливая, но подруга Юнира. Ну и может еще и Ферил, с ним бывает весело.       Ее «навсегда» не меняется со временем, сколько бы приключений будучи юнлингом и падаваном она не собирала — ей как будто мало. Она ждет большего, она хочет изменить эту странную галактику. И ее мнение оказывается общим с Джосмарком Корсой — полукиффаром, с которым у них один талант к телеметрии и одно желание расширить все эти джедайские рамки и сделать галактику чуть более дружелюбным местом. Ну может в ее «навсегда» вписывается и Джейр Скайоукер — с тем в сто процентов больше веселья.       Ее «навсегда» навсегда охватывает все больше и больше разумных самых разных мастей, но должно быть немножко меняется. Чтобы со всеми ними вместе навсегда путешествовать по галактике и собирать утраченные знания.       Но у Силы есть свои представления о ее навсегда.       Митак косится? но молчит на дружбу с Корсой, Юнира наоборот одобряет. Джейр доволен ее дружбой с Ардисом, таким же особенным как и она и Корса, как и Ардана. И среди всех этих перипетий все сложнее и сложнее разобраться в своем собственном «навсегда». И из ниоткуда разгоревшаяся галактическая война не позволяет нисколько продохнуть и подумать.       И под алым небом, командиром флотилий Корсой, командиром наземных армий Ардисом и командиром разведчиков и медиком ею, они врываются в месиво, чтобы останавливать дрязги. Даже если это означает, что им придется собственноручно победить каждую из сторон. И в этих сумятицах она встречает и привлекает на свою сторону все больше и больше разумных.       И теряет не меньше…       Она познает свое «долго и счастливо». У ее «Долго и счастливо» заботливые карие глаза, взлохмаченные вечно топорщащиеся в разные стороны темные волосы, лицо без всяких тату, ободряющаяся кроткая улыбка и взгляд, в котором Нила ясно читает, что она тоже является для него тем самым «долго и счастливо».       Их отношения — большая тайна. Как их брак и много всего. Пусть Юнира думает о том, что Нила должна быть с кем-то другим, пусть остальные приписывают ей несуществующих мужей и любовников. У нее есть только один и только он может быть ее «долго и счастливо». Знает об этом только Митак и то молчит под угрозой расправы, если взболтнет маме и тете или любому другому разделяющему фамилию Санрайдер или любую другую.       Ее «навсегда» превратившееся в «долго и счастливо» начинает включать в себя и еще одного разумного, которого она носит в себе. Война, смерть, ужасы — Нила в центре всего. Она не сдалась, не сдастся, потому что вокруг нее все еще не та галактика, в которой она позволила бы жить и расти ее сыну. И эту галактику необходимо исправить. Изменить.       «Долго и счастливо» свое находит и вечно ворчащая Юнира, в не менее чопорном имперском капитане, которого та спасла от смерти и исцелила. Свое по своему, находит и спокойный немного раздолбаистый Митак в скрупулёзной и шумной набуанке Соле, присоединившейся к ним совсем недавно.       Но галактика огромна, а ее сын нетерпеливый, как и она. И в этом хаосе и смертях, вечно на кораблях и походах, начинает расти ее рыжеволосое солнце — Кердис. Так похожий на нее, при этом с характером — к счастью! — своего отца. И Нила впервые в своей жизни не чувствует себя одинокой или особенной. Она такая же, как многие другие — джедай, мать, жена. Иногда и ей приходится оставить сына в глубоком тылу, но она непременно возвращается, как и ее драгоценное «Долго и счастливо» в лице мужа. В лице ее семьи и последователей.       Это «Долго и счастливо» разрастается еще немного, когда в него добавляется их дочка Мейса — вылитая копия отца, только с неугомонным неусидчивым характером матери. А потом и Симус — гремучая странная смесь их обоих. И Нила, окруженная всем этим, почти — совсем чуть-чуть лишенная, точнее красиво делегировавшая — свое командование… счастлива.       Еще немного, совсем чуть-чуть и они добьются своего. Совсем немного и ее Долго-и-счастливо будет не только разумными — но и местами. Учениями. Галактикой. Все трое не будут ни джедаями, ни ситхами — они вырастут и сами выберу тот путь, который им ближе. Только единицы знают, что это за дети и чьи они. Только единицы знают, что они одаренные. Все ради их безопасности. Все ради спокойствия их родителей.       Но как говорится: «хочешь рассмешить Силу — расскажи ей о своих планах и мечтах».       Пустота и словно разорвавшееся от боли сердце в миг вызывают отчаяние.       Лицо друга в пустом доме, в котором должны быть ее трое детей, Нилу скорее успокаивает. Пока в спину не ударяет Силовой толчок и она не влетает в противоположную стену обеденного зала. Друг переставший быть другом, зажигающий меч. И Нила готова на все, пока не слышит два чудовищных слова.       «Они мертвы».       Она сражается изо всех сил, но проигрывает сбитая страхом за то, что она услышала — это правда. Неверием — что она проглядела предателя под своим носом, что вообще нашлись разумные предавшие ее. Сковывающей боли от утраты.       И впервые Нила проигрывает кому-то равному ей. Кому-то настолько похожему во всем.       У нее больше нет ее «Долго и счастливо» — это она понимает лучше некуда, лежа в полубреду и смотря на яркий свет ламп и окружённая жужжанием пыточных дроидов. У нее нет больше ничего — не осталось ничего, пока она отворачивает голову от очередного удара молнией выпущенной тем, кого она считала другом.       Всё, что когда-то было «Нилой Санрайдер» умирает и уничтожается в ежедневных пытках и истязаниях, ее таланты, ее умения в силе. Она сама.       Ее «навсегда» разрушается на глазах, пока ее ослабшее тело швыряют на ледяной металлический стол, переворачивают, как руки качаются в такт толчков.       Единственное, что она хранит в себе — это маленькую надежду. Маленькую совсем крохотную, что ее муж в порядке. Что он доведет дело до конца. Что она сможет сохранить хоть каплю надежды на свое «Долго и счастливо» в лице своего еще не рожденного ребенка. От мужа. Чтобы не пытался с ней сделать ее тюремщик.       Она пленник, игрушка и гость. Ее не трогают другие — знакомые лица больше незнакомые. Их взгляды ничего не значат, как и слова. Ничего больше не значит. Ничто и ничего. Ни дрожащие руки, на безымянном пальце, которого сросся с ожогом бескаровое кольцо. Ни ее рыжие волосы, в которых от пыток закралась седина. Ни то, что она больше не была настолько связана с Силой. Ни потерянные таланты к телеметрии.       Ни даже собственный растущий живот.       Ни холодный стол с кружащимися медицинскими дроидами.       Собственная надежда на долго и счастливо тает с каждым днем, с каждым разом все сильнее горящим от предвкушения взглядом предателя. С увеличивающим животом и мягкими живыми пинками под кожей. С нарастающими сожалениями. Ведь… ничего бы этого не случилось, если бы она заметила предателя раньше.       Если бы поняла, каким разумным он был.       Если бы не начала вот это вот все.       И лежа в теплой ванной под надзором одной из многочисленных бывших союзников и учеников, ей как никогда хочется утонуть. Умереть. Но она знает, что ей не дадут. Никто не даст.       В этой крепости неизвестного мира нет и шанса сбежать. С усиленной с охраной, со всеми этими разумными, которые она знала очень давно и очень хорошо и ее мучитель знает, что она не сможет их ранить или убить. И они знают ее слишком хорошо, чтобы знать что и как она предпримет.       И она ждет своего конца. Своего «навсегда» и уже долгожданных объятий Силы. К своим детям и всем другим погибшим.       Но даже лежа снова на том же металлическом столе, кратко дыша, едва чувствуя боль, что-то держит ее. Что-то внутри не дает ей переломаться окончательно. Что-то не дает ей просто отказаться от своей жизни. Что-то вспыхивает внутри нее, когда она слышит о том, что рожденный ею ребенок неодаренный. Внутри снова возгорается жизнь, когда мучитель раздосадовано уходит, а ей в руки вручают рожденный сверток. Рыжий, как когда и она сама. И взгляд карих глаз, точь-в-точь ее «Долго-и-счастливо».       И словно знамением ее перевозят с ребенком в одно из других убежищ. Где сидя в заточении, с ребенком и без лишних глаз, она впервые пытается снова собрать в кучу все осколки, снова собрать в «Нилу Санрайдер». Хотя бы в «Нилу».       И прижимая к себе младенца, лишенного имени и фамилии, мирно спящего, не смотря на уходящий под ногами его матери пол и сыпящийся над головой потолок, она ясно понимает, что теперь нет и не будет «Долго и счастливо». Ни для нее, ни для Последователей. Ни для ее ребенка. Никогда не будет.       Когда алый клинок пробивает отказавшую дверь, Нила может только прижимать к себе ребенка и прятаться в углу, одной рукой прикрываясь, готовая в любой момент окружить себя щитом или отбросить любого неприятеля. Любого обидчика. Нападавшего. Любого.       И когда в помещение входят двое, рука дрогает.       Когда владельцем алого клинка оказывается Ардис, рука опадает, хотя все внутри стягивается в струну. И когда рядом с Ардисом появляется ее муж, закованный в броню — сердце ухает куда-то в пол. Ее муж сразу находит ее спрятавшуюся в углу, мгновенно подскакивает, оглядывает нет ли ран — что-то едва-едва бормочет, оглядывая и протягивает руку… от которой она отшатывается. В глазах — в родных глазах, не смотря на того что в них плещется беспокойство, появились резкие безжалостные черты и дюрастил — сначала проскакивает испуг, а потом… такое болезненное осознание, и едва он делает шаг назад, как она подается вперед, едва не ударяется об нагрудник лбом, но руки подхватывают и мягко прижимают к себе.       И как всегда честно не говорит «что все в порядке», потому что они оба знают, что это далеко не так. Не говорит «что она в безопасности», потому что это была бы откровенная ложь. Он говорит всего лишь простейший честный факт. «Я здесь» и быстро снимает свой плащ — а когда он стал носить плащи, вместо робы? — и кутает ее вместе с ребенком, накрывает ее приметные рыжие волосы, помогает подняться на обессиленные босые ноги и придерживая, крепко-крепко, надежно — помогает выбраться из-под разрушающейся как вся их жизнь крепости.       Она не видит и не чувствует больше смерть живых, хотя должно быть не мало погибает в завалах, не чувствует и не отрывает глаз от пола, слыша только раскаты падающих камней и жужжащий клинок Ардиса встречающий и разрубающий препятствие за препятствием. Чувствует только проснувшегося и извивающегося от плача сына, собственное ожившее сердце бьющееся об грудную клетку, слышит громкий стук сердца ее мужа, прижимающего к себе и гул. Странный едва заметный гул, исходящий от него, словно что-то в Силе, которую Нила почти не ощущает. Но ей уже все равно.       Все равно на то, как они покидают незнакомый мир и сколько разумных смотрят на нее и пытаются разглядеть в ней «ту самую Нилу-Санрайдер». А может и вовсе не смотрят.       И когда она и ее муж остаются одни в небольшом медицинском отсеке линкора, а сын сладко спит в большой кровати, накрытый одеялом и сытый. Когда она подбирает ноги, позволяя мужу сесть напротив нее на оприходованную кровать, она ясно понимает, что нет никакой надежды на «Долго и счастливо». Один взгляд в родные карие глаза, один ответный взгляд с чадящей виной — и все ясно.       У них обоих нет больше никакого шанса на «Долго и счастливо».       Они молчат в тишине, сидят в обнимку, рука с бескаровым кольцом в руке с таким же.       Она не говорит о тех месяцах пыток и страданий. Он не говорит о том, что пережил сам.       Это выглядит их прощанием. Медленным истлением их семьи, разрушенной до основания тем, кого они называли когда-то другом. Прощанием друг с другом, с их совместным «Долго и счастливо» и «навсегда». «Нила» — тогда позвал родной голос. — «Нам надо закончить то, что мы начали. Нам надо остановить его, пока он не разорвал галактику на части.» «Это твой ребенок» — только ответила она. «Я знаю. И я не хочу чтобы с ним или с тобой что-то случилось. Спрячь его. Не давай ему мою фамилию. Пусть никто — ни один разумный не знает, что он наш. Не знает, где вас искать. Даже я сам. Пообещай мне.»       И должно быть она потом всегда жалела, что сказала «Обещаю».       Их прощание заканчивается спустя два дня, когда в каюту заходит Ардис, говоря о том, что они долетают до их старой, брошенной базы. До руин, в лесах и расщелин вокруг которых они прячут корабли и встречаются под едва держащими сводами. Вокруг древнего каменного стола, обложенного датападами и окруженного Последователями. Точнее теми, кто не примкнул к предателю.       Предатель.       Ее встречают взглядами — она видит почему-то здесь тех, кто, была уверена, уйдет едва ли не самым первым. Но никто не подрывается, только кратко кивают ее мужу, словно приветствуя и спрашивая разрешения. Сразу становится видно, что бразды в свои руки взял вовсе не Ардис и не его сестра Ардана. И не Юнира. И не Митак, который единственный получил разрешение и столкнувшись взглядом с ней, молча обнял за плечи и встал за спиной, кратко касаясь плаща, словно говоря «я тут, я здесь».       И начинается самое тяжелое и страшное собрание в жизни Нилы. Даже собрание перед началом войны не было и в половину таким важным, как начало наступления, после спасения всех заложников удерживавшихся Предателем. И мнения делятся, кто-то соглашается сразу, кто-то мнется и сомневается, но она не слышит. Не понимает, словно они все внезапно начали говорить на чужом языке, ей неизвестном. Она встречается со взглядом собственного сына, который тоже не понимает ни слова ни того, что происходит вокруг, но смотрит своими глазами и изучает ее лицо, ищет ее эмоции. И у нее нет ничего, что она могла бы дать ему, потому что все еще сборище осколков, движущихся на памяти, рефлексах и инстинктах, месиво из того, что когда-то имело имя «Нила Санрайдер».       Когда собрание заканчивается, когда ее муж, окруженный теми, кто дойдет с ним до конца разворачиваются и собираются уходить, что-то внутри окончательно раскалывается, ее собственный нерушимый стержень не просто гнется, а разлетается на осколки, когда она буквально впихивает своего ребенка в руки едва удержавшего его Лоелиса и бежит со всех ног. Чувствует как собранные за всю жизнь слезы летят нескончаемым потоком и как дрогнувшее, сдавившее горло едва выдавливает в крике имя.       Потому что она не хочет, чтобы все закончилось именно так. Потому что не хочет, чтобы жизнь, галактика и Сила, были настолько жестоки к ним. К их единственному оставшемуся в живых ребенку.       И она может только рыдать. Рожденная сильной, способной, одаренной — от нее осталась сумятица, которая может только громко во все горло рыдать, захлебываясь слезами и пытаясь ухватиться за плащ, за того, кто всегда был позади и вокруг, но того, кто сейчас был впереди нее грудой камня, лишившегося чего-то важного тела.       Наверное, только то, что он остановился и обернулся к ней, то, что поймал ее в свои объятия и прижал ее к себе, подарило ей такую чудовищную надежду. Как и то, как он уткнулся носом в волосы, коснулся губами ее лба, как делал всегда… Как и то, как резко прогнулись ноги и начала кружится голова, как он подхватил на руки, прижимая к себе. Где-то теплился уголек надежды, что он заберет их с собой, что они будут вместе, как раньше.       До того, как он понес ее куда-то и мутнеющими глазами она снова различает те же самые руины. Как ее передают кому-то в руки.       И последнее, что слышит она, прежде чем окончательно потерять сознание: «Позаботься о ней.»       Словно оборвал последнюю ниточку.       «О ней», не «о них».       Когда она просыпается с сидящим рядом Митаком, с Юнирой, когда осознает что прошли дни с того собрания, она молчит и чувствует себя пустой. Кормит и машинально заботиться о своем ребенке, в пол-уха слушает Митака, почти не слушает Юниру. Ее мир схлопывается до каюты, пока они не прилетают домой. На противный, всеми фибрами души ненавистный Танааб. Глухомань, которую она всю жизнь искренне ненавидела, и снова вернулась. Они не показываются на глаза джедаев, анклава и всех других Санрайдеров. Сразу долетают до дома Митака — нового дома… а не того, брошенного, на их старой базе, где были убиты…       И едва Сола появляется с подносом полных угощений и чашек, она может только сипло шмыгнуть, едва сдерживая новый поток слез. Не удерживает и те крупными каплями летят на пол, под оглушительный раскат упавшего подноса, разлетевшегося чайника и чашек и расплескавшегося ча и начавшегося истерично плакать сына в руках Юниры.       Сола обнимает ее изо всех сил, держит не позволяя ей упасть на пол, утаскивает в одну из спален и позволяет выплакаться. Позволяет выплеснуть все, что копилось эти годы. Все что копилось, изъедало внутри, все что переломало ее на части и оставило ни с чем. Пытки, смерть своих детей, разрыв с мужем, вопросы оставшиеся навеки без ответа. Всё.       И ее жизнь останавливается.       Последние столпы крушатся под собственным весом.       И то, чтобы было когда-то Нилой — погибает, оставляя только бледную тень.       Когда Митак и Сола заботятся о ее сыне, тень это больше не волнует. Когда все освещают и праздную смерть предателя и мирный договор, тень едва пробуждается на истерику, чтобы снова стать безмолвной и разбитой на части. Когда все беспокоятся возвышением Ардиса как Ситх’Ари новой Империи Истинных Ситхов — ей уже давно все равно. Когда появляется Трибунал и Инквизиторий — она даже не замечает. Мир лишается красок, запахов и звуков, еда лишается вкуса, а прикосновения тепла. Когда Митак и Сола усыновляют ее сына, она возвращается в анклав и живет там под надзором Юниры и вернувшегося раненным и сломанным, но победителем-генералом. Даже оторванное от ожога, от кожи кольцо не принесло ни капли боли. Ничего.       Целые годы пролетают в вечности, пустой, лишенной оттенков вечности, где тень является чьим-то помощником, чьим-то мастером, чьим-то наставником. Вокруг нее полно детей, юнлингов и падаванов, она воспитывает и взращивает ни одного разумного, абсолютно не видя ничего вокруг, не запоминая лиц. Закрывшись, зарывшись в кокон, отказываясь подпускать к себе кого-нибудь ближе Юниры и ее генерала.       Пока прибывшие в анклав трое детей-сирот, не пробуждают ее от спячки. Темноволосые, загорелые, шумные — старшая сестра и два брата. Веселые, радостные и… чудовищно похожие на ее детей. С возраст ее трех мертвых детей, когда их жизнь оборвалась. И сама не понимает когда снова становится наставницей, но им, этим троим, как снова начинает оживать просыпаться, как мир наполняется красками, звуками, запахами и вкусами. Как эти лишившиеся родителей трое детей позволяют поверить в то, что не все в этом мире окрашено в черный, белый и серый. Она снова становится матерью, снова становится мастером. И радость, восстановление, словно цветущая весна на Танаабе, разжигает в ней жизнь и все это длится долгих пять лет.       Долгих, прекрасных, мимолетных пять лет.       И едва прогревшееся закоченевшее тело не ждет ледяной душ, в виде трех изуродованных ранкором ее новых детей.       Очередное болезненное напоминание, что эта клетка, зовущееся телом, недостойно жизни. Не достойно счастья. Тепла. Не достойно ничего.       Она не есть несколько дней, смотря по привычке в бесцветный закат, ожидая своего конца. Не откликается ни на чьи лица, ни на чьи голоса, безжизненно бродя по коридорам анклава, не пересекаясь ни с кем. Даже когда кто-то трясет за плечи умоляя о чем-то — она не слышит. Ночью смотря на небо с лунами, огромное небо с горящими звездами огромной галактики, где оказалось не места ей и ее детям. Ее семье. И смотря на начавшийся звездопад, она пытается вспомнить своего «навсегда», карие, теплые, всегда дававшие опору. Тот момент, когда рыцарями они сидели ночью на крыше анклава, смотрели на падающие звезды, где глупая девочка Нила рассказывала о своих желаниях и целях, пыталась поймать всю галактику в ладошку и хохотала, когда ее тогда еще друг заключил в объятия, целуя в лоб. Братско-дружеский жест, обросший нежностью годы спустя.       В ту ночь она срывается, одевается и бежит в сторону площадки, желая улететь с этого ненавистного мерзкого Танааба. Но ее ловит в объятия Юнира и задает всего один вопрос. «Куда ты хочешь полететь?». И она падает на колени захлебываясь слезами, потому что она не знает. Потому что ей не куда лететь. Потому что во всей этой проклятой галактике, у нее нет дома, нет ни одного родного разумного.       И она ждет своей смерти, ждет забвения, слияния с Силой, смотря невидящими глазами на поля Танааба. Она отказывается есть, не покидает кровати, мысленно обитая нигде. И в вечер, когда она надеется, что будет для нее последним, Юнира входит с подносом еды и требует поесть. Взгляд цепляется за коробочку рядом с тарелкой. Из недр памяти, из далекой-далекой жизни приходит узнавание. Юнира не позволяет открыть, и она заставляет себя поесть, только чтобы убедиться, что это то самое. Ее сокровище. Записка в два слова «Отдай ей», а внутри три плетенных браслета.       Она прижимает к себе коробку и рыдает, чувствуя боль, страдания и невыносимую тяжесть, но вместе с этим… благодарность и утешение. Три браслета, которые Нила сплела для каждого из своих детей. Сохранившиеся, целые.       И впервые за эти тридцать лет она пытается воззвать к Силе, снова почувствовать, что значит утонуть в воспоминаниях вещей, увидеть прошлое, почувствовать это прошлое, дотянуться до самого недра, до самого момента, увидеть… увидеть Нилу Санрайдер, увидеть ее счастливой, с мужем и их тремя детьми.       Но телеметрия бывшая ее даром и проклятием с рождения — больше не дается. Только тихое эхо, на дней сознания, на самом краю. Бездна. Отчаяние. Звон тишины. Апатия. Безысходность. Горькое смирение. Скрип черной перчатки на коробочке. Стук метала под перчаткой о поверхность. Кольцо. Бескар. Резное кольцо.       На следующее утро под предлогом прогулки, Нила впервые за двадцать лет навещает дом брата. И увиденное наносит удар в самое сердце, вырывая из вечной безнадеги первое осознанное чувство. Боль и зависть.       Митак — в рыжих волосах затесалась седина, глаза посветлели от прожитых лет, мягко обнимает Солу, в чьих темных волосах тоже затесались бесцветные пряди. В ее руках рыжая девочка трясущая рукой и пытающая схватить Митака за робу. Одно большое воплощение того самого «Долго и счастливо», которое было у Нилы. Двое других со смехом фехтуют друг с другом. А самый старший — рыжий, сидит в беседке, читая датапад, почти проваливаясь в сон. Митак первым замечает ее и удивленно распахивает глаза, а потом отходит и идет на встречу раскинув руки для объятий. На лице понимание и сочувствие, еще бы, должно быть Юнира все рассказала.       За спиной у Юниры, ей удается договориться с Митаком об одолжении. Последнем одолжении. Встретиться с тем, кого называют Инквизитором. Главой Инквизитория. Бичем джедаев и ситхов. Убийцей предателя. Ее мужем. Митак не сразу, но соглашается. Когда Юнира отправляется по делам анклава на Корусант, Нила вместе со страшим сыном Митака отправляются на яхте на Тайтон, в крепость Инквизиториум, спрятанный от всей галактики в бушующих ураганах и штормах. И пока летят, она не может не изучать лицо племянника. Спокойное, уверенное — он единственный неодаренный из детей Митака и Солы и работает при анклаве пилотом — яркие рыжие волосы Санрайдеров, загорелая кожа и каре-зеленые глаза, от которых ноет в ее сердце. Знакомый прищур, знакомое лицо. И имя… «Солас»… отдающее в груди болью, так же как и хриплый голос постоянно произносящий «Тетя Нила».       Крепость Тайтона вопит в Силе и вибрирует, заставляя любого одаренного с трудом держаться на ногах, от этого улья. Эха. Тысячи и тысячи резонирующих шепотков. И в кабинете, простом аскетичном. лишенном всего. с неяркими лампами над головой, в помещении лишенных окон, а с обзорного на потолке сквозь бури различается только контуры Ашлы и Богана. И впервые за тридцать лет, она стоит напротив фигуры закованной в броню с непроницаемым шлемом, от которого звенит бездной. Абсолютно не то, что Нила Санрайдер видела в своем «долго и счастливо». Тишина повисает мертвая, тяжелая, полная невысказанного. Их головы наклонены вниз, взгляды устремлены в бездну прошлого. И Нила впервые поднимает взгляд от пола и слегка закидывает назад, чтобы взглянуть в маску туда, где были глаза, набравшись смелости и отбросив все не высказанные обиды и боль.       «Могу я взглянуть в лицо своему мужу?» — говорит она Инквизитору. И тот остается скалой, не подвижной, бесчувственной, лишенной жизни. Но руки медленно касаются шлема и Великий Инквизитор показывает свое лицо единственной разумной в галактике. Короткий ежик седых волос, лицо лишенное морщин, лицо человека, которое остаток жизни не выражало ничего, кожа бледная, не видевшая света годами, а когда-то теплые карие глаза выглядят как холодная темная бездна. Нила делает шаг, чтобы протянуть руку и коснуться щеки, которой не касалась тридцать лет. Смотреть в глаза прошлому, чтобы сказать правду:       «Мне осталось недолго, поэтому я пришла сюда, чтобы задать один вопрос, который я никогда не задавала. И ответить на один вопрос, который ты никогда не задашь. За что он их убил? Кердиса, Мейсу, Симуса? Наших детей? Потому что тьма изменила его? Потому что мы ошиблись и тьма действительно…»       «Он был безумен, Нила. И он не принял тьму, как ситхи. Он пал в этот омут с головой. Помешался.» — голос, тот самый голос с легкой мальчишеской хрипотцой, когда-то теплый и нежный, ставший холодным, низким и полным старческой сиплости. — «Я не знаю, почему он сделал то, что сделал. Нам было не до разговоров, когда Кеш разваливался на части. Но то что он говорил, звучало как бред сумасшедшего.»       Нила горько вздыхает, кусая губы: «Скажи. Пусть даже этот бред. Почему?»       И ответ сорвавшийся с его бледных бескровных губ приносит только пустоту.       «Он считал, что наши дети станут причиной войн и разрушений. Поэтому он их убил.»       И Инквизитор отодвигается держал шлем в руках, смотря только на него и не поднимая взгляда на Нилу. Сама Нила коротко вздыхает, давя накатывающий к горлу ком, чтобы сказать то, что крутилось в ее голове все последние дни.       «Я потеряла дар телеметрии после пыток.» — ее старческие пальцы чуть сжимаются. — «Но я смогла прочитать только осколки на той коробке, что ты отправил мне. Горечь. Страдание. Ты не изменился и, где-то глубоко внутри за маской Инквизитора, ты все еще винишь себя, что тогда не остался. Но…» — она тихо вздыхает. — «Я никогда не винила тебя. Даже за то, что ты оставил меня. Оставил всех ради этой проклятой галактики. Я винила себя, что не смогла выполнить свою клятву. Не смогла стать тебе опорой и помочь нести эту ношу. И за то, что не могла смотреть в глаза собственному сыну и бросила его.»       Стоящий рядом племянник выдыхает шумно, поднимая глаза наверх, где за обзорным экраном бушевала буря.       «Все в прошлом, Нила» — раздается голос инквизитора, сухой скрипучий. — «Иди на покой с легким сердцем. Ты давала мне клятву молчать, поэтому — иди.»       Нила выдыхает и в ее глазах мелькает страдание и обреченность.       «Я не давал никаких клятв,» — спокойно говорит стоящий в углу племянник, — «И папа отправил меня сюда за тем, чтобы я дал по твоей роже, если ты снова обидишь тетю Ни-… маму.» — Солас отталкивается от стены и кладет на стол инфочип. — «Папа попросил отдать это тебе. Он довольно давно рассказал обо всем. О тебе, о Ниле. И пусть официально во всех документах и базах я числюсь, как сын Митака и Солы Санрайдеров. Как Солас Санрайдер. Но я знаю, кто я. И что я должен носить ту же фамилию, что Кердис, Мейса и Симус. Потому что я — сын Нилы Санрайдер и…»       «Хватит!» — пресекает Инквизитор. И пустая бездна сталкивается с упрямым огнем упрямства. И в памяти Нилы всплывает Юнира, которая хохотала, говоря о характере их детей. «У них упрямство вас обоих! Галактике придется несладко, когда они вырастут.»       «Солас.» — Нила мягко кладет руку на плечо своего племянника. — «Пойдем. Я сказала, что хотела, и услышала, что должна была. Нам пора возвращаться… И, Солас, храни этот секрет всегда.» — Нила снимает с пальца бескаровое резное кольцо, оставившее на пальце гротескный шрам от ожога и кладет сверху инфочипа.       На прощание она оборачивается и говорит то, что было в ее сердце в тот момент, когда Инквизитор снял маску и она взглянула в глаза своему «навсегда».       «Встретимся в Силе, любимый. Я буду ждать.»       Вернувшись обратно на ненавистный Танааб, цветущий и пышущий жизнью, Нила отправляется в Анклав и ложиться спать, чтобы никогда больше не проснуться.       В белом мареве появляются очертания ее дома, того самого брошенного и разрушенного предателем. И в теплых объятиях Силы, она застывает, почувствовав этот зов. Трое ее детей. Она бросается с объятиями, и они тоже льнут к ней.       «Мы ждали!» — говорит Мейса, застывшая в возрасте семи лет. Рядом стоял Кердис виновато коснувшийся волос, оставшийся в возрасте девяти лет, за две недели до своего дня рождения.       «Прости, мам. Я облажался и не смог защитить мелких.»       «Мы скучали, мам!» — все еще слегка шепелявящий пятилетний Симус, готов разрыдаться. Словно не было ничего. Нила вытирает глаза и замирает, видя свои руки молодыми, а на пальце ни намека на шрам.       «Давай подождем папу.» — говорит Кердис, заваливаясь на мягкую траву. — «Мы думали он придет раньше.»       «Он болен!» — вздыхает Мейса, папина любимица. — «Как дядя Каррик. Он должен был давно прийти к нам. Но ты же знаешь, мам. Папочка упрямый, как банта!»       «Не выражайся, Мейса.» — раздается теплый привычный голос. И Нила оборачивается, пока Мейса с разбега врезается с визгом «Папа!».       Ее «долго и счастливо», тот каким она его запомнила, добрым, с теплым взглядом и улыбкой от которого замирает сердце и перехватывает дыхание. «Долго и счастливо», о котором она мечтала и что не сбылось будучи при жизни. Ее муж обнимает ее и целует в лоб, словно не было всех тех лет. Словно это уже не имеет значение, как и вся проклятая галактика.       «Пойдем, Нила. У Соласа свой путь.»       И они уходят, рука в руке, рядом с бегущими и смеющимися наперебой детьми, окончательно растворяясь в Силе вместе навсегда.