1.4. Бремя Крови

Аурелия, столица Соль-де-Оро, Квартал Цветов. Лето 1636 года. «Сад» был не просто самым дорогим публичным домом в Аурелии; он был храмом порока, возведенным в ранг высокого искусства. За его резными дубовыми дверями, охраняемыми молчаливыми гигантами, царила атмосфера, где самые изощренные желания знати находили свое удовлетворение. Говорили, что любой, кто ступит в этот вертоград, благоухающий экзотическими ароматами и дорогими духами, уйдет умиротворенным, ибо здесь цвели цветы со всех уголков мира, готовые увясть в объятиях тех, кто мог заплатить за их мимолетную красоту. Многие аристократы спускали здесь состояния, а наивные простолюдины разорялись в тщетной попытке вновь вкусить запретный плод, что однажды свел их с ума. В одной из самых роскошных комнат, «Медовых покоях», воздух был густ и сладок, словно испорченный мед. Широкие окна, обрамленные струящимся, тончайшим шелком цвета шампанского, выходили на мраморный балкон, откуда открывался вид на ночной город и, вдали, на величественный дворец Золотого Лика, чьи шпили упирались в звездное небо. Наследный принц Родриго, развалившись на алькове, заваленной шелковыми подушками, был центром этого маленького развратного мирка. Он был облачен лишь в шитый золотом халат, распахнутый на груди. Возле него теснились кувшины с вином и серебряные бокалы. Две девушки, два «цветка» этого сада, усердствовали, дабы принц забыл о «тяготах» минувшего дня. Одна, темноволосая, с лицом мадонны, сидела справа, поднося к его губам виноградины, в то время как его рука, словно плеть, сжимала ее обнаженное бедро, оставляя красные следы. Вторая, платиновая блондинка с глазами цвета моря, сидела на нем верхом, ее тело извивалось в ритме древнего как мир танца, ее закатившиеся глаза и тихие стоны были частью представления, за которое щедро платили. Когда блондинка, достигнув финала своего номера, замерла, Родриго с безразличным видом отстранил ее. — Довольно. Убирайся. Ты свое отработала, — бросал он, не глядя, и девушка, подобно тени, скользнула прочь, прихватив брошенную монету. Его взгляд, мутный от хмеля и похоти, упал на темноволосую. На его губах расползлась наглая, влажная ухмылка. — Ну что, моя прелесть? Не хочешь сыграть? — просипел он, его пальцы провели по ее щеке. — Во что играть, ваше высочество? — голосок ее дрогнул, но в глазах вспыхнула искра азарта. — В игру на скорость и умение, — он наклонился ближе, его дыхание, пропахшее вином, обожгло ее кожу. — У тебя будет время, пока не догорит эта свеча, — он кивнул на толстую восковую свечу, — чтобы довести меня до края одним лишь языком. Справишься — проси что угодно: злато, бриллианты, поместье... Не справишься... — его ухмылка стала шире, — тогда я закончу сам, и ты исполнишь всё, что мне взбредет в голову. Любую мою прихоть. Девушка, не раздумывая, кивнула. Она была искусна в своем ремесле, и азарт пьянил ее не меньше, чем принца. И когда свеча догорела до отметки, оставив на подсвечнике расплавленный воск, Родриго с громким, хриплым стоном откинулся на подушки, его тело обмякло. — Черт возьми... — выдохнул он, утирая пот со лба. — Ты знаешь свое дело. Говори. Чего желаешь? Золотой слиток? Ожерелье? Девушка, переводя дух, посмотрела на него с подобострастием, в котором, однако, читалась стальная воля. — Ваше высочество... могу я попросить об одном одолжении и одном вопросе? Родриго скривился, ему уже наскучила эта игра. — Одолжение и вопрос? Хитро. Ладно, сегодняя щедр. Говори. — Одолжение... — она прикоснулась к его руке. — Когда вы приходите в этот сад... выбирайте меня. Всегда. Неважно, одну или с другими... но я хочу, чтобы это были мои руки, мои уста, что служат вам. Принц громко рассмеялся, затем резко схватил ее за подбородок, его пальцы впились в ее плоть. — Думаешь, я позволю какой-то шлюхе привязать к себе наследника? Или, может, мечтаешь о бастарде в своем чреве? Забудь. После моего визита всех поят зельем по приказу матушки, что делает вас бесплодными, как пустыня. — Нет, ваше высочество! Клянусь! — ее глаза наполнились искренним, почти диким отчаянием. — Просто... просто я хочу вам угодить. Только вам. Он смотрел на нее, в его пьяном взгляде мелькало подозрение, но вскоре уступило место самодовольству. Лесть раболепная, но искусная, сделала свое дело. — Хорошо, — буркнул он. — Будешь моей любимой игрушкой, пока не надоешь. А теперь твой вопрос. Торопись, мое терпение не безгранично. Девушка сделала паузу, будто собираясь с мыслями. — По городу... ходят слухи, ваше высочество. Будто бы вашу сестру, инфанту Марибель, сосватали... горному принцу? Родриго фыркнул, с отвращением отхлебнув вина. Его лицо выразило скуку. — А, это. Да, правда. Мою нежную сестричку суют в постель к этому... горному козлу, или кто он там. — Он усмехнулся. — Уже представляю, как она будет трястись от страха в их каменном замке, в объятиях уродливого дикаря. Ходят же слухи, что он наполовину зверь и чуть ли не сыр в бороде ест. Ну и черт с ней. — Он грубо шлепнул девушку по бедру. — Хватит болтать о скучном. Продолжаем. У меня еще есть силы.

***

Дворец Золотого Лика, покои инфанты Марибель. Тишина в покоях инфанты была звенящей, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и тихим шуршанием щетки в волосах. Марибель сидела перед большим туалетным столиком с массивным резным зеркалом в позолоченной раме. В его отражении она видела себя — бледное лицо с огромными, затемненными горем глазами, обрамленное распущенной волной волос чернее воронова крыла. Ее хрупкие плечи прятались под кружевной сорочкой небесного цвета, делая ее похожей на потерянную душу, явившуюся из мира грез. За ее спиной, с невозмутимым видом, стояла Леонора. Держа в руках серебряную щетку, она медленно, почти ритуально, расчесывала длинные пряди кузины. Ее взгляд, пристальный и сосредоточенный, был обращен на темные водопады волос, которые она старательно и почти с хирургической точностью разделяла на идеальные пряди. Их отражения в зеркале были столь похожи, что могли сойти за аллегорию Долга и его Тени — два профиля одной медали, отлитой из амбиций их семей. — Он, должно быть, ужасен, — тихо проговорила Марибель, глядя в свои собственные испуганные глаза. — Говорят, в Монтеверде все дикие и суровые, как их горы. Что они носят шкуры вместо бархата и пьют медвежью кровь из рогов. А принц... он, наверное, покрыт шрамами, с руками, грубыми от лазания по скалам. Леонора не отрываясь от своей работы, отвечала ей совершенно спокойно, ее голос был ровным, как гладь лесного озера в безветренный день. — Говорят многое, Мари, — парировала она, ее пальцы на мгновение замерли в волосах кузины, чтобы отделить непослушную прядь. — Но слухи — ненадежный компас, они ведут скорее к страху, чем к истине. Возможно, он просто... молчалив. Не каждый, кто не болтает без умолку, подобно твоему брату, — обязательно чудовище. Их столица, Петракор, зовется Сердцем Скал. Говорят, это город-крепость, высеченный в самой горе. Это скорее говорит о их стойкости, нежели о дикости. — Но их обычаи... их вера... — прошептала Марибель, ее пальцы бессознательно теребили кружево на рукаве. — Они поклоняются какому-то Лосю! А мы чтим Солнечный Лик. Я буду там чужой. Язычницей. — Ты будешь их будущей королевой, — мягко, но твердо поправила ее Леонора, возобновляя расчесывание. — Это ты принесешь им свет нашей веры, пусть и не сразу. А что до обычаев... Ты научишься. Ты умна. Ты всегда была способнее, чем кажешься. Просто помни: улыбка может быть лучшей броней, а молчание — самым острым кинжалом. — Я не хочу кинжалов, — с тоской ответила Марибель. — Я хочу... Она не успела договорить. Их тихую беседу прервал резкий, не терпящий возражений звук открывающейся двери. В покои, словно холодный ветер с севера, вошла Каталина. Ее черное бархатное платье поглощало свет свечей, а лицо оставалось бесстрастной маской из слоновой кости. — Тетя, — немедленно опустив голову, произнесла Леонора, отступая на шаг, будто солдат, уступающий дорогу полководцу. — Оставь нас, — приказала Каталина, не удостоив племянницу взглядом. Ее пронзительный, стальной взгляд был прикован к отражению дочери в зеркале, словно она видела не ребенка, а стратегическую карту. Подойдя вплотную, она протянула руку. — Гребень. Леонора безмолвно вручила ей резной черепаховый гребень. На мгновение их взгляды встретились в зеркале — испуганный и тоскливый взгляд Марибель и быстрый, почти незаметный, но полный безмолвного предупреждения и странной, почти завистливой печали взгляд Леоноры. Затем тень скользнула к двери и исчезла, оставив их наедине. Каталина встала позади дочери, ее высокая, статная фигура возвышалась над хрупкой инфантой, отбрасывая на нее тень. Она погрузила гребень в темные волосы Марибель и начала расчесывать их медленными, размеренными, почти гипнотическими движениями. Этот ритуал, обычно полный нежности от матери, никогда не был таковым для Марибель, и она с детства это остро чувствовала; прикосновения Каталины были всегда функциональны, лишены тепла, будто она ухаживала за дорогой вещью, а не за ребенком. Теперь же каждый взмах гребня был наполнен гнетущей, невыносимой тяжестью. — Ты хорошо себя показала сегодня, дочь моя, — начала Каталина, ее голос был ровным и холодным, как поверхность горного озера перед тем, как его сковать лед. — Твои слова были правильными. Но сейчас настало время понять их истинный смысл, снять с них позолоту учтивости и увидеть стальную суть. Она наклонилась ближе, ее губы оказались у самого уха Марибель, а ее ледяной взгляд впился в ее отражение, не оставляя возможности отвернуться. — Ты думаешь, я отправляю тебя в Монтеверде просто для того, чтобы завязать дружеские узы? — ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее, словно шипение змеи. — Нет. Ты — семя, которое я сажаю в каменную почву их королевства. Ты должна прорасти. Пустить корни в самые темные, самые заброшенные уголки их двора. Ты должна стать моими глазами, что будут видеть их тайны, скрытые за улыбками и клятвами. Моими ушами, что услышат каждый шепот заговора, каждое жалобное бормотание недовольных. И моей рукой, — она с силой провела гребнем от самых корней до кончиков волос, резко и болезненно, заставив Марибель вздрогнуть и едва сдержать вскрик, — что будет направлять будущего короля Леонардо в нужное для нас русло. Ты будешь влиять на него, управлять им, станешь его самым доверенным советником и самой непреодолимой слабостью. Марибель застыла, ее дыхание прервалось, сердце замерло в груди. В зеркале она видела не мать, а полководца, безжалостно отдающего приказ солдату, отправляющемуся на верную смерть во имя высокой цели. — Вся твоя жизнь, вся твоя воля, все твои девичьи грезы отныне принадлежат не тебе. Ты делаешь это для Аурелии. Для ее мощи. Для ее будущего. И для твоего брата, Родриго, — ее голос зазвенел закаленной сталью, обнажая самый страшный смысл. — Для твоего настоящего короля. Ты станешь его самым верным и самым ценным орудием на Востоке. Твой брак — это не союз. Это завоевание. И ты будешь его острием. Его разящим клинком. Каталина выпрямилась, ее работа была завершена. Волосы Марибель лежали идеально гладкими, блестящими, словно отполированный черный янтарь, прядями, но сама она казалась совершенно разбитой, опустошенной до самого дна. Гребень в руке королевы был не просто инструментом ухода — он был символом абсолютной власти, железным орудием, которым она вычесывала из дочери все детские мечты, все наивные надежды и слабые страхи, оставляя лишь холодный, отполированный до блеска и безоговорочный долг. — Спи, дитя мое, — сказала Каталина, и в ее голосе не было ни капли материнского тепла, лишь констатация факта. — Спокойной ночи, матушка, — едва слышно, автоматически ответила инфанта, все так же глядя на уходящую мать через свое отражение в зеркале, в котором теперь была лишь бледная, прекрасная и абсолютно одинокая кукла, чьи ниточки были намертво привязаны к безжалостной воле матери и к неумолимой колеснице судьбы целого королевства.

***

Выйдя из покоев Марибель, Леонора на мгновение замерла в тени высоких дубовых дверей, прислушиваясь. Но из-за тяжелых створок доносилась лишь гробовая тишина, густая и звенящая, словно сама стена, возведенная между матерью и дочерью. Сделав несколько беззвучных шагов по ковру, устилавшему холодный каменный пол, она смирилась с неудачей и направилась прочь, вглубь лабиринта дворцовых коридоров. Она шла по этим величественным, бесконечным переходам с высокими сводчатыми потолками, стены которых были прорезаны рядами высоких арочных окон. За их свинцовыми стеклами простиралась бархатная чернота ночи, усыпанная мириадами звезд. Они мерцали в неспешном, вечном танце, выписывая загадочные узоры созвездий — древние символы, что были старше любых королевств и династий. По пути ей встретилась пара служанок, несущих серебряные подносы; они замерли и склонились в почтительном реверансе, пропуская ее. Леонора кивнула им с той вежливой, отстраненной холодностью, какой требовал ее статус. Она двигалась по этим знакомым с детства лабиринтам с такой уверенностью, что могла бы найти дорогу с закрытыми глазами. И в этом не было ничего удивительного. С ранних лет ее по приказу тети Каталины постоянно привозили во дворец. Она родилась в том же году, что и кузина, — видимо, поэтому королева и пожелала, чтобы она была рядом с инфантой в качестве фрейлины. Ее готовили к этой роли с малых лет, а когда сходство девочек стало проявляться все явственнее, словно один художник написал два портрета одного человека, но в разном настроении, ее и вовсе переселили во дворец на постоянное жительство. С тех пор ее жизнь была неразрывно связана с Марибель, проходя под присмотром тех же нянек и учителей. Погруженная в свои мысли, Леонора тем не менее заметила, как из темного проема библиотечного крыла выходит высокая, худая фигура. — Ваше высочество, доброй ночи, — произнесла она, совершив безупречный, но неглубокий реверанс, как и подобало девушке ее положения. Томас, тоже заметивший ее, слабо улыбнулся, и в уголках его проницательных серых глаз легли лучики морщинок. — Ох, Лео, я прошу тебя, перестань вести себя так официально, — его голос звучал мягко и устало. — Сейчас здесь только мы двое, ты можешь обращаться ко мне по имени. Что ты здесь делаешь в столь поздний час? Разве сейчас ты не должна быть в покоях Мари и помогать ей с приготовлениями ко сну? Неужели вы опять поругались? Я ведь вам уже говорил, что... — Ваше высочество слишком много на себя берет, воображая себя верховным арбитром наших с сестрой недоразумений, — парировала Леонора, не дав ему договорить. Ее голос был ровным, но в нем слышалась отточенная, как лезвие бритвы, насмешка. — Споры случаются даже у планет на небосводе, но это не мешает им следовать предначертанным путям. Томас склонил голову набок, и на его губах расплылась искренняя, чуть печальная улыбка. — Что ж, твой язык, как всегда, острее дворцовой шпаги. Так куда ты направлялась? Леонора на мгновение заколебалась, ее пальцы слегка сжали складки платья. — Я спешила в гостевые покои... Слышала, мой отец решил остаться во дворце на пару дней... Я давно его не видела, поэтому посчитала, что смогу с ним повидаться хотя бы сейчас, ведь... — Лео, — Томас мягко перебил ее, и его взгляд стал полон неподдельной тоски. — Дядя Энрике уехал пару часов назад. Прости. Девушка, столь поразительно похожая на его родную сестру, будто они были двумя каплями утренней росы, замерла. Но сходство было лишь внешним, иллюзией, рассеивавшейся при первом же взгляде в душу. Любой мог увидеть, что хоть девушки и походили друг на друга как отражения в зеркале, разница в их характерах была колоссальной, пропастью между солнечным светом и лунным сиянием. Марибель, будь она сейчас здесь, несомненно, поникла бы; с ее губ сбежала бы теплая улыбка, а на ресницах навернулись бы предательские слезинки; она бы бросилась в объятия брата, ища в них утешения и защиты. Леонора же лишь натянула на свое лицо еще более холодную и непроницаемую маску. Ее и без того безупречная осанка стала еще прямее, будто стальной прут, выпрямленный под тяжелым прессом. — Вот оно что, — произнесла она, и ее голос был ровным, без единой трещинки. — Отец всегда занят важными государственными делами. Идти к нему было не самой разумной идеей с самого начала. Лучше уж напишу ему письмо, как обычно. — Лео, — Томас посмотрел на нее с тем странным сочетанием понимания и печали, что было ему свойственно. — Ты не против прогуляться со мной перед сном? Составишь своему кузену компанию для увлекательной беседы? Ночь слишком прекрасна, чтобы проводить ее в одиночестве. Она смотрела на него своими серыми глазами — точной копией его собственных, — взвешивая, хочет ли она сейчас чьего-либо общества. После недолгой, тягучей паузы она слегка, почти по-птичьи, наклонила голову, давая безмолвное согласие. Они брели по спящим коридорам, их тихая беседа была полна намеков, отточенных шуток и взаимного интеллектуального узнавания. В конце концов они вышли в небольшую круглую ротонду. Высокие окна здесь выходили на запад, а в трех других стенах зияли арочные проходы, ведущие в длинные, погруженные во мрак коридоры. В центре стояли два глубоких кожаных кресла, а между ними — изящный мраморный столик на одной витой ножке, на котором была расставлена шахматная доска из черного и белого мрамора. — Предлагаю остановиться здесь, — сказал Томас, жестом указывая на доску. — Сыграем одну партию? Мы уж и не вспомним, когда последний раз сражались. — С удовольствием, — ответила Леонора, занимая свое место. — Выбирай, какими будешь играть? — спросил Томас, усаживаясь напротив. — Думаю, я не вправе брать не черные, — парировала она с легкой улыбкой. — Все же это цвет моего дома. Так что начинать игру будешь ты. Партия затянулась. И неспроста. Томас, прославленный на все королевство своим умом и с ранних лет привлекавшийся к государственным делам, был грозным противником. Но мало кто знал, что фрейлина его сестры, их кузина, была столь же начитана, остроумна и стратегически мыслила ничуть не хуже принца. Они парировали ход за ходом, их фигуры двигались по доске в сложном, смертельном танце. И вот игра зашла в тупик; оба противника, склонившись над доской, искали тот единственный, идеальный ход, который бы поставил противника перед неминуемым матом. Легкий летний ветерок, врывавшийся через полуоткрытое окно, доносил до них пьянящий аромат ночного жасмина и дамасских роз из королевских садов. И вдруг к этому благоуханию примешался другой звук — громкие, невнятные выкрики и топот копыт по брусчатке внутреннего двора. Оба оторвались от доски и подошли к окну. Внизу, в свете факелов, была хорошо видна комичная и вместе с тем унизительная сцена. Наследный принц, едва держась на ногах, с растрепанными волосами и расстегнутым камзолом, пытался дирижировать собственными телохранителями, которые тщетно старались удержать его и направить ко входу во дворец. Его речь была бессвязной, движения — размашистыми и неуклюжими. — И этот человек называет себя наследником престола, — произнесла Леонора, и в ее голосе прозвучала не ярость, а леденящая душу горечь и презрение. — Да, — вздохнул Томас, не отрывая глаз от зрелища. — Живое воплощение поговорки «рожденный ползать — летать не может», даже если его колыбель стояла у подножия Золотого Трона. — О, не будь столь суров, кузен, — парировала Леонора, и в ее тоне зазвучала ядовитая насмешка. — Возможно, его высочество просто проводит полевые исследования. Изучает, так сказать, «флору и фауну» Квартала Цветов, дабы в будущем мудро управлять и этими землями. Это жертва во имя науки и государственного управления. Томас фыркнул, и на его усталом лице на мгновение мелькнула улыбка. — Твоя догадка, как всегда, блистательна. Хотя мне кажется, его больше интересует не фауна, а конкретные ее особи, готовые ублажать его за звонкую монету. Судя по виду, сегодняшняя «научная экспедиция» была весьма... плодотворной. Внизу Родриго, оттолкнув одного из стражников, громко и нестройно затянул какую-то похабную песенку, прежде чем его почти на руках внесли в здание. Леонора и Томас молча наблюдали за этим унизительным фарсом, и в тишине ротонды их молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило о стыде, о тревоге за будущее королевства и о той пропасти, что лежала между двумя братьями — одним, погрязшим в пороке, и другим, чей острый ум был обречен оставаться в тени. Томас, тяжело вздохнув, отвернулся от окна и вернулся к шахматной доске. Его взгляд скользнул по замершим фигурам, но мысли были далеко. Леонора же все еще стояла у окна, ее профиль, освещенный лунным светом, был напряжен и неподвижен. Она казалась изваянием, высеченным из самого мрака ночи. — Сейчас твоя маска приспущена, Лео, — тихо произнес Томас, не глядя на нее. — И я могу заметить, как ты внимательно и усиленно что-то обдумываешь. Что гложет твой обычно такой невозмутимый ум? Леонора медленно обернулась. В ее серых глазах, обычно таких ясных и насмешливых, плелась сложная паутина из тревоги и неопределенности. — Я лишь думаю, как сложится моя судьба теперь, — ответила она, и ее голос прозвучал приглушенно. — О чем ты? — Томас отложил шахматную фигурку, которую бессознательно вертел в пальцах, и внимательно посмотрел на кузину. — Тетя решила, что Мари выйдет замуж за монтевердерского принца. А если так решила она, значит, так и будет, ты же знаешь. — Леонора сделала паузу, подходя ближе к столу, но не садясь. Ее пальцы легли на спинку кресла, сжимая резное дерево так, что костяшки побелели. — Но вот вопрос: что будет со мной? Всю мою жизнь меня растили с одной-единственной целью — быть тенью Мари, ее правой рукой, ее отражением. А после ее замужества... какую роль отведет мне тетя в своем новом представлении? Я была частью пары. Что я буду собой представлять в одиночестве? Томас смотрел на нее с тем пронзительным пониманием, что всегда делало его таким непохожим на остальных. — Мама... мама всегда была крупным игроком, — сказал он осторожно. — Она видит доски и фигуры там, где мы видим лишь людей. Ее планы на Мари мне, увы, слишком ясны. Но что она задумала для тебя... Лео, это знает лишь она одна. Ты для нее — уникальная фигура. И ценность твоя, и опасность в том, что ты — дикая карта. Она может приберечь тебя для решающего хода. Или... устранить с доски, если сочтет угрозой. — Я не хочу, чтобы Мари уезжала, — вдруг вырвалось у Леоноры, и в этих словах прозвучала непривычная, почти детская уязвимость. Это была не просьба, а констатация мучительного факта, признание в слабости, которую она никогда бы не позволила себе при других. — Да, — Томас опустил взгляд, его собственное горе и бессилие отразились в этом коротком слове. — Я тоже не хочу для нее такой судьбы. Брак по расчету, жизнь среди чужих, враждебных людей... Но боюсь, мы с тобой сейчас — всего лишь пешки в этой игре. Мы не можем ничего изменить. Ни ты, ни я. Он поднял на нее взгляд, полный братской боли и сочувствия, ожидая увидеть в ее глазах ту же покорность судьбе, что грызла его самого. Но Леонора выпрямилась. Ее лицо вновь стало холодной, отполированной маской, но в глубине глаз зажегся новый огонь — не горечи, а решимости. Она не ответила. Вместо этого ее рука, лежавшая на спинке кресла, сжалась в кулак с такой силой, что тонкое кружево манжеты натянулось, обрисовывая сухожилия. Это был не жест отчаяния. Это был жест собственника, не желающего отпускать то, что принадлежало ему по праву многих лет, то, что составляло самую суть ее существования. Она не просто не хотела отпускать кузину. Она, казалось, не могла представить себе мира, в котором Марибель не будет рядом, мира, где ее собственная, выстроенная вокруг сестры жизнь, рассыплется в прах. Тень не могла существовать без того, кто отбрасывает ее своим светом. И в этом молчаливом, почти инстинктивном жесте скрывалась вся глубина ее странной, болезненной зависимости — не от положения, а от самой Марибель.