1.5 Портрет Судьбы

Монтеверде, Родовое поместье фон Шталь. Столовая, подобная залу горного короля, дышала спокойной, невыставляемой напоказ мощью. Стены из темного, почти черного дуба, возрастом с саму династию, поглощали свет массивных серебряных канделябров. Вместо золоченой лепнины — перекрещенные клинки на стенах и шкуры медведей, чьи стеклянные глаза хранили память о свирепых схватках в заснеженных ущельях. Воздух был свеж и напоен ароматом хвои от гирлянд вечнозеленого падуба, увивавших резные балки потолка, и дымом от камина, в котором плясали языки пламени, озаряя собравшихся. Во главе стола, высеченного из цельного куба красного дерева, восседал герцог Анри фон Шталь, человек в расцвете сил, чье лицо с седыми висками и пронзительным взглядом орла хранило отпечаток мудрости и непоколебимой воли. Справа от него — его супруга, герцогиня Маргарита, чье спокойное и доброе лицо, обрамленное седыми прядями, казалось, являло собой воплощение здравомыслия и тихой, но несокрушимой силы. Ее кровь, как и кровь мужа, была той самой живой нитью, что столетиями связывала два королевства — в ее жилах текла и кровь Серракоров, и кровь де'Оро. По правую руку от Маргариты — их старшая дочь и наследница, Элоиза, с мужем, Ульрихом. Далее — Гийом, второй ребенок, чья подтянутая осанка и шрам через бровь кричали о военном призвании громче любых слов. Напротив — юный Роланд, чей живой, пытливый взгляд с жадностью изучал взрослых, ловя каждое слово. Во главе стола, в кресле с высокой спинкой, напоминавшем трон, восседала мать герцога Анри, вдовствующая герцогиня Виктория, женщина, чья иссохшаяся фигура таила в себе стальной стержень воли, а в глазах, острых как горный хрусталь, плелась паутина старых обид и непоколебимой верности традициям. Чуть поодаль, с выражением вечной, чуть надменной отстраненности, сидел младший брат герцога, Эстебан, с дочерью Алисией, скромной восемнадцатилетней девушкой, чей взгляд робко скользил по могущественным родственникам. Тишину, нарушаемую лишь звоном серебряных приборов и потрескиванием поленьев, внезапно раскололи мерные шаги. В зал вошел штаттгольтер — так здесь звали главного управляющего, старик Людвиг, чья верность дому была старше самого герцога Анри. Его лицо, испещренное морщинами, как карта горных троп, было бесстрастно, но в глазах читалась необычная серьезность. — Ваша светлость, — его голос, глухой и размеренный, прозвучал под сводами, — сию минуту прибыл срочный посыльный. Письмо. Анри, только что подносивший ко рту кубок с крепким горным вином, отложил его с легким раздражением. — И что за важность от Берендара на сей раз, Людвиг? — проворчал он, отодвигая тарелку с дичью. — Опять налоги на руду обсуждать? Или северные велангийские волки снова зашевелились? — Полагаю, вы изволите удивиться, узрев печать, ваша милость, — старик протянул тяжелый пергаментный свиток. За столом наступила напряженная тишина. Гийом перестал есть, его воинская натура учуяла необычную ситуацию. Роланд замер, широко раскрыв глаза. Элоиза и Ульрих обменялись быстрыми, понимающими взглядами. Лишь Алисия потупила взгляд, а Эстебан с притворным безразличием принялся рассматривать резьбу на своем кубке. Анри, заинтригованный, взял письмо. И замер. Его брови поползли вверх. На темно-красном сургуче отпечатался ясный, не оставляющий сомнений знак: восстающий золотой лев, держащий в лапах сияющий солнечный диск. Де'Оро. — Не может быть... — вырвалось у него. — Это... одна из твоих дурацких шуток, Роланд? За такую я тебя до будущего полнолуния из дома не выпущу! — Клянусь, отец, ни при чем! — взвизгнул юноша. — Я уверен в подлинности, ваша светлость, — невозмутимо продолжил Людвиг. — Гонец предъявил Золотой Жетон. Тот самый. Тут же, словно гром средь ясного неба, раздался голос вдовствующей герцогини Виктории. Она не смотрела на сына, ее взгляд был устремлен в пространство, полный ледяного презрения. — И что этому вырожденному паршивцу вдруг понадобилось от нас? — ее голос, сухой и колкий, как горный ветер, прорезал воздух. — Сожги это письмо, едва прочтешь, Анри. Слишком многое возомнил о себе этот гордый лев, пожирающий падаль с чужого стола. Его место — в зверинце, а не в переписке с нами. Но Анри уже сломал печать. Его глаза бежали по строчкам, и по мере чтения насмешливая улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь выражением живейшего интереса, а затем и откровенного изумления. Письмо было не от короля Алонсо, а от его шурина, герцога Энрике де'Вальдеса. Оно было пропитано липкой, словно смола, лестью, говорило о «неожиданной болезни Солнечного Льва» и о том, что власть отныне сосредоточена в руках регента и малого совета, которые «давно и с надеждой взирают на возобновление отношений с сильной и стойкой державой гор». Де'Вальдес писал о «зарождении долгой и крепкой дружбы» и с почти раболепной настойчивостью просил передать королю Берендару предложение: рассмотреть кандидатуру Ее Высочества, Инфанты доньи Марибель Изабеллы Консуэло де'Оро, Луча Аурелии и Наследницы Золотого Престола, в качестве невесты для наследного принца Леонардо. И тут герцог Анри громко рассмеялся. Это был не веселый смех, а короткий, резкий, полный цинизма и понимания весь глубины игры звук. — Ха! Превосходно! — воскликнул он, откинувшись на спинку кресла. Его взгляд, полный внезапного азарта, обвел собравшихся. — Вы только вдумайтесь! Эти южные змеи уже впились клыками в глотку собственному королю! Лев болен, и шакалы почуяли слабость! — Он оттолкнулся от стола и встал, его фигура, казалось, заполнила собой всю комнату. — Но знаете что? — продолжил он, обращаясь к Людвигу. — Это игра, в которой и мы можем сорвать неплохой куш. Вели готовить лошадей. Самых быстрых. И парадные одежды. Пора нанести визит нашему упрямому королю. Пора напомнить Берендару, что иногда даже камень, брошенный через пропасть, может построить мост. Особенно если этот камень — отлит из чистого золота и имеет форму принцессы. Судьба сделала свой ход. И герцог Анри фон Шталь, потомок королей и дипломат до кончиков пальцев, был готов сделать свой.

***

Герцог Анри фон Шталь, движимый крайней спешкой и ценностью письма, променял карету на быстрых коней. Вместе с небольшим сопровождением слуг он верхом на выносливой горной лошади цвета тёмной бронзы с грохотом въехал в главные ворота Петракора, Камнесердца Монтеверде. Город не просто стоял среди гор — он был их плотью и кровью, гигантским изваянием, рождённым самими недрами земли. Стены, высеченные из монолитного серого гранита, вздымались к небу, воплощая не изящество, а несокрушимую мощь. Над зубчатыми бастионами реяли знамёна: на тёмно-зелёном поле, словно сама природа, вышитая на холсте, гордо стоял золотой лось. Его рога были подобны ветвистым корням вековых сосен, а копыта покоились на серебряной скале. Девиз дома Серракор, высеченный на каменной арке ворот, встречал каждого входящего: «Скала нерушима». Пока всадники продвигались по узким улицам, втиснутым между скальными выступами, Анри, несмотря на спешку, не мог не восхититься зрелищем. В монолитных стенах каньона были высечены гигантские барельефы — не портреты королей, а сцены из истории нации: первый Лось, ведущий народ через заснеженные перевалы; битва с велангийскими великанами, где горцы сливались в едином строю со своими скалами; клятва Серракор-Основателя, положившего руку на глыбу гранита. Это была не история правителей, а эпос всего народа, выбитый в камне на вечные времена. Королевская цитадель, Альпенфест, была не дворцом, а вершиной, увенчанной фортификациями. Ее башни, острые как копья, пронзали низко нависшие облака. Вместо парков — тренировочные плацы, где даже воздух звенел от ударов стали о сталь и хрустящего под ногами щебня. Герцога, без лишних церемоний, провели не в тронный зал, а на обширный дворецкий плац, окруженный казармами и арсеналами. Здесь, в центре засыпанной песком площадки, стоял король Берендар Серракор. Ему был уже пятый десяток, и он был подобен древнему, высеченному из скалы менгиру — громадный, широкоплечий, с гривой светло-русых волос, в которую уже вплелись серебряные нити седины, и с длинной, густой бородой, скрывавшей его шею, как доспех. Он был облачен не в парчу, а в простой, но безупречно сшитый дублет из толстой кожи, и в его руках был не скипетр, а тяжелая тренировочная алебарда, которую он с легкостью вращал, отрабатывая удары против невидимого противника. Рядом, на деревянной колоде, лежала туша только что добытого каменного козла, свидетельство недавней успешной охоты. Анри, не дожидаясь приглашения, бодро подошел, его энергичная, чуть суетливая фигура резко контрастировала с монолитной неподвижностью короля. — Ну, кузен? — Берендар не прекратил движений, его голос был низким и густым, как гром в ущелье. — Ты мчишься сюда, словно за тобой гонится стая голодных волков. Говори, что стряслось. — А разве не очевидно? — Анри широко улыбнулся, сделав театральный жест в сторону невидимого юга. — Порой даже самый гордый лев может заболеть. И тогда его логовом начинают интересоваться… другие хищники. Берендар резко воткнул алебарду в песок. Его брови, густые и светлые, сдвинулись. — Хватит ходить вокруг да около, Анри. Говори прямо. Ты испытываешь моё терпение, словно горный ручей точящий камень. — Ох, кузен, порой и ручей может принести золотой самородок, — парировал герцог, доставая из складок плаща письмо с той самой, уже знакомой ему печатью. — «Другие хищники»… к примеру, королева-регент Каталина. Лев Алонсо, судя по всему, слёг. А его супруга, эта… железная леди де’Вальдес, внезапно прониклась глубочайшим уважением к нашей «непоколебимой скале». Она предлагает мост. Мост, скреплённый браком. А именно — браком её дочери, Её Высочества Инфанты доньи Марибель Изабеллы Консуэло де’Оро, Луча Аурелии и Наследницы Золотого Престола, с нашим дорогим Леонардо. Берендар сначала нахмурился, а затем громко, раскатисто рассмеялся. Его смех эхом отозвался от каменных стен. — Так-так! Гордый дурак Алонсо наконец-то сломил свою спесь о собственное же здоровье! — воскликнул он без тени сочувствия. — Может, хоть теперь его королевством будет править тот, у кого хватает ума видеть дальше собственного носа! Ну что ж, Каталина… хитрая змея. Предложение, что и говорить, заманчивое. Жаль, Леонардо на северных границах, велангийские медведи опять зашевелились. Не спросишь у сына, как он смотрит на южную розу. Придётся решать здесь и сейчас. Что скажешь, кузен? Ты всегда чуял выгоду, как гончая — дичь. Анри сложил руки на груди, его глаза блеснули. — С точки зрения государственной, кузен, это блестящий ход. Мы получаем не просто мир, а кровный союз с самым богатым королевством континента. Открываем дороги для их золота и своих товаров. Укрепляем тыл перед лицом северной угрозы. Сила Аурелии будет служить нашим интересам. Прочный союз с южным соседом откроет перед нашими купцами невиданные горизонты, — произнес он весомо, а про себя с наслаждением подумал: «И передо мной лично — горизонты, вымощенные золотыми монетами. Комиссия за организацию такого брака составит целое состояние!» Берендар долго смотрел на него, его пронзительный взгляд, казалось, видел все тайные мысли герцога насквозь. Наконец, он кивнул, его решение было принято с той же неотвратимостью, с какой сходит лавина. — Хорошо. Поручаю тебе написать ответ этой Каталине. Король Монтеверде согласен на… потепление в отношениях. И для обсуждения деталей этого «потепления» к ним направится доверенное лицо короля. Он повернулся к одному из офицеров. — Принесите портрет Леонардо из его покоев. Тот, что работа старого Матиаса. — Затем его взгляд снова упал на Анри. — И твоя Элоиза поедет с ним. Она не испугается этих изнеженных южан, сумеет говорить с ними на их языке, но не уронит нашего достоинства. Пусть везёт портрет моего сына и заключает предварительные договорённости. Скажи ей, чтобы глядела в оба. Мне нужны не только красивые слова, но и суть их намерений. Судьба двух королевств, казалось, висела в разреженном горном воздухе. И герцог Анри фон Шталь, этот непоседливый и алчущий делец, с наслаждением потирал руки, чувствуя, как становится тем самым мастером, что начнет высекать новый мост между скалой и солнцем. И его личный кошелек готовился стать одной из первых и самых весомых опор этого грандиозного сооружения.

***

Аурелия, Соль-де-Оро, Малая столовая дворца. Спустя несколько дней после отправки письма, в малой столовой дворца царила утренняя, пропитанная солнцем и тревогой, атмосфера. Стол, вырезанный из орехового дерева, ломился от яств: серебряные блюда с инжиром, грушами и виноградом, теплые лепешки с медом, копченая оленина и сыры из высокогорных пастбищ. В воздухе витал аромат свежего хлеба и дорогого кофе, привезенного караванами из южных земель. За столом, подчеркивая иерархию, восседала королевская семья. Каталина, как всегда, была безупречна и холодна, словно изваяние из утреннего инея. Родриго, с покрасневшими глазами, лениво ковырял вилкой в тарелке, явно страдая от последствий вчерашних «увеселений». Томас, погруженный в свои мысли, молча пил кофе, его взгляд был устремлен в окно, за которым просыпался дворец. Марибель, бледная и похожая на призрак, едва прикасалась к еде, а Леонора, сидевшая рядом с ней, наблюдала за всем с привычной, отстраненной остротой. Идиллию, хрупкую, как фарфоровая чашка, нарушила фрейлина королевы — донья Инес, женщина с лицом-маской и пронзительным, всевидящим взглядом, чья преданность Каталине не знала границ. Она бесшумно подошла к королеве и, склонившись, протянула ей небольшой сверток, опечатанный восковой печатью. Оттиск был сложным и говорящим: на нем был изображен щит, разделенный надвое; на одной половине — на зеленом поле, на другой — на золотом фоне, а посередине, поверх всего, — переплетенные эдельвейсы, гордый символ королевского дома Серракор. Это был герб дома фон Шталь — не просто соединение двух традиций, а живой узел, туго стянувший две судьбы, живое свидетельство их двойственной крови и пограничного статуса между двумя мирами. Каталина, не выразив ни единой эмоции, взяла письмо. Ее тонкие, бледные пальцы сломали печать с тихим, но отчетливым хрустом, словно ломая хребет какому-то невидимому противнику. Она пробежала глазами строки, написанные изящным, уверенным почерком, и лишь легкое, почти незаметное движение уголка ее губ — нечто среднее между улыбкой и усмешкой — выдало глубокое, безмолвное удовлетворение. Затем, не говоря ни слова, она положила письмо текстом вниз на полированную поверхность стола, рядом с хрустальным бокалом, делая его содержание столь же недоступным для любопытных глаз, как и тайны ее собственной души. Ее взгляд упал на Леонору. — Портрет Марибель ведь уже готов, Леонора? — ее голос прозвучал ровно, но в нем слышалась стальная воля. Леонора, оторвавшись от созерцания винограда в своей тарелке, повернулась к тете с безупречно почтительным наклоном головы. — Нам следует сегодня же нанести визит сеньору Эль Дали, тетя, — ее ответ был четким, как удар клинка, и лишенным каких-либо оправданий. — Картина будет готова. Я лично прослежу, чтобы сеньор осознал всю безотлагательность данной работы. — Хорошо, — Каталина кивнула, и в ее глазах на мгновение мелькнуло одобрение. Ее племянница была столь же надежна и умна, сколь и амбициозна — идеальный инструмент в ее руках. Инструмент, который пока что вел себя безупречно.

***

После того как королева Каталина дала свое молчаливое, но весомое согласие, их путь лежал в самое эксцентричное место дворца — северное крыло, где под сводами, увешанными гирляндами засохших лавровых листьев, обитал придворный художник, сеньор Эль Дали. Воздух здесь менялся уже на подходе: изысканный аромат воска и ладана сменялся едким, терпким духом творчества — предвестием хаоса. Мастерская встретила их густым, сладковатым дыханием льняного масла, едкого скипидара и старого дерева, вобравшего в себя пыль веков. Повсюду, словно застывшие в немом крике грезы, стояли мольберты с незавершенными полотнами — то здесь проступал сумрачный лик гранда, то там — набросок мифологического сюжета. Стены, поглотившие тишину, были сплошь увешаны эскизами и портретами знатных особ, чьи безмолвные взгляды, полные надменности и тайных страстей, следили за живыми. В центре этого творческого вавилонского столпотворения, на бархатном возвышении, застыла инфанта Марибель в платье из серебряной парчи, переливавшемся, как чешуя русалки в лунном свете. Ее поза, отточенная уроками этикета, была прекрасна и так же неестественно скованна, словно ее душа на время покинула тело, оставив лишь изящную оболочку для чужих взоров. Леонора, верная тень своей кузины, нашла пристанище в глубоком кресле поодаль, отвергнув любезное предложение маэстро занять себя чтением. Ее пальцы сжимали не книгу, а тонкий томик стихов, однако взгляд, острый и внимательный, скользил не по строфам, а по фигуре сестры и человеку с кистью в руках, словно она была не фрейлиной, а инспектирующим полководцем на поле брани, где битва велась красками и светотенью. Придворный художник, сеньор Эль Дали, чьи усы, закрученные вверх с таким вызовом, будто они бросали перчатку самой гравитации, а глаза пылали фанатичным огнем одержимости, работал в порыве вдохновения. Его кисть порхала по холсту с яростью колибри, пытаясь уловить не просто черты, но самую душу, сокрытую за маской высокого рождения. Внезапно он замер, отпрянул на шаг, склонил голову набок, словно прислушиваясь к шепоту красок, и воскликнул с неподдельным изумлением, обращаясь к Марибель: — Ваше Высочество, сие поистине удивительно! Пресвятая Дева, будь свидетельницей! У вас с вашей кузиной, сеньоритой Леонорой, сходство близнецов, порожденных одной матерью-природой! Уверяю вас, если бы не разные наряды, моя кисть и глаз, верные слуги Искусства, не нашли бы ни единой черты для различия! Две ипостаси одной божественной гармонии! Два цветка на едином стебле! Марибель весело рассмеялась, и ее лицо, на мгновение сбросив оковы церемониала, озарилось искренней, почти детской радостью, словно луч солнца, пробившийся сквозь грозовые тучи. — Да, сеньор Эль! Мы с Леонорой как две капли утренней росы! Все всегда так и говорят! Но Леонора выпрямилась. Казалось, эти слова, столь привычные и банальные, впервые обожгли ее, как раскаленное железо. Весь воздух из ее легких будто вырвался одним беззвучным выдохом. Она не просто не хотела отпускать кузину. Она, казалось, не могла представить себе мира, в котором Марибель не будет рядом, мира, где ее собственная, выстроенная вокруг сестры жизнь, рассыплется в прах, как высохшая глина. Этот портрет, эта спешка — все было зловещим напоминанием: часы, отсчитывающие их общее время, тикают все громче. Скоро этот холст, этот замерший серебряный призрак, уплывет в чужие горы, чтобы соблазнить чуждого принца, а ее, Леонору, оставят здесь — тенью без своего света, эхом без голоса. Ее рука, изящно лежавшая на резной спинке кресла, медленно сжалась в кулак с такой силой, что тонкое кружево манжеты натянулось, обрисовывая каждое сухожилие, каждый сустав. Белоснежная ткань грозила разорваться под этим немым давлением. В этом жесте не было ни капли отчаяния — лишь яростный, первобытный протест собственника, чью самую суть пытались вырвать из груди. Тень не могла существовать без того, кто отбрасывает ее своим светом. И в этом молчаливом, почти инстинктивном жесте, сокрытом от посторонних глаз бархатом кресла, скрывалась вся глубина ее странной, болезненной зависимости — не от положения или титула, а от самой Марибель, от ее смеха, ее дыхания, ее самого существования. Сеньор Эль Дали, увлеченный своим открытием и легкостью инфанты, не заметил этой немой драмы. Но густой, пропитанный красками воздух мастерской словно сгустился еще больше, пронизанный молчаливым вызовом, который бросила тень своему свету. — Превосходно! — воскликнул художник, вновь окунаясь в работу, его кисть закружилась в новом вихре вдохновения, подпитанного радостью модели. — Сию живость, сей миг чистого чувства! О, я обязан поймать её, должен запечатлеть для вечности! И где-то в глубине души Леонора дала себе новый обет — не служить, но обладать, не сопровождать, но удерживать. Всегда. Пока ее собственная, выстроенная вокруг сестры жизнь, не рассыплется в прах. В этот миг, словно почувствовав жар ее отчаянных мыслей, Марибель повернула голову. Ее взгляд, только что сиявший беззаботной радостью для художника, нашел Леонору в тени. И тогда случилось чудо, простое и разрушительное. Улыбка на ее лице не исчезла, но преобразилась. Исчезла ее всеобщая, щедрая яркость, уступив место чему-то тихому, глубокому и предназначенному только для одной-единственной души в этой комнате. Уголки ее гут приподнялись чуть иначе, а в серых, как утренний туман, глазах вспыхнула искра безмолвного понимания, теплой поддержки, той самой тайной связи, что была лишь их достоянием. Это была не улыбка инфанты сеньору Эль Дали. Это была улыбка Марибель — Леоноре. И все рухнуло. Вся ярость, все стальные обеты, вся чернота отчаяния рассыпались в прах перед этим единственным, тихим лучом. «Вот он свет», — пронеслось в сознании Леоноры, и это была не метафора, а физическое ощущение, будто в темной комнате внезапно распахнули ставни. «Мой свет». И этот свет был так прекрасен, так хрупок и так беззащитен, что ее сердце сжалось не от боли, а от ужасающей, всепоглощающей ясности. Она не могла позволить ему угаснуть в чужих, холодных руках. Она не могла позволить этому солнцу взойти над чужими горами. Никогда. Сцена завершилась не словами, а этим безмолвным диалогом взглядов. Леонора не ответила улыбкой. Она лишь чуть заметно выпрямила спину, а в ее потухших было глазах зажегся новый, холодный и непримиримый огонь — огонь человека, нашедшего свою единственную, настоящую причину существования. Битва была объявлена. Не королеве, не судьбе, а самой вселенной, посмевшей посягнуть на ее солнце.

***

Тронный зал Дворца Золотого Лика. Прием посланников. Тронный зал Дворца Золотого Лика, купавшийся в ослепительных лучах полуденного солнца, был подобен переполненному улью. Вся знать Аурелии, сверкая шелками и драгоценностями, собралась стать свидетелями исторического момента. Воздух трепетал от сдерживаемого волнения, от шепота, что шипел, как змеиный клубок, и от звона золотых подвесок, словно стая невидимых цикад оглушала зал. И вот, в величественном проеме дверей появились они. Двое. И с первой же секунды стало ясно — они чужаки здесь, пришельцы из иного, более сурового мира. Их фигуры заставляли дрогнуть саму геометрию зала. Мужчина и женщина, казалось, были высечены из гранита самими ветрами их восточных горных вершин. Ростом они превосходили почти всех присутствующих аурелийских мужчин, и даже дамы, что выглядели здесь хрупкими орхидеями, казались карликами рядом с ними. Женщина, герцогиня Элоиза, была высока и статна, как молодая ель. Ее наряд был вызовом самой сути южной моды. Вместо пышных фижм и узких корсетов, стягивавших тела аурелийских аристократок в тугой бутон, на ней было платье строгого кроя из тяжелого темно-синего бархата, расшитое серебряной нитью в виде запутанных узлов — символов горных кланов. Рукава, узкие у плеча, расширялись к запястью, но не свисали нелепыми колоколами, а были прорезаны и стянуты шнурами, позволяя видеть узорчатую подкладку из серого шелка. Высокий, почти закрывающий горло воротник был оторочен мехом горного снежного барса, чья голова с янтарными глазами-бусинами служила массивной брошью на ее плече. Ее волосы, цвета коры старого дуба, были заплетены в тяжелую, сложную косу, коронуемую простой серебряной диадемой в виде стилизованных горных пиков. Ее лицо с высокими скулами и прямым носом не было красивым в привычном смысле, но в нем читалась такая непоколебимая уверенность и сила, что оно приковывало взгляд, как суровый, но величественный пейзаж. Рядом с ней, чуть выше, стоял ее супруг. Если Элоиза была елью, то он — скалой. Его плечи, казалось, несли невидимую тяжесть. Одет он был в камзол из дубленой оленьей кожи, украшенный замысловатыми тиснеными узорами и медными заклепками. Поверх — плащ из грубой шерсти темно-зеленого, почти лесного цвета, скрепленный на плече массивной фибулой в виде головы лося. Его лицо, обветренное и жесткое, с густыми бровями и спокойным, но бдительным взглядом, хранило следы суровых горных зим. Он не носил ни кружев, ни парчи, ни перьев на шляпе — лишь простой, но отточенный до блеска клинок у пояса. Их провод через зал был медленным, торжественным шествием двух ледников, плывущих по пестрому лугу. Шепоток изумления, смешанного со страхом и презрением, катился за ними волной. — Святые лики, взирайте! — прошипел юный граф Рохас, один из близнецов, испытующе оглядывая гигантов. — Эта... гора в юбке... это и есть герцогиня? А тот, что с ней? Ее оруженосец? Смотри, как он отстает на полшага, словно слуга! Его сестра, Изабелла, более сведущая в генеалогии, тихо, но отчетливо возразила, не сводя с гостей восхищенного взгляда: — Невежда, прикуси свой язык. Это ее супруг, рыцарь Ульрих. И отстает он не как слуга, а как скала, признающая главенство вершины. В Монтеверде не рождаются наследниками — ими становятся. Там умен не тот, у кого древняя кровь, а тот, чья сталь острее и воля крепче. Глава дома испытывает всех своих отпрысков — и дочерей, и сыновей — в искусстве слова, в тонкостях управления и, конечно, в ратном деле. Тот, кто выстоит, кто докажет свою силу, и наследует титул и земли. Герцогиня Элоиза не просто старшая дочь — она победительница в этой суровой игре. А он... — Изабелла кивнула в сторону молчаливого великана, — он не уродившийся принц, но горный орел, снизошедший до смертной по велению сердца. Он выбрал честь быть оплотом ее власти, «камнем в стене» ее рода, приняв ее имя как высшую награду. Это не позор. Это их мудрость. И, если верить слухам, именно его клинок добыл ей эти меха снежного барса, что лежат на ее плечах. Говорят, он неделю выслеживал того зверя в высочайших пиках, где воздух разрежен так, что и орлы не летают. Вот какая кровь будет течь в жилах твоей будущей королевы, братец. Подумай об этом, прежде чем бросать презрительные взгляды. Граф Рохас-младший фыркнул, но смолк, сгорая от стыда и любопытства. Тем временем, герольд, раздуваясь от важности, возгласил, заглушая гул: — Их сиятельства, герцогиня Элоиза фон Шталь, старшая дочь и наследница славного дома Шталь, и ее супруг, доблестный рыцарь Ульрих фон Шталь! Церемония началась. Она была медленным, выверенным до мельчайшего поклона ритуалом. Герцогиня Элоиза склонила голову перед дайсой — не глубокий, почтительный реверанс аурелийских дам, а короткий, исполненный собственного достоинства наклон, будто вершина, отдающая дань уважения другой вершине. Ее голос, когда она заговорила, был низким и звучным, подобным эху в ущелье. — Ваше Величество, Королева-Солнца Каталина. Его Величество, Король-Солнца Алонсо, да ниспошлет ему Небо скорейшее выздоровление. Благородные принцы и инфанта. От имени нашего повелителя, короля Берендара Серракора, и от всего сердца горного народа Монтеверде мы приносим вам наши наилучшие пожелания и надежду. Надежду на то, что многолетния стена непонимания между нашими державами рухнет, уступив место мосту, высеченному из камня взаимного уважения и общей выгоды... Она говорила долго, ее речь была полна аллегорий о скалах, орлах и незыблемости клятв, данных под звездным небом. Каждое ее слово было взвешено и отточено, как клинок. Каталина, неподвижная и холодная, как айсберг, внимала, и лишь легкое движение ее пальца на подлокотнике выдавало напряженный интерес. Наконец, настал кульминационный момент. Рыцарь Ульрих, до этого стоявший молча, словно грозный страж, сделал шаг вперед. В его мощных руках, привыкших сжимать рукоять меча, появился изящный футляр из темного, почти черного дерева, инкрустированный перламутром в виде тех же горных узоров. Элоиза приняла его из его рук с едва заметным кивком, полным глубочайшего доверия, и сама, обращаясь к Каталине, произнесла: — Ваше Величество, от имени его величества короля Берендара и наследного принца Леонардо, позвольте преподнести вам сей дар — дабы сияющий лик нашего принца смог предстать перед очами инфанты. Дабы она могла лицезреть того, кому, мы уповаем, суждено стать ее супругом и оплотом в грядущие годы. Футляр был вскрыт. Слуги, казалось, боялись дышать, извлекая небольшой, но искусно написанный портрет в золоченой раме из черного дерева. Они поднесли его к дайсе, и все взоры, как по мановению волшебной палочки, устремились на Марибель. Каталина наблюдала за дочерью с холодной, оценивающей непроницаемостью. Родриго с трудом скрывал скучающую зевоту. Томас, напротив, с напряженным вниманием следил за сестрой, читая малейшую тень на ее лице. Марибель сделала шаг вперед, словно ее толкнула невидимая рука долга. Ее пальцы, бледные и хрупкие, сжали складки платья так, что костяшки побелели. Она посмотрела на портрет, и по ее лицу, как по чистому пергаменту, пронеслась целая буря чувств. Сначала — леденящий страх перед неизвестностью, заставляющий сердце биться в горле. Затем — стремительное, непроизвольное облегчение. Никакого уродства, никакой звериной дикости. Перед ней был юноша с сильным, волевым лицом, резко очерченными скулами и упрямым подбородком. Темные волосы, пронзительные зелёные глаза, полные суровой сосредоточенности... Он был даже красив, но этой красоте было тесно в золоченой раме; ей требовались просторы, скалы и бури. И именно в этот миг облегчения на нее обрушилась новая, куда более страшная волна отчаяния. Теперь у нее не осталось даже этой соломинки — надежды на то, что жених окажется чудовищем, и брак расстроится сам собой. Теперь он был реальным, дышащим человеком с умным взглядом, и этот брак из кошмара превращался в неотвратимую, разумную судьбу. Ее взгляд, скользнув по холсту, невольно устремился куда-то вглубь зала, в тень у колонны, где стояла неподвижная, знакомая фигура. Всего на мгновение — но этого было достаточно, чтобы в ее душе что-то остро и болезненно сжалось. Теперь ей предстояло выйти замуж не за карикатуру, а за настоящего, могущественного принца, и это делало ее собственную, тайную надежду не просто несбыточной, но и кощунственной. В этот миг, когда ее мир рушился без грохота, в совершенной тишине, Леонора, стоявшая чуть позади, как ее тень и щит, наклонилась к самому уху кузины. Ее губы едва шевельнулись, и тихий, язвительный шепот, полный их особой, горькой близости, достиг лишь Марибель: — Ну что, сестрица, выдыхай. Похоже, твой суженый — не бородатый василиск, пожирающий невинных девиц на завтрак. Всего лишь... холодная глыба с претензией на корону. Согласись, смотреть на это лицо куда приятнее, чем на наш местный герб — вечно пьяного павлина, чье королевство простирается от будуара одной куртизанки до будуара другой. По крайней мере, у этого орла в глазах не блестит утреннее похмелье. Найдется ли в твоем сердце теплое местечко для этого ледяного гостя? Марибель не ответила, не посмотрела на нее. Но уголки ее губ, только что подрагивавшие от напряжения, дрогнули снова — на сей раз вымученно и криво, рождая не улыбку, а жалкую гримасу, в которой смешались нервная ирония, обреченность и благодарность за эту ядовитую, но такую необходимую сейчас поддержку. Судьба сделала свой ход, безжалостный и элегантный. Игра начиналась, и пешка, которую звали Марибель, наконец увидела короля, с которым ей предстояло идти. И от этого зрелища ей стало лишь безнадежнее.