1.3. Портрет Судьбы

Тронный зал Дворца Золотого Лика был не просто помещением; он был гимном в камне и свете, утверждающим несокрушимую мощь династии де'Оро. Огромный, подавляющий своими размерами, он уходил ввысь сводчатым потолком, расписанным фресками, изображавшими триумфы королей-предков над олицетворениями Хаоса и Тьмы. Стены из белого мрамора с золотыми прожилками отражали свет бесчисленных свечей в массивных хрустальных канделябрах, подвешенных на цепях, толстых как рука воина. Гигантские витражные окна, обращенные на запад, в этот час пылали, как расплавленное золото, отливая кровавыми бликами на полированный пол из темного порфира. Величественный Золотой Трон, высеченный из цельного куска желтого мрамора и увенчанный балдахином из алого бархата, высился в торце зала на двенадцатиступенчатой мраморной дайсе. Его спинку венчала фигура восстающего льва, державшего в лапах сияющий солнечный диск. Но сегодня его мощное сиденье пустовало, и эта пустота была громче любого крика, стоя в самом сердце зала, как незаживающая рана. Вся энергия, вся власть, исходившая обычно от этого места, сегодня была сконцентрирована у его подножия. Там, в резном, но менее высоком кресле из черного дерева, восседала Королева Каталина. Она была облачена в платье из черного бархата, оттененного лишь тончайшим серебряным шитьем, изображавшим змей де'Вальдесов. Ее осанка была безупречна, лицо — бледная, холодная маска. Справа от нее, пытаясь придать себе вид значимости, но лишь казавшись испуганным пажом при грозной королеве, сидел Наследный принц Родриго в ослепительном, но безвкусном наряде из золотой парчи. Слева, в тени матери, расположились Принц Томас в своем скромном синем дублете и Принцесса Марибель. Инфанта, бледная как лилия, с огромными серыми глазами, казалась еще хрупче в своем платье цвета слоновой кости, ее пальцы судорожно сжимали платок. Рядом с ней, как живое напоминание о двойственности этого мира, стояла ее фрейлина и кузина, Леонора де'Вальдес. Их сходство было не просто поразительным; оно было почти сверхъестественным, вызовом, брошенным самой природой. Одинаковый разрез миндалевидных серых глаз, тот же овал лица, обрамленный волнами угольно-черных волос, те же тонкие, изящные брови. Но если присмотреться, в этой симфонии единства звучали разные ноты. Марибель была как утренний туман над тихой гаванью — трепетная, чистая, беззащитная. Каждая ее эмоция, будто отблеск солнца на воде, читалась на ее лице: сейчас это была тихая, затаенная грусть и страх. Леонора же была ее отражением в полированной стали — такой же ясной, но холодной и острой. Ее осанка была чуть прямее, взгляд, устремленный поверх голов собравшейся знати, — чуть более оценивающим и насмешливым. В то время как Марибель пыталась спрятаться в тени матери, Леонора стояла неприкрыто, словно бросая вызов судьбе, что насильно связала их жизни. Ее лицо было невозмутимой маской, за которой невозможно было угадать, что таится в душе — зависть, страх, жажда приключений или ледяное безразличие. Зал был полон. Воздух гудел от приглушенных разговоров, шелеста шелков и звона шпор, смешиваясь с запахом воска, ладана и дорогих духов. Сотни глаз — подозрительных, расчетливых, испуганных — были прикованы к пустому трону и железной женщине у его подножия. Вся знать Аурелии собралась здесь, выстроившись в строгом соответствии с иерархией. Ближе всех к дайсе расположились Великие Дома. Герцог Энрике де'Вальдес стоял подобно утесу, а рядом с ним его наследник двенадцатилетний Родриго и его бастард Алехандро, пятнадцатилетний юноша с пытливым взглядом, робко жался у колонны позади отца и младшего брата. Чуть поодаль, окруженный ореолом дорогих духов и откровенной неприязни, Герцог Данте де'Соль, а рядом с ним его жена, Беатрис, чья сильварийская красота казалась инородным пятном в этой аурелийской строгости. Рядом с ними Герцог Висенте де'Мар с супругой Эленой и сыновьями — старшим, честолюбивым Альфонсо и безудержно-пытливым Рамоном. Далее, подобно грозовой туче, высился Герцог Родриго Монтебрано со своим коренастым сыном Маркосом. Чопорная Вдовствующая герцогиня Леонора де'Льерена с сыном Альваро и дочерью Виолантой, чья красота могла бы затмить многих, не будь она столь холодной. Древний Герцог Фелипе де'Валь, опираясь на трость, стоял рядом с сыном Гонсало, в то время как его мать, ветхая Касильда, восседала в кресле, а его брат, Отец Себастьян в строгих оранжевых одеждах, пылал молчаливым фанатичным огнем. Здесь же были и другие: Маркиз Мендоса с семьей, где выделялся его старший сын Луис; тучный Герцог дель Серро с супругой, детьми и сестрой-аббатисой Изабель, чей взгляд был спокоен и всевидящ; гордая Герцогиня де ла Коста с сыном Николасом и братом покойного мужа, загорелым капитаном Алонсо; мудрый Граф Бланко; и, наконец, мастер интриг Герцог Рохас с супругой и юными близнецами. Каталина подняла руку, и мгновенно в зале воцарилась мертвая тишина, столь густая, что слышно было лишь потрескивание свечей. — Благодарю вас, мои верные кузены и кузины, — ее голос, холодный и четкий, без труда достиг самого дальнего уголка. — Как вам известно, король, мой супруг, тяжело болен. Его Солнечный Лик сокрыт от нас тучами недуга. Но корона не может ждать. Пока Его Величество не восстановит свои силы, бразды правления, в соответствии с законом и волей самого короля, переходят к Регенту. Она сделала многозначительную паузу, ее стальной взгляд обвел зал. — Им станет наш возлюбленный сын и наследник, принц Родриго. При этих словах Родриго выпрямился, как будто по струнке. Его лицо, обычно отмеченное печатью скуки, теперь сияло неподдельным, почти детским торжеством. Он откинул голову, пытаясь придать своему взгляду властность, но получилось лишь надменно. Его губы растянулись в самодовольной ухмылке, и он с явным удовольствием окинул взглядом собравшихся вельмож, словно уже взирая на них с высоты трона. Он ловил каждый взгляд, ища в нем одобрение или, что было ему даже приятнее, — страх и зависть. По залу пронесся сдержанный ропот. Герцог Данте де'Соль, брат короля, с нескрываемым презрением отвел взгляд от племянника. Герцог Висенте де'Мар сохранял каменное спокойствие, но его пальцы непроизвольно сжались. Старый герцог де'Валь покачал головой, и его взгляд, полный горечи, встретился с понимающим взглядом Отца Себастьяна, чье лицо исказила гримаса неодобрения при виде легкомысленного наследника, возведенного в столь высокий сан. — Однако сегодня мы собрались не для того, чтобы обсуждать болезнь короля, — продолжила Каталина, легко подавив шепот неодобрения. — Мы собрались, чтобы обсудить здоровье всего нашего королевства. И здесь диагноз неутешителен. На востоке, в горных твердынях Монтеверде, у нас есть сосед. Сосед, с которым мы многие годы обменивались не товарами, а лишь колкостями и холодными взглядами. — И не без причины, Ваше Величество! — раздался звонкий, исполненный благородного негодования голос. Это был Герцог Данте де'Соль. Он вышел на открытое пространство перед дайсой, его поза была вызовом. — Берендар Серракор опозорил память моей сестры, принцессы Элеоноры! Он растоптал наш траур, поспешно взяв в жены эту… аль-разийскую выскочку, пока земля на могиле его первой жены еще не осела! Это был вызов не только дому де’Оро, но и всей Аурелии! Простить такое — значит расписаться в собственной слабости! Его слова нашли живой отклик. Многие головы, особенно среди старой знати, закивали. С кафедры, где стояли священнослужители, донесся низкий, зловещий голос Отца Себастьяна. — Гордыня, что ослепляет правителя и заставляет его пренебрегать священными устоями, есть величайший грех, — произнес он, и его слова повисли в воздухе, словно приговор. — Союз с тем, кто впал в гордыню, может осквернить и нашу душу. Каталина не дрогнула. Ее взгляд скользнул по лицу Данте с легким презрением. — Ваша преданность памяти вашей сестры и моей свояченицы тронула меня до глубины души, Данте, — сказала она, и в ее голосе зазвучала ядовитая учтивость. — Но позвольте спросить: кормит ли наших детей и наших вассалов память о обиде? Греют ли их зимой благородные принципы? Нет. Их кормит хлеб, купленный на полновесные аурелийские реалы. А наши реалы тают, герцог, тают, потому что наши корабли не везут горную сталь, а наши кузницы не куют из нее мечи и плуги! Потому что наши дороги ветшают без их инженеров, а наши враги на Севере, в Велангии, потирают руки, глядя на нашу ссору с щитом на востоке! — Ваше Величество права, — вступил в дискуссию Герцог Висенте де'Мар, выступая вперед. Его поддержка, после вчерашнего совета, была расчетливой, но неоценимой. — Я, как Великий Адмирал, заявляю: наш флот изнывает без качественного леса и смолы Монтеверде. Казна истощена. Эта «холодная война» бьет по нашему могуществу куда больнее, чем любое военное поражение. — Значит, мы просто протянем руку, как ни в чем не бывало? — возмутился Герцог Фелипе де'Валь, его старческий голос дрожал от гнева. — Простим и забудем оскробление, нанесенное нашей королевской крови? Мы, де'Валь, помним обиды дольше, чем горы стоят! — Никто не предлагает забыть, герцог, — парировала Каталина, ее голос вновь стал гладким, как сталь. — Я предлагаю превзойти. Простить — удел слабых. Использовать ситуацию для невиданного усиления Аурелии — удел сильных. Я предлагаю не просто мир. Я предлагаю союз. Союз, скрепленный не хрупкими словами, а нерушимыми узами крови. Она сделала паузу, давая своим словам просочиться в умы собравшихся. — У короля Берендара есть сын. Наследный принц Леонардо. Он не женат. А у нас… — ее взгляд медленно, почти нежно, скользнул по дрогнувшей Марибель. Словно от прикосновения раскаленного железа, инфанта вся сжалась. Кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу прозрачно-белой, как у призрака. Ее широко распахнутые серые глаза, полные недоумения и нарастающего ужаса, уставились на мать. «Нет... О, Солнечный Лик, нет...» — пронеслось в ее помутневшем сознании. «Неужели... меня? В Монтеверде? К этому... незнакомцу?» Она чувствовала, как пол уходит из-под ног, а гул в зале превращается в оглушительный звон в ушах. Ее пальцы, сжимавшие платок, побелели, и она инстинктивно, как раненый зверек, попятилась бы, не будь за ее спиной твердой спинки кресла. Вся ее короткая, защищенная жизнь, все мечты о будущем, что она наивно рисовала в своем воображении, рушились в одно мгновение, сметенные холодным расчетом матери. В отличие от нее, Леонора не дрогнула и ресницей. Ее лицо оставалось прекрасным и бесстрастным, как изваяние, высеченное из мрамора. Лишь глубоко в глазах, этих зеркалах, столь похожих на глаза кузины, мелькнула быстрая, как вспышка молнии, искра — не испуга и не сочувствия, а чего-то острого и цепкого, похожего на любопытство хищницы, учуявшей запах большой игры. «Так вот какова твоя цена, Мари...» — промелькнуло где-то в тайниках ее разума. «Интересно, а какова моя?» Ее взгляд скользнул по лицу Каталины, пытаясь разгадать скрытые карты в этой партии, где Марибель была лишь разменной пешкой. — ...есть жемчужина, чья цена способна купить не просто мир, а будущее влияние для наших детей и внуков в сердце горного королевства, — закончила Каталина. В зале взорвался хаос. Возгласы удивления, одобрения, возмущения. Родриго, до этого момента скучавший, вдруг расплылся в ехидной ухмылке. — О да, сестрица, — сказал он довольно громко, обращаясь к бледной как смерть Марибель. — Ты уж постарайся там ради меня и королевства. Ходит много слухов о Серракорском принце... Говорят, он суров, как их горы, и чуть ли не медведей голыми руками душит! — Молчи, дурак, — прошептал Томас себе под нос, бросая на брата взгляд, полный ярости и презрения, но его слова потонули в общем гуле. Каталина, подобно опытному кормчему, вела этот бурлящий корабль мнений. Она не кричала, не требовала. Она позволяла бушевать страстям, зная, что в нужный момент ее слово станет якорем. — Мои верные лорды и леди! — ее голос, негромкий, но пронизывающий, вновь прорезал гул. — Мы не отрекаемся от прошлого. Мы строим будущее. Вы говорите о бесчестии. А я говорю о долге. Долге правителя — обеспечить процветание своего народа. Долге знати — укреплять мощь короны, а не ослаблять ее старыми обидами. Принцесса Марибель — не просто девушка. Она — дочь Аурелии. И ее высшее предназначение — служить своей стране так, как того требует ее высокое рождение. Она искусно апеллировала к их чувству долга и амбициям, рисуя картины будущего могущества, где их дома будут богатеть на торговле с Монтеверде, а их сыновья — воевать под одним знаменем с горцами против общего северного врага. Она манипулировала ими, как виртуоз — инструментом, играя на струнах их алчности и страха. И в этот момент, когда чаша весов уже начала клониться в ее сторону, раздался тихий, но четкий голос Герцога дель Серро. — Ваше Величество, — сказал он, его тучная фигура с трудом развернулась к дайсе. — Все мы слышим голос разума и долга. Но не будет ли милостиво с вашей стороны… выслушать и ту, чья судьба решается в этих стенах? Что на сие скажет сама инфанта? Ведь ей предстоит нести этот крест. В зале вновь воцарилась тишина, но на сей раз — напряженная, полная ожидания. Все взоры, как один, устремились на хрупкую фигурку в платье цвета слоновой кости. Марибель почувствовала, как земля уходит из-под ног. Тысячи глаз впились в нее, давя своей тяжестью. Она искала поддержки у матери, но Каталина смотрела на собравшуюся знать, ее профиль был обращен к дочери, и на том прекрасном, холодном лице нельзя было прочесть ничего, кроме ледяной решимости. Ни одобрения, ни утешения. Лишь ожидание исполнения долга. Сердце Марибель бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся о решетку клетки. Она чувствовала, как дрожь поднимается от кончиков пальцев, и сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Не сейчас. Не могу я показать им свой страх». Она сделала глубокий, почти судорожный вдох и закрыла глаза, всего на мгновение, пытаясь найти в себе силы, о которых и не подозревала. Внутри все кричало, рвалось на части, умоляло о пощаде. В этот миг ее взгляд случайно встретился с взглядом брата, Томаса. Он сидел, сжавшись в своем кресле, его обычно спокойное и рассудительное лицо было искажено молчаливым страданием. Его пальцы с такой силой впились в резные подлокотники, что, казалось, вот-вот раздавят дерево. В его серых, проницательных глазах, обычно столь ясных, бушевала буря из гнева, бессилия и острой, пронзительной жалости. Он смотрел на сестру не как принц на разменную монету, а как заключенный — на товарища по несчастью, понимая, что их судьбы высекаются из одного и того же камня принуждения и долга, и ни у кого из них нет права выбора. Но когда ее веки поднялись, в ее глазах горел уже иной огонь — огонь жертвенности, выжженный отчаянием и долгом. Она медленно поднялась с кресла, ее движения были неестественно плавными, выверенными, будто кукла на невидимых нитях. И тогда она улыбнулась. Это была не та робкая, застенчивая улыбка, что была ей свойственна. Это была ослепительная, яркая, почти театральная улыбка, за которой скрывалась бездна отчаяния. Она окинула взглядом зал, встречая глаза вельмож — одних сочувствующие, других — расчетливые, третьих — полные надежды. — Дорогие лорды и леди, — ее голосок, обычно тихий, прозвучал на удивление четко и звонко, разносясь под сводами. — Ваши слова тронули мое сердце. Если союз моего дома с благородным королевством Монтеверде… — она на мгновение запнулась, едва не дав сорваться дрожи, но вновь овладела собой, — … если сей союз сулит мир и процветание моей горячо любимой Аурелии, то я, ваша инфанта, сочту сие величайшей честью и целью всей моей жизни. Видеть свой народ счастливым — что может быть высшей наградой для дочери своего короля? Ее слова, полные благородной покорности судьбе, повисли в воздухе. Многие дамы всплакнули в платки, мужчины кивали с одобрением. Это была идеальная картинка — юная принцесса, готовящаяся пожертвовать собой ради отечества. Но глубоко в душе Марибель, под маской добродетели, пряталась одна-единственная, слабая, но упрямая надежда. «Но ведь для этого нужна воля не только наша... Король Берендар должен дать свое согласие. А он... он ненавидит нас после всего. Он никогда не согласится на брак своего сына с племянницей той, чью память он оскорбил. Это невозможно. Это лишь игра, страшный сон, который скоро закончится». Стоящая рядом Леонора, не меняя бесстрастного выражения, мысленно покачала головой. «Ах, Мари, ты всё так же безнадежна в интригах, сколько бы я тебя ни учила... Ты, наверное, подумала сейчас, что браку вряд ли состояться? — ее внутренний голос звучал с оттенком горькой насмешки. — Но ты забываешь, что его предложила твоя мать. Если тетя Каталина вынесла это на совет высшей знати, то будь уверена — браку быть. И уж она-то сделает для этого всё. Ее воля — словно железная рука в бархатной перчатке. Она сомнет любое сопротивление, будь то воля чужого короля или твое собственное сердце». Она снова села на свое место, улыбка не сходила с ее лица, но в глазах, таких же серых, как у Леоноры, стояла безмолвная мольба о том, чтобы эта последняя, отчаянная надежда оказалась пророческой. Каталина, наконец, повернулась к дочери, и в ее стальном взгляде на мгновение мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение. Битва была выиграна. Воля короны была показана. Судьба Марибель была предрешена.